Читать книгу "Роль армии в немецкой истории. Влияние армейской элиты на внутреннюю и внешнюю политику государства, 1640–1945 гг."

Период Бойена и конституционный кризис 1819 года

Реформаторы хорошо послужили своей стране, и, когда Наполеон был надежно заточен на острове Святой Елены и боевые действия наконец завершились, это признал король. В дополнение к встречающему их повсеместно народному преклонению Блюхер, Гнейзенау, Бойен, Грольман и другие получали формальные почести, денежное вознаграждение, соответствующее повышение в звании и почетные и ответственные государственные должности.

Дарование этих наград, однако, не могло скрыть того факта, что их отношения с королем были несколько натянутыми. Этот факт не сулил ничего хорошего для сохранения изменений, которые они произвели в прошлом, или для завершения их программы посредством базовой конституционной реформы.

Дело в том, что, даже выигрывая для короля битвы, реформаторы не слишком старались снискать расположение своего государя, ав 1814и 1815 годах их поведение часто его раздражало и пугало. Настаивание Блюхера и Гнейзенау на собственном военном плане во время межсоюзнического кризиса в феврале 1814 года, в конце концов, обернулось благом, однако жесткая манера, в которой они ратовали за свое дело, и их грубый отказ в нескольких случаях выполнять приказы Генерального штаба вызывали тревогу. Это смутно отдавало неподчинением и неприятно напомнило королю восстание Шилля в 1809 году, о чем он хотел забыть¹⁸¹.

Во время мирных переговоров в Вене их отношения ухудшились еще сильнее. Они резко раскритиковали процедуру переговоров и тактику прусских представителей – Бойен действительно по весьма пустячному поводу дрался в Вене на довольно глупой дуэли с Вильгельмом фон Гумбольдтом¹⁸², – и им явно претили заключенные территориальные договоренности. Исполненные националистического рвения, они отстаивали планы объединения Германии, в которых король заинтересован не был, или продвигали нереалистичные, по его мнению, планы прусской гегемонии в Северной Германии¹⁸³. Они не только настаивали на том, чтобы Пруссии дозволили аннексировать всю Саксонию, но и были готовы вести новую войну против Австрии, дабы обеспечить себе это территориальное приращение. Действительно, в конце 1814 года Гнейзенау, Бойен и Грольман подготовили планы подобной войны и утверждали, что Британия будет бездействовать, а Россия и Вюртемберг окажут активную помощь, в то время как прусская армия разрушит Австрию и перестроит Германию¹⁸⁴.

Эти фантазии грубо разбились вдребезги, когда в январе 1815 года Австрия заключила тайный союз с Францией и Великобританией, а два месяца спустя воинственность прусских солдат была отвлечена попыткой Наполеона вернуть себе власть. Но даже после кампании 1815 года и после того, как мирная конференция завершила работу, партия реформ продолжала создавать трудности. В ноябре, например, Блюхер категорически отказался подчиниться приказу об эвакуации из Франции, потому что он считал, что некоторые крепости должны быть сначала сданы Пруссии в качестве залога, и уступил он только после того, как Гарденберг официально пожаловался королю на его непокорство¹⁸⁵.

Против этих действий король возражал бы при любых обстоятельствах, однако у него имелся дополнительный повод для раздражения, поскольку они вызвали неблагоприятные отзывы за границей. В частности, с серьезным подозрением к прусской политике начали относиться австрийцы, и Фридрих фон Генц сообщал Меттерниху, что Пруссия явно стремится уничтожить австрийское влияние в Германии¹⁸⁶. Но Австрия была в этом не одинока. Поговаривали, что нездоровым влиянием прусских военных реформаторов был обеспокоен царь, якобы сказавший своим генералам: «Возможно, когда-нибудь нам придется прийти на помощь королю Пруссии против его армии»¹⁸⁷. Отношение Британии к Пруссии также стало холодно-сдержанным, а в декабре 1815 года Каслри писал своему посланнику в Берлин¹⁸⁸: «При всей этой приверженности и благодарном восхищении поведением этой страны [т. е. Пруссии] и ее армии в войне, я, признаться честно, смотрю на тенденции их политики с большим беспокойством. Несомненно, сегодня происходит сильное брожение во всем государственном устройстве, представления о правительстве господствуют крайне свободные, если не подлинно революционные принципы, а армия никоим образом не подчиняется гражданским властям».

Король не мог не чувствовать это растущее похолодание в других столицах. Гарденберг предупреждал его, что позиция армейских не укрепляет положения Пруссии, а поскольку Фридрих Вильгельм хотел сохранить уважение и дружбу своих собратьев-правителей, он стал все критичнее относиться к Гнейзенау и тем, кто разделял его взгляды. Еще до окончания военных кампаний он признался английскому военному наблюдателю, что Гнейзенау себе же во вред слишком умен, а его генерал-адъютант фон дем Кнезебек писал Поццо ди Борго в октябре 1815 года, что король обеспокоен влиянием на кабинет министров Гнейзенау и его соратников и полон решимости от них избавиться¹⁸⁹.

Эта перемена в настроении короля сыграла на руку всем тем, кто считал, что Штейн и Шарнхорст «принесли в страну революцию», и полагал, что гражданские и военные реформы приведут к разрушению монархии и к войне неимущих против имущих¹⁹⁰. Оппозиция эта существовала давно – так называемый Клуб Перпонхера, где встречались и критиковали идеи Шарнхорста такие люди, как Калькройт, Ягов и Йорк, был основан зимой 1807/08 года¹⁹¹, а «Христианско-Немецкое застольное общество» (Christlich-deutsche Tischgesellschaft), кружок офицеров, землевладельцев, профессионалов и литераторов, агитировал против всех реформ с 1811 года¹⁹² – но она никогда не имела заметного влияния. Теперь под руководством министра полиции принца Витгенштейна и герцога Карла фон Мекленбурга она стала брать верх.

Тем не менее торжество реакции было процессом постепенным. В 1814и 1815 годах положение реформаторов еще казалось прочным, а устойчивость реформ несомненной. В июне 1814 года, например, король не только закрепил административную реформу 1809 года, но и завершил объединение военного министерства. Двоичной структуре этого органа был положен конец, старые общий военный и военно-экономический департаменты были распущены, и создано единое объединенное министерство, в ведении которого находились все аспекты военного управления¹⁹³. Вдобавок, после того как Гнейзенау указал, что предпочитает полевое командование, военным министром король назначил Германа фон Бойена, ближайшего из всех реформаторов к Шарнхорсту.

Основная цель Бойена заключалась в том, чтобы окончательно закрепить дело своего бывшего начальника. Он понял, что в консервативных кругах созрело желание положить конец всеобщей воинской повинности после войны и вернуться к кантональной системе, отражавшей и поддерживавшей традиционную структуру общества. Князь Витгенштейн, не гнушавшийся прибегать к услугам своих полицейских агентов для шпионажа за новым военным министром, открыто утверждал, что «вооружать народ означает просто организовывать и способствовать оппозиции и недовольству»¹⁹⁴, и выступал как за отмену всеобщей воинской повинности, так и за упразднение ландвера. Бойен быстро развернул контрнаступление против этой кампании, и с помощью Грольмана, ныне начальника Генерального штаба и главы второго департамента военного министерства, ему удалось с ней справиться.

Летом 1814 года Бойен и Грольман разработали и убедили короля принять закон, который регулировал военную службу в Пруссии до 1860-х годов. Обнародованный в сентябре, этот новый закон о всеобщей воинской повинности (Wehrgesetz) провозглашал, что все пруссаки мужского пола, достигшие двадцатилетия, подлежат военной службе. Они будут последовательно зачислены на три года в постоянную армию, на два года в действующий резерв, на семь лет в первый набор ландвера, в период войны входящий в действующую армию, и на семь лет во второй набор ландвера, в период войны занимающий крепости и выполняющий обязанности по защите дома. Только в течение первых трех лет они будут служить непрерывно, но до достижения ими 39-летнего возраста они будут иметь четко определенный военный статус и призываться на краткосрочные периодические сборы, и даже после этого, во время чрезвычайного положения в стране, они обязаны служить в ландштурме. Реформаторы подсчитали, что, совмещая принцип универсальности с относительно коротким сроком службы в постоянной армии, Пруссия будет иметь армию в 500 000 человек, но в любой момент ей придется содержать всего 130 000 человек, находящихся на действительной службе¹⁹⁵.

После публикации этого закона исчезла последняя возможность возврата к кантональной системе с ее либеральными исключениями. Единственное послабление сделали в интересах высшего образования. Гарденберг и другие министры утверждали, что прерывание обучения молодых людей, направленного на профессии, науки или государственную службу, нанесет стране непоправимый вред, и Бойен с большой неохотой согласился на поправку, по которой молодые люди «из числа образованных классов, способных экипироваться и вооружиться, могут приниматься в егерские батальоны добровольцами, обязавшимися прослужить на военной службе один год (Einjahrig-Freiwillige) и по истечении двенадцати месяцев получающих освобождение». Этот аспект закона подвергался резкой и вполне обоснованной критике, в особенности в его первоначальной форме, когда решение о принадлежности к «образованным классам» разрешалось принимать командирам. Однако новый указ 1822 года предусматривал, что добровольцы будут приниматься только после сдачи экзамена в конце терции в гимназии [соответствует восьмому и девятому годам обучения в общеобразовательной школе. – Пер., и в таком виде институт добровольцев, обязавшихся прослужить на военной службе один год, просуществовал до 1918 года¹⁹⁶.

Закон Бойена также обеспечил сохранение ландвера, института, на который он возлагал самые большие надежды. В августе 1814 года на банкете после получения почетной степени в Берлинском университете Блюхер провозгласил тост за «счастливый союз воина и гражданского общества посредством ландвера»¹⁹⁷. Бойен с этими словами согласился. Если постоянная армия была предназначена для пробуждения воинственного духа в народе в целом, то ландвер, по его мнению, был призван обеспечить тесную связь между военными и гражданским обществом, предотвращая взаимную антипатию и обеспечивая продолжение концепции армии граждан¹⁹⁸. Поэтому Бойен, разрабатывая обнародованный в ноябре 1815 года закон о реорганизации ландвера, оговаривал, что, хотя на войне ландвер на бригадном уровне объединяется с регулярной армией, в мирное время он сохранит первоначальный характер народного ополчения, его подразделения будут иметь тесную связь с округом дислокации, а офицеры из числа состоятельных и умеющих повести за собой людей будут назначать окружными властями и избираться другими офицерами части, также их будут контролировать специальные инспекторы ландвера (Landwehrinspekteure), подчиненные военному министерству¹⁹⁹.

Успех Бойена в реализации и эффективной защите этой программы от жестких ударов разразившегося в 1817 году финансового кризиса²⁰⁰ привел в восторг реформаторов 1807–1808 годов – отставленного Штейна, обер-президента Шёна, Гнейзенау и Блюхера, оба на службе, но без должностей²⁰¹, а также Клаузевица, занявшегося работами по стратегии, которые его прославят. Вполне естественно, что теперь они удвоили усилия, дабы провести ту реформу, которой хотели увенчать свою деятельность, – фундаментальную конституционную реформу, призванную, как минимум, привести к писаной конституции и некоторой форме национального представительства. Это было заложено в военных реформах с самого начала. Партия реформ всегда занимала позицию, согласно которой обязанность военной службы должна уравновешиваться правом на некоторую долю участия в политике государства, и особенно Бойен всегда думал о реформированной армии как о школе для обучения людей умению нести гражданскую ответственность. Однако, пытаясь обеспечить политические реформы, способные открыть эру постепенного продвижения к представительным институтам, партия реформаторов столкнулась с противником, который оказался для них слишком силен, а их попытки ускорили полномасштабный конституционный кризис, положивший конец их влиянию в государстве и отдавший Пруссию в объятия реакции.

Возможно, что к несчастью, человеком, возглавившим борьбу за конституционную реформу, был Вильгельм фон Гумбольдт. Теперь, когда Штейн ушел с общественной арены, Гумбольдт был общепризнан как самый выдающийся государственный служащий Пруссии и самый просвещенный ум. В качестве министра культуры в период реформ он сыграл главную роль в основании Берлинского университета; на Венском конгрессе, несмотря на компанию знати, в которой он оказался, он продемонстрировал организаторский дар и прекрасное владение дипломатической техникой. Как политический философ он был известен своими явно либеральными взглядами и непоколебимой защитой писаной конституции, воплощавшей представительные институты и принцип ответственного министерства²⁰². В феврале 1819 года, когда Гумбольдта ввели в государственное министерство (Staatsministerium) и поручили заниматься провинциальными ландтагами и местным самоуправлением, многие считали, что грядет прогресс конституционной реформы. Так же считал и Бойен, который, несмотря на разногласия в Вене, стал одним из самых горячих поклонников Гумбольдта и приветствовал его приглашение на службу²⁰³.

Этим надеждам не суждено было сбыться. Каковы бы ни были его качества мыслителя, Гумбольдт не обладал талантами, необходимыми для того, чтобы справиться с запутанной политической ситуацией, в которой он оказался. Он проявил себя неумелым как в оценке политических реалий, так и в суждениях о людях. Он переоценил меру собственной власти и совершенно не понял хитрую тактику реакционной партии при дворе. А самое худшее – он отринул возможность оказывать влияние, которым, несомненно, обладал, ради вступления в яростную личную битву с канцлером Гарденбергом.

Конечно, отношение Гарденберга было двусмысленным²⁰⁴. Он не возражал против принятия конституции или учреждения национального представительного органа. Он действительно не раз выступал в защиту этих институтов. Но его главный интерес заключался в совершенствовании государственного управления, и он не желал рисковать шансами завершить это дело, занимая доктринерскую позицию в конституционном вопросе. Кроме того, он понимал, что любое фундаментальное конституционное изменение будет иметь широкомасштабные последствия в других германских государствах и, безусловно, повлияет на отношения Пруссии с Австрией. Это доказывало необходимость осторожности и очень тщательного рассмотрения дипломатических последствий.

Гумбольдт эту точку зрения не оценил.

Морально оскорбленный весьма беспорядочной личной жизнью Гарденберга, он, кажется, считал канцлера человеком, единственной серьезной целью которого в политике было оставаться у власти. Он не пытался договориться с Гарденбергом, а став активным членом государственного министерства в августе 1819 года, подверг резкой критике подготовленный Гарденбергом в том же месяце проект конституции и стремился настроить остальную часть министерства против него. Это обрадовало реакционных членов министерства, в особенности Витгенштейна, льстившего и ободрявшего Гумбольдта, зная, что они выиграют от последующего за этим беспорядка²⁰⁵.

Эта путаница достигла апогея в сентябре, когда после ряда бесед между Гарденбергом и Меттернихом в Теплице и Карлсбаде король объявил о приверженности Пруссии так называемым Карлсбадским декретам, призванным положить конец революционной агитации во всех германских государствах. Вряд ли можно сомневаться в том, что роль Гарденберга в этом была второстепенной и что король, напуганный бесчинствами студенческой корпорации (Bur-schenschaft) и убийством сумасшедшим студентом в марте драматурга Коцебу, при любых обстоятельствах настоял бы на соглашении²⁰⁶. Гумбольдт, однако, отказался это признать и начал полномасштабную атаку на Гарденберга как на автора капитуляции Пруссии. Его поддержали министр финансов Бейме и Бойен. Действительно, военный министр в язвительном меморандуме утверждал, что Карлсбадские декреты представляли собой неоправданное вмешательство в дела Пруссии и что подразумеваемый австро-прусский союз нереалистичен ввиду естественной антипатии двух держав и их непримиримых интересов в Германии²⁰⁷.

Наконец реакционная партия получила шанс, которого давно ждала. Гумбольдта они могли оставить на милость Гарденберга, потому что теперь канцлер был разъярен и решил сделать увольнение Гумбольдта условием своего собственного сохранения должности. Витгенштейн и его последователи сосредоточили свой огонь на Бойене. Они знали, что король всегда сомневался в военном министре, ибо, как написал в декабре 1819 года Клаузевиц, Бойен был «овощем, слишком связанным с грядкой Шарнхорста, чтобы вечно оставаться для него несколько более неподходящим на своем посту, чем любой другой человек»²⁰⁸. Им хватило проницательности понять, что нападки Бойена на Карлсбадские декреты еще больше подорвут доверие короля к нему, а потому они удвоили свои наскоки на новую военную конституцию и, в частности, на ландвер с очевидным намерением подтолкнуть Бойена к какой-нибудь новой неосмотрительности.

К 1819 году ландвер был очень уязвим для критики, поскольку за четыре года мира его эффективность резко упала. Первоначально предполагалось, что большая часть сил будет состоять из обученных солдат, служивших в линейной армии. Однако сохраняющаяся финансовая слабость государства наложила серьезные ограничения на численность линейной армии, и военные власти стали направлять новобранцев, которые не могли быть размещены в линейных полках, в резерв или в ландвер после очень короткого периода обучения. Более того, опять же по финансовым причинам, учения первого набора ландвера были сокращены с двух четырнадцатидневных периодов в год до одного, а учения второго набора полностью отменены. В то же время, по мере того как все большее число офицеров набиралось из добровольцев, чье обучение ограничивалось одним годом, также ухудшалось качество командования. Вполне естественно, что эти недостатки подготовки должны были с удручающей ясностью обнаружиться на ежегодных маневрах, как и произошло, например, осенью 1818 года.

Все это давало партии Витгенштейна дополнительный аргумент перед королем, который всегда был чувствителен к критике боеспособности своей армии. Они давно настаивали на том, что ландвер политически ненадежен, что он прибежище для диссидентов и заговорщиков и что его лидеры питают националистические устремления, которые вполне могут втянуть Пруссию в войну с другими германскими государствами²⁰⁹, и меморандум Бойена против Карлсбадских декретов, казалось, подтверждал, как минимум, последний из этих пунктов. Но военная несостоятельность ландвера позволяла им утверждать, что, если Пруссия окажется в состоянии войны, она не сможет защитить себя, а следовательно, пришло время королю подвергнуть ландвер более пристальному надзору. Возможно раздраженный союзом Бойена с Гумбольдтом, король согласился²¹⁰. В декабре 1819 года, в то самое время, когда конфликт Гарденберга с Гумбольдтом достиг апогея, король безапелляционно потребовал более тесного слияния между ландвером и линейной армией и коренной реорганизации, состоящей в расформировании тридцати четырех батальонов ландвера, в ликвидации имеющейся у ландвера системы отдельной инспекции, в назначении во все полевые командования регулярных линейных офицеров и включении шестнадцати бригад ландвера в линейные дивизии даже в мирное время²¹¹.

Реакция Бойена, как и надеялись охранители, была немедленной и бескомпромиссной. Он почувствовал, что королевский указ ознаменовал начало конца задуманного в 1814 году ландвера. Как только тот потеряет равенство статуса с линейной армией, он постепенно подчинится узкой дисциплине и непросвещенным политическим взглядам, всегда отличавшим регулярную армию и ее офицерский корпус, а прогресс, достигнутый на пути к примирению между армией и гражданским обществом, неизбежно будет обращен вспять. Не желая в этом участвовать, Бойен подал в отставку и, хотя король довольно вяло убеждал его остаться, настоял на своем уходе²¹². Его ближайший сподвижник Грольман сделал то же самое в краткой записке королю, в которой говорилось: «Ввиду сложившихся обстоятельств и гнетущих лет, пережитых мною с 1815 года, я вынужден подать в отставку»²¹³. По настоянию Гарденберга Гумбольдт и Бейме были уволены из государственного министерства. Партия реакции захватила власть, а последних реформаторов изгнали с государственных постов²¹⁴.