Читать книгу "Роль армии в немецкой истории. Влияние армейской элиты на внутреннюю и внешнюю политику государства, 1640–1945 гг."

Разумеется, иронично, что во время этого последнего срока полномочий человека, всю свою жизнь стремившегося примирить солдата и штатского, между военными и штатскими происходили более частые и более кровавые столкновения, чем когда-либо в предшествующей истории Пруссии. В 1844 году, например, весь Кёнигсберг был встревожен, когда молодой лейтенант Лейтольд обвинил местного адвоката в оскорблении величества, вызвал на дуэль и убил. Перед лицом широко распространенной агитации в офицерском корпусе за полную реабилитацию Лейтольда Бойен настаивал на соответствующем наказании. Однако он добился лишь частичного успеха, а его попытка успокоить вспыхнувший общественный дух в Кёнигсберге в любом случае была нейтрализована настоянием короля на личное вмешательство в дело. Когда горожане раскритиковали поведение местного гарнизона в целом, Фридрих Вильгельм обвинил их в нелояльности и надменно предупредил, что упорство в таком отношении приведет к тому, что он лишит их благосклонности²⁵⁷.

Кёнигсбергское дело было не лишено юмора, поскольку временами грозило перерасти в дебаты о праве королевских офицеров гулять в общественных парках. В последующие годы, однако, были куда более безобразные дела. В августе 1846 года во время ежегодного Мартинскирмеса в Кёльне вспыхнули серьезные беспорядки, когда полиция попыталась остановить шутки и демонстрации, которыми традиционно отмечали этот народный праздник. Для подавления беспорядков пришлось вызвать войска, и они действовали с завзятой жестокостью, вызвавшей всеобщее возмущение²⁵⁸. Число подобных происшествий увеличилось в связи с обострением экономического кризиса в середине 1840-х годов. В городах этот период был отмечен неуклонным развитием индустрии со всеми вытекающими отсюда социальными потрясениями, в то время как сельские районы испытали череду неурожаев, постоянное снижение заработной платы в сельском хозяйстве, высокую заболеваемость тифом и холерой. Ввиду явной неспособности или нежелания правительства сделать что-либо для облегчения этого положения безработные ремесленники и батраки предавались спорадическим, но воинственным демонстрациям. Муниципальная и сельская полиция обычно были не в состоянии контролировать их, а местные чиновники при первых признаках неприятностей все чаще вызывали войска. До 1847 года, кроме кёльнского дела, происходили ожесточенные бои между войсками и рабочими в большинстве гарнизонных городов и в ткацких округах Силезии²⁵⁹, и открытие объединенного законодательного собрания в 1847 году совпало с началом так называемого Картофельного восстания в Берлине, во время которого толпы, возмущенные высокими ценами на картофель, бунтовали и грабили в течение трех дней, пока порядок не был восстановлен Александровским полком, гвардейскими кирасирами и батальоном франконских войск, переброшенным в Берлин²⁶⁰. Это постоянное применение войск в полицейских целях сделало военную форму предметом ненависти рабочего класса, а армейские власти подпитывали эту народную антипатию, преднамеренно препятствуя любому братанию между войсками и гражданскими, и определенные промежутки времени спустя меняли дислокацию, дабы солдаты не испытывали глубокой привязанности к гарнизонному городу или его жителям, а значит, и сентиментальных угрызений совести, когда их просили применить против горожан мушкетный приклад или штык²⁶¹.

С началом 1848 года атмосфера оптимизма и надежды, окружавшая восшествие Фридриха Вильгельма IV на престол, полностью рассеялась. Настроенный на реформы средний класс потерял всякое доверие к своему правителю, избранным им министрам и армии, чьим злоупотреблениям он потворствовал. Городской и сельский рабочий класс давно пришел к выводу, что единственным ответом правительства на экономические бедствия является применение силы, чтобы продолжать не обращать на них внимания. Хотя очень немногие в правящем классе, казалось, осознавали надвигающуюся опасность, ситуация ухудшилась настолько, что продолжающаяся тупость со стороны правительства неизбежно привела бы к внутренним потрясениям радикальных масштабов. Тупость, однако, была товаром, которого у короля, его министров и его армейских военачальников имелось с избытком, как доказали мартовские события.

18-19 марта 1848 года

23 февраля 1848 года революция во Франции свергла правительство Луи Филиппа – событие, вызвавшее лихорадочное волнение по всей Германии и, в конце концов, за которым последовали аналогичные восстания во всех крупных столицах, включая Берлин. Ввиду широкого распространения революции в 1848 году некоторые прусские историки, в особенности симпатизировавшие Фридриху Вильгельму IV, утверждали, что ничто не могло предотвратить произошедшее в Берлине в марте²⁶². Этот тезис обладает большим преимуществом, заключающимся в том, что его невозможно опровергнуть, тем не менее он не слишком удовлетворителен. Тщательный обзор действий прусского правительства в течение трех недель между парижским и берлинским восстанием неотвратимо приводит к выводу, что независимо от того, была ли революция неизбежной или нет, люди, управлявшие Пруссией в этот критический час, сделали все, что в их силах, чтобы это было так. И особенно это относилось к наиболее высокопоставленным армейским офицерам, продемонстрировавшим ужасающую степень политической близорукости и военной некомпетентности.

Возможно, важнейшей характеристикой военного мышления после того, как были получены новости из Парижа, было упорное настаивание на том, что безжалостное применение военной силы – это единственное средство избежать повторения парижского опыта в Берлине. Хотя отдельные гражданские советники короля считали, что королю еще не поздно восстановить свое положение и немедленные уступки широко распространенным требованиям конституционной и социальной реформы положат конец вспыхивающим беспорядкам, ни один из вхожих к королю офицеров – кроме, может быть, военного губернатора Берлина генерала фон Пфюля, – не выражал ни малейшего сочувствия к этой точке зрения²⁶³.

Они утверждали, что беспорядки спровоцированы полчищами чужеземных революционеров и агентов иностранных держав – предположение явно ложное²⁶⁴, – и любые уступки будут настолько очевидным признаком слабости, что поставят под угрозу безопасность трона. В этих рассуждениях можно усмотреть желание форсировать дело. Некоторые из наиболее влиятельных военачальников, наверное, с нетерпением ждали начала стрельбы и опасались лишь, как бы что-нибудь не помешало битве. Такова, безусловно, была позиция королевского генерал-адъютанта Леопольда фон Герлаха, настаивавшего, что «единственный способ борьбы с революцией состоит в том, чтобы избегать любых уступок, и вместо ландтага надо созвать армию»²⁶⁵. Наверное, таковы же были взгляды принца Прусского, желавшего дать понять, что, как только войска выведут на улицы, им следует разрешить применять оружие, ибо «массы должны видеть, что они ничего не могут сделать против военных»²⁶⁶.

Больше всего солдаты боялись, что король может их подвести. Несолдатская осанка Фридриха Вильгельма, его неуклюжесть в седле и склонность подшучивать над собственными ошибками на военных смотрах уже давно раздражали их и заставляли подозревать, что ему не хватает достоинств своих предков²⁶⁷, а его февральский патент 1847 года – показавшийся столь неадекватным либералам – им представлялся революционным жестом, доказывающим политическую неблагонадежность короля. Генерал-лейтенант фон Притвиц – командовавший войсками во время берлинских беспорядков 1847 года и теперь, в начале марта, назначенный помощником добродушного военного губернатора Берлина – особенно опасался, как бы король не склонился к политическим уступкам. В беседах с королем Притвиц настаивал, во-первых, на скорейшем усилении берлинских гарнизонов и, во-вторых, на том, чтобы король и его семья уехали из города. Тем временем генерал в частном порядке приказал своим офицерам вести полные письменные записи о своих служебных обязанностях и собирать любые письменные материалы, «которые когда-нибудь предоставят точную и подробную информацию о событиях, которые все еще сокрыты в недрах будущего»²⁶⁸. Этот любопытный приказ явно предназначался для защиты армии от ответственности за любой донкихотский поступок со стороны королевского командующего, и это интересное свидетельство гложущего армию страха перед тем, что король может быть менее полон решимости защищать абсолютистскую систему прошлого, чем самая армия.

Этим опасениям военных имелось некое оправдание, ибо поведение короля было в высшей степени двусмысленным. На него явно произвел впечатление резкий рост политической агитации в столице – рост, связанный не только с новостями из Парижа, но и с такими событиями, как частичное закрытие завода Борзига и других фирм вследствие господствующей торговой депрессии²⁶⁹. Однако перед лицом растущих волнений в народе он не следовал четкой политической линии, а беспорядочно лавировал между предложениями министров и курсом, отстаиваемым военными советниками. Когда первые настаивали на необходимости ради успокоения общественного мнения либерального жеста, король продемонстрировал обычный талант проволочек, и когда наконец 6 марта он, казалось, уступил, то лишь затем, чтобы объявить, что решил одобрить право объединенного законодательного собрания собираться периодически – уступка, не удовлетворившая никого. С другой стороны, Фридрих Вильгельм отказался проводить политику полной непримиримости, к которой стремились военные. Он санкционировал вызов подкреплений из гарнизонов в Потсдаме, Франкфурте-на-Одере, Галле и Штеттине, но его не удалось убедить серьезно обсудить возможность боя в городе, отдать четкие приказы командирам относительно вспышки таких боев или прояснить запутанные отношения между военным губернатором Берлина, штаб-комендантом (генерал фон Дитфурт), командиром гвардейского корпуса и генералом фон Притвицем²⁷⁰. Не решился он и покинуть Берлин²⁷¹.

Это обдуманное уклонение от политики было приглашением к неприятностям. С одной стороны, город наполнялся войсками – преимущественно новобранцами из сельской местности под командованием честолюбивых молодых офицеров, горящих желанием преподать урок городским канальям, с другой стороны, политические митинги и демонстрации в поддержку далекоидущих конституционных и социальных изменений теперь стали повседневными. Учитывая такое соотношение сил, столкновения были вероятны, и теперь они были обеспечены действиями главы полиции Минутоли, чиновника, чей дар подстрекательства превосходил рассудительность. Полицейские силы Минутоли насчитывали всего 40 сержантов и 120 жандармов, и, хотя ему поручили организовать добровольческие вспомогательные силы – так называемую комиссию гражданской обороны (Burgerschutzkommission), – он сомневался в своей способности контролировать ситуацию и убедил короля, что армия должна получить полномочия поддерживать полицию и своим присутствием внушать страх низшим классам, чья наглость, по его утверждению, становится невыносимой²⁷². Согласие короля положило начало серии кровавых инцидентов, которые начались 13 марта и завершились генеральными сражениями 18 и 19 марта.

Одно лишь появление отрядов вооруженных сил на улицах пробуждало воспоминания о Фейерверковом бунте (Feuerwerkskrawall) 1835 года и Картофельном восстании 1847 года и служило разжиганию толпы. В то время как большинство публичных митингов берлинцев после парижского восстания проходили в умеренной и даже шутливой атмосфере, те, что шли под наблюдением войск, приобрели дух открытой враждебности по отношению к правительству. Толпа высмеивала марширующие колонны, оскорбляла отдельных солдат, а в некоторых случаях они подвергались нападениям. А войска, возбужденные этой всеобщей враждебностью, при всяком удобном случае начинали жестоко избивать оскорбляющих. 13 марта отряд кавалерии разогнал митинг на Унтер-ден-Линден, и толпу порубили шашками, что привело к незначительным потерям²⁷³, 14-го эскадрон гвардейцев начал бессмысленную атаку на десять гражданских лиц на Брюдерштрассе²⁷⁴, а 15 марта людей у Королевского дворца разогнала пехота, открыв огонь по толпе²⁷⁵. 16 марта было отмечено еще более серьезными столкновениями. Новую демонстрацию у Королевского дворца разогнала кавалерия, а серьезного кровопролития удалось избежать только благодаря личному вмешательству генерала фон Пфюля, отменившего приказ принца Прусского, разрешающий офицерам открывать огонь, если толпа не разойдется²⁷⁶. В этот же день в районе Оперного театра некоторые члены комиссии гражданской обороны – возможно, слишком впечатленные своей новой властью и красотой своих белых нарукавных повязок и дубинок – расправились с мирной толпой и, в свою очередь, подверглись нападению с ее стороны. Пока они в беспорядке отступали, на месте происшествия появился войсковой отряд под командованием капитана фон Козеля и произвел град выстрелов, в результате которого погибло несколько человек²⁷⁷. Новости об этом последнем инциденте распространились с поразительной быстротой, теперь ненависть к военным стала всеобщей, и, возможно, показательно, что первые попытки строительства баррикад были предприняты в тот же день.

Серьезность положения не могла ускользнуть от короля. Еще до первого кровопролития в Берлине он получал от провинциальных обер-президентов тревожные доклады, где говорилось, что они не отвечают за безопасность своих провинций, если правительство не предпримет каких-либо послаблений, и предлагали, как минимум, скорейший созыв законодательного собрания. 14 марта король решил последовать этому совету и созвать этот орган в конце апреля²⁷⁸. Однако резкое ухудшение положения в Берлине и полученные 16 марта ошеломляющие известия о том, что в Вене восстание и Меттерних бежал из города, убедили монарха пойти еще дальше. В результате замечательной перемены взглядов, вызвавшей негодование и отчаяние у принца Прусского и Леопольда фон Герлаха, он уполномочил министра Бодельшвинга²⁷⁹ подготовить указ, призванный удовлетворить политические требования подданных. В этом документе, подписанном Фридрихом Вильгельмом поздно ночью 17 марта, говорилось, что объединенное законодательное собрание соберется 2 апреля, а требования о расширении его полномочий, выдвинутые на предыдущем заседании, будут удовлетворены и король готов даровать народу конституцию. Фридрих Вильгельм также обратил внимание на большой интерес своих подданных к германскому вопросу, пообещав инициировать акты, ведущие к основательной реформе Германской конфедерации²⁸⁰, и в дополнительном заявлении он объявил об отмене всех цензурных ограничений на прессу²⁸¹.

Эти декларации были настолько всеобъемлющими, что затрагивали практически все выдвигавшиеся на политических митингах и демонстрациях требования, за одним существенным исключением. Ничего не было сказано о выводе войск из Берлина, чего, ввиду событий 16 марта, желали все жители города. По крайней мере один из помощников короля, губернатор Берлина генерал фон Пфюль, осознавал серьезность этого упущения и рекомендовал, чтобы провинциальные войска вернули в свои обычные гарнизоны, а местные контингенты временно отвели в казармы²⁸². Король не только не обратил на это внимания, но утром 18-го уступил желаниям некоторых своих наиболее реакционных наперсников, вроде генералов фон Альвенслебена и Рауха, и передал командование всеми войсками в Берлине от Пфюля генералу фон Притвицу²⁸³. Поэтому Фридрих Вильгельм несет большую часть ответственности за произошедшее днем 18 марта.

Конечно, кажется очевидным, что, если бы не присутствие военных, 18-е число было бы днем гражданского ликования и общей разрядки напряженности. Утром король принял делегацию городской магистратуры и муниципальных управлений других городов. Он объяснил им предстоящие уступки и милостиво принял их выражения облегчения и благодарности. Около двух часов дня указы, подписанные накануне вечером, были обнародованы и встречены с немедленным и всеобщим энтузиазмом. Огромная толпа, состоявшая как из рабочего класса, так и из представителей более зажиточных и солидных слоев общества, собралась у дворца и вошла на Шлоссплац с явным намерением отдать дань своему государю. После бедствий прошедшей недели Берлин, казалось, вот-вот охватит карнавальное настроение.

Однако, когда толпа вышла на Дворцовую площадь, генерал фон Притвиц, опасаясь за личную безопасность короля, встал во главе отряда кавалерии и медленно подъехал к толпе, приказав ей рассеяться. При виде мундиров радостное настроение демонстрантов сразу испарилось. Раздались угрожающие крики: «Военные, назад!», и толпа бросилась к лошадям. Именно в этот момент майор фон Фалькенштейн, увидев, что Притвиц окружен разгневанными горожанами, под свою ответственность приказал вывести на площадь две роты пехотного полка кайзера Франца. Когда они оказались участниками беспорядочной схватки, винтовки двух солдат в передней шеренге первой роты выстрелили либо из-за нервозности солдат, либо под напором толпы. На мгновение воцарилось молчание, а затем из толпы раздался вой: «Предательство!», за которым последовал нестройный залп войск. Несколько гражданских помощников короля и некоторые члены городского правительства, в ужасе наблюдавшие за происходящим из окон дворца, бросились на площадь и попытались восстановить порядок. Ни разъяренные горожане, ни уже окончательно вышедшие из себя войска их не слушали. Пехота мрачно и методично очистила площадь, но толпа отступила только для того, чтобы сообщить о происшествии остальной части города, и, прежде чем солдаты закончили работу, на всех основных подступах к замку были возведены баррикады. В городе вспыхнуло восстание²⁸⁴.

Первой реакцией на эти события армии, как солдат, так и офицеров, было, по-видимому, облегчение. Позднее Притвиц писал: «Чрезвычайно благотворно для солдат было ощущение, что они наконец стряхнули с себя бремя народной массы, что перед ними явный враг и что они испили чашу терпения до последней капли»²⁸⁵. Большинство высокопоставленных офицеров в королевском замке почувствовали облегчение, потому что начало боевых действий, казалось, упростило ситуацию. Теперь оставалось только убедить короля покинуть город, пока армия не завершит работу по восстановлению порядка. На встрече во дворце вскоре после инцидента на Дворцовой площади было предложено, чтобы король немедленно удалился в Потсдам. Офицер, который в течение нескольких месяцев пользовался полным доверием короля, ротмистр Эдвин фон Мантейфель, адъютант принца Альбрехта, возразил, сказав, что король, в конце концов, потомок Фридриха Великого, никогда не допустившего даже мысли о подобном отступлении. В этот момент генерал фон Тиле, близкий военный советник короля с 1840 года, повернулся к Мантейфелю и резко сказал: «Не лезьте сюда с вашими эмоциональными выступлениями. Во-первых, никто не знает, что сделал бы в таком случае Фридрих Великий, во-вторых, король вполне может быть потомком Фридриха Великого, не будучи им самим. Положение очень серьезное, и необходимо принять меры против Берлина, которые было бы совершенно неприлично проводить на глазах у короля и которые его сердце не позволит провести в его присутствии. При нынешнем положении вещей и ввиду характера (Individualitat) короля, он должен уйти и отдать приказ командующему генералу, уполномочив его самостоятельно и под свою ответственность безоговорочно навести в Берлине порядок»²⁸⁶.

Однако вскоре военные сделали два неприятных открытия. Во-первых, король не собирался ни покидать город, ни уступать всю власть военачальникам. На протяжении 18 и 19 марта он оставался во дворце, по большей части погруженный в потерянное оцепенение, однако время от времени собирая энергию и отдавая приказы, противоречащие военным планам. Во-вторых, армейские вожди с удивлением поняли, что восстановление порядка будет нелегким делом.

Сразу же после инцидента на Дворцовой площади войска выступили из дворца и других городских гарнизонов и приступили к разрушению баррикад и рассеиванию их защитников. Теоретически задача не должна была быть сложной. Бойцы на баррикадах были работниками физического труда, которыми по большей части руководили студенты, чей энтузиазм превышал военное мастерство. Они были плохо вооружены, часто у них не было ничего, кроме дубья и булыжников, а еще кроме двух маленьких и беспорядочных орудий, артиллерии. Баррикады были построены наспех и часто располагались в нестратегических точках, а сообщение между различными удерживаемыми горожанами опорными пунктами никогда не поддерживалось должным образом²⁸⁷. Однако и военные тоже страдали от серьезных недочетов. Как уже указывалось, большинство военных были новобранцами, и, хотя ими руководили опытные офицеры, командиры мало понимали, какие боевые действия им предстояло вести. В армейских уставах ничего не говорилось об уличных боях. В самом деле, только после того, как Кавеньяк подчинил Париж, а Виндишгрец отвоевал Вену, начали формулироваться теории о том, как правильно брать угловые дома, а относительные преимущества фронтальных и косых атак на баррикады обсуждались с научной точки зрения²⁸⁸. Сбитые с толку запутанностью городских улиц, постоянно обескураживаемые перестройкой баррикад в районах, которые, как им казалось, они очистили, и дезориентированные неортодоксальными снарядами, такими как металлические колпаки над дымовыми трубами и кипяток, летевшие им на головы с крыш, войска сочли свою задачу опасной и утомительной²⁸⁹. Помимо отдельных сражений вблизи различных мест постоянной дислокации, а также у Фридрихсбрюке и Кёльнише Ратхаус²⁹⁰, основные усилия Притвица были направлены от Кёнигплац на север вдоль Кёнигштрассе в направлении Александерплац. Его войскам потребовалось четыре часа, чтобы пробиться к пункту назначения этой последней цели, и, когда в 7:30 вечера в бою наступило затишье, достигнутый прогресс не очень обнадеживал.

Вечером 18-го Георг фон Винке, умеренный консерватор, возглавлявший оппозиционную партию в первом объединенном парламенте, отправился во дворец, чтобы призвать короля сделать все, что в его силах, для прекращения боевых действий. Он утверждал, что войска должны быть выведены, так как они устали, плохо снабжены и очень близки к полному разочарованию. «Что я должен делать?» – спросил король. «Что, если победит народ?» – ответил Винке²⁹¹. Это был тревожный вопрос, и король, несомненно, думал о нем в полночь, когда у него была длинная беседа с Притвицем. Генерал казался жертвой многих новых сомнений и страхов. Он объяснил, что его план состоял в том, чтобы захватить часть города и дождаться, как это повлияет на население. Однако он добавил, что, если восстание продлится более двух дней, его войска окажутся в явно невыгодном положении. Их недостаточно, чтобы захватить город улица за улицей, а новые подкрепления из-за пределов города не могли быть санкционированы, не ставя под угрозу безопасность других центров. Бойцы баррикад уже имели большое преимущество полного знакомства с местностью, а продление боевых действий приучит их к действиям под огнем. Притвиц процитировал французскую теорию, основанную на критике Мезоном поведения маршала Мармона в уличных боях в Париже в 1830 году, согласно которой за неспособностью подавить восстание в первые дни должен последовать вывод войск из города и начало блокады и осады. Он предположил, что правительству, возможно, придется действовать в соответствии с этим предписанием²⁹².

Это явно поразило короля. Потрясенный событиями дня, он пытался убедить себя, что все они были ужасной ошибкой и каким-то образом испарятся. В то же время он со страхом и трепетом ждал известий о подобных восстаниях и в других городах, известий, которые непременно поступят, если бой затянется. Кроме того, мысль о продолжающемся кровопролитии была полностью противна его гуманной природе, и нельзя было ожидать, что ему понравится план, который включал военные инвестиции в его столицу и систематическое превращение больших ее территорий в руины. Выслушав Притвица, Фридрих Вильгельм взял себя в руки и твердо приказал генералу не предпринимать никаких новых наступлений. Затем, удалившись в свой кабинет, король сел сочинять обращение «Дорогие мои берлинцы» – документ, который, как бы он ни свидетельствовал о стремлении автора к общественному миру, не мог не стать источником ожесточенных споров и почти не поддающейся описанию путаницы.

Если король хотел унять накал страстей своих подданных, то тон его обращения был для этой цели непригоден.

В нем не было ни признания вины, ни оправдания поведения его войск. Фридрих Вильгельм упрекал своих подданных за то, что они восстали против своего «короля и вернейшего друга». Он выражал убеждение, что «мятежные и наглые требования» и нарушение порядка были делом рук нескольких нарушителей спокойствия, «сброда негодяев, по большей части из-за границы». Он говорил о «победоносном продвижении его войск» – выражение, которое, учитывая факты, рисковало вызвать насмешки. С положительной стороны, однако, обращение содержало предложение, призванное склонить на свою сторону людей умеренных взглядов. Если горожане сровняют баррикады и пришлют к нему «людей настоящего старого берлинского духа», король пообещал вывести свои войска из города, за исключением сил, достаточных для защиты дворца, оружейной палаты, национального банка и некоторых других объектов²⁹³.

Рано утром 19 марта во дворце появились представители различных общественных групп и провели переговоры с королевскими министрами. В этих переговорах присутствовало некоторое количество взаимных обвинений, но, в конце концов, делегации приняли дух предложения короля и пообещали попытаться добиться устранения баррикад. По крайней мере, частичного успеха они добились, поскольку в середине утра во дворец пришло известие, что некоторые из уличных преград уже убраны. Именно в этот момент стала до боли очевидной двусмысленность королевского обращения. Как именно следовало осуществлять отступление? Должно ли оно быть – теперь, когда горожане продемонстрировали свою добрую волю – немедленным и всеобщим? Или частичным, чтобы войска координировали отход с постепенным устранением баррикад? Или должно быть некое начало отступления в ожидании окончательного и полного устранения баррикад? Король снова уединился и не давал разъясняющего приказа. В отсутствие такового генералы и королевские министры во дворце, в особенности Бодельшвинг, начали затяжную и ожесточенную перепалку, сделавшую четкие решения невозможными²⁹⁴.

В сложившихся обстоятельствах разъяснение королевского приказа пришлось делать Притвицу. Генерал лучше осознавал суровые реалии военной ситуации, спорщики во дворце, и кажется очевидным, что дебаты о различных методах отступления он рассматривал как академические. Утром 19 марта самым важным для Притвица вопросом был боевой дух его войск. Ночью ему уже пришлось приказать кавалерийским частям, оказавшимся плохо приспособленными к атакам на баррикады, отступить к Потсдаму, кроме того, из-за плохой дисциплины под огнем вывести из боя один батальон королевского и один – гвардейского полка²⁹⁵. Притвиц был уверен, что любое отступление усугубит общее чувство разочарования, а пока в городе будут сохраняться какие-либо крупные скопления войск, существует опасность общего падения морального духа. Конечно, нельзя было ожидать, что вооруженные силы будут стоять на Дворцовой площади, подвергаясь оскорблениям толпы, и не отомстят обидчикам, чего король явно не желал, или не начнут брататься с толпой, что было бы катастрофой²⁹⁶. Притвиц никогда не колебался в первоначальном убеждении, что если какое-либо отступление и необходимо, то это должно быть общее отступление из самого города. Следовательно, по мере того как неразбериха углублялась и связь между различными изолированными подразделениями становилась все хуже, генерал пресек хаос противоречивых распоряжений, исходящих из дворца, и приказал отрядам под его командованием вернуться в места постоянной дислокации. Провинциальным войскам приказали немедленно покинуть город, местным – отойти в казармы. Командующим этих последних, однако, было также разрешено уйти из города, если они не могли удерживать свои казармы, не прибегая к оружию, или если дисциплина их войск начинала хромать, и в следующие два дня эти офицеры воспользовались этим разрешением и вывели свои войска из столицы²⁹⁷.

Возможно, было бы слишком обвинять Притвица в «оппозиционном неповиновении»²⁹⁸ и в попытке заставить короля принять его план блокады и осады. Однако очевидно, что в своих приказах он больше заботился о безопасности и чести своих войск, чем о желаниях своего государя, которые он считал нереалистичными²⁹⁹. И совершенно ясно, что его приказы привели ход событий в Берлине к резкой и драматической развязке. Около полудня 19 марта королю сообщили не только о том, что войска покидают город, а арсенал и другие опорные пункты совершенно не защищены, но и о том, что сам дворец защищают всего два батальона силы недостаточной даже для удержания под контролем Дворцовой площади. «Но это невозможно!» – воскликнул король, с ужасом глядя на военных своего штаба. Состоялся поспешный обмен мнениями, в котором прослеживались явные признаки паники. Тогда Эдвин фон Мантейфель, в противоположность с высказанным им накануне мнением, призвал короля встать в ряды оставшихся войск и покинуть город вместе с ними. Он сказал, что путь к Бранденбургским воротам еще открыт, толпа застигнута врасплох и лишена руководства, а король убежит, чтобы прийти и сражаться на другой день. «Мантейфель, – проворчал кто-то, – какую ответственность вы на себя берете?» – «Полную ответственность перед Богом и людьми, – ответил ротмистр, – когда никто не может ничего посоветовать, а речь идет о безопасности короля»³⁰⁰. Совет Мантейфеля горячо оспорил граф Арним фон Бойценбург, которого король избрал главой нового назначенного в тот день министерства. «Сейчас было бы лучше довериться людям», – возразил Арним. Ни одному королю, покинувшему свою столицу, никогда не удавалось в нее вернуться. Мантейфель возразил, сославшись на случай с Генрихом IV, и споры продолжились. Было ясно, что король был впечатлен советом Мантейфеля³⁰¹. Однако он, как обычно, оказался неспособен действовать быстро, и, когда он наконец убедил себя в целесообразности отступления, было уже слишком поздно. Пришло сокрушительное известие, что Дворцовая площадь заполнена людьми, все пути к отступлению отрезаны, и толпа звала короля, чтобы он вышел и посмотрел на тела убитых накануне.