Текст книги "Королевы Привоза"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevy-privoza-158130.jpg)
Автор книги: Ирина Лобусова
Жанр: Исторические детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Наблюдать особо за каменными строениями не надо было, потому что в двух кварталах от площади находились каменные павильоны Старого базара, построенные по проекту Торичелли. Крестообразные ряды разделяли Старый базар на четыре площади: Черепенниковскую, Яловиковскую, Посоховскую и Шишмановскую.
Пятая же площадь, которой заканчивался Старый базар, Привозная, оставалась незастроенной – наличие больших каменных строений мешало скоплению гужевого транспорта, с которого производилась привозная торговля.
История собственно Привоза начинается с 1827 года, когда было принято решение строить на Привозной площади каменные павильоны для открытия рынка. Несколько каменных строений стали основой для постоянной торговли и потеснили гужевой транспорт, который очень скоро перестал быть основой Привоза. Крестьяне больше не хотели торговать с телег, а занимали места в новых, открытых павильонах из камня, торговать в которых было намного удобнее, чем в грязи под открытым небом.
В 1913 году по проекту архитектора Федора Нестурха на Привозе построили специальный Фруктовый пассаж. Он состоял из четырех двухэтажных корпусов, соединенных высокими арками с коваными воротами, на столбах которых были установлены литые чугунные вазы с фруктами.
Корпуса были расположены попарно двумя рядами, между ними оставался длинный и достаточно широкий двор. В отличие от классического пассажа, он не был покрыт остекленной кровлей. Под каждым корпусом во всю его длину были устроены подвалы, а на первых этажах – анфилада из десяти торговых помещений, которые впоследствии постоянно перестраивались и достраивались. Фруктовый пассаж стал самым значительным и красивым сооружением Привоза, и торговые места в нем стоили дороже.
Именно тогда в Одессе свирепствовала жестокая чума. Источником заразы были рынки. Поэтому городские власти приняли решение сжечь все строения на Привозной площади. А когда рынок будет сожжен, отстроить его заново. Так и сделали. После пожара на площади стали появляться каменные сооружения.
Привоз рос как на дрожжах. Товары на нем были дешевле, чем на остальных рынках в городе, больше было и покупателей, и продавцов. Здесь торговали представители разных национальностей, видимо, поэтому именно здесь зарождался неповторимый одесский язык, когда отвечают вопросом на вопрос, неправильно используют ударения и падежи, по-своему коверкают слова, но при этом отлично понимают друг друга…
Глава 7
Страшная находка на свалке за Привозом. Что придумал Васька Черняк. Начало еврейского погрома
![](i_007.png)
За рядами Фруктового пассажа и за дощатыми павильонами, построенными вплотную к бывшей Привозной площади, находилась одна точка, которую не удалось изменить за все прошедшие годы. Это место было чем-то вроде человеческой свалки, где собирались самые отпетые элементы Привоза. Люди валялись на земле среди мусора, сброшенного с подвод, да и под самими подводами, потому что совсем вплотную к этой своеобразной свалке располагалось единственное место на всем Привозе, где все еще можно было торговать с них. Места для торговли были там самыми дешевыми – из-за отвратительного соседства со свалкой, из-за вечной, ничем не перебиваемой вони и из-за тех, кто оккупировал эту грязную территорию. Это были последние очистки людской породы, вечный человеческий мусор в виде опустившихся пьяниц, бывших заключенных, ни к чему больше не способных, кроме как клянчить милостыню на рынках, инвалидов, больных чахоткой, спившихся биндюжников, постаревших уличных проституток – этого вечно пьяного отребья, пены человеческого мира, лишенного элементарной брезгливости и прочих человеческих чувств.
Все они спали на грудах мусора вперемешку с гниющими овощными отходами, тут же ели, отправляли физиологические потребности, пили вонючее пойло – паленую водку, купленную в забегаловке за углом, тут же рылись в сброшенных с подвод отходах, дрались за самые жирные куски, договаривались о преступлениях (подрезать кого-нибудь за бутылку водки, а за две – спалить дом) и обворовывали всех, кто проходил поблизости, в том числе и крестьян, торгующих совсем рядом с подвод.
Ни одна власть, бывшая в городе, не смогла уничтожить, очистить Привоз – эту человеческую клоаку. Это было самое вонючее место. И если забредал случайно на эту окраину приличный человек, то потом несколько часов подряд мучился от отвращения, от непреходящего чувства тошноты, не в силах проглотить ни куска пищи, ни сделать глотка воды – настолько сильными были пережитые эмоции.
Эти люди, опустившиеся на самое социальное дно, напоминали животных. И даже местные уголовники, члены уличных банд, брезговали принимать их в свои ряды, потому что, утратив все крупицы сознания и человеческого достоинства, они могли подвести в самый важный момент. Такое существо в рядах уличной банды в любой ситуации можно было считать неразорвавшейся бомбой, и ясно, что никакому главарю это не надо было.
Единственные, кто рисковал находиться рядом с человеческой свалкой, были жадные крестьяне, торгующие с подвод. Жадность всегда присутствовала в крестьянской крови. Не желая платить за места на самом Привозе (к примеру, за дощатый стол) и не зная знаменитой одесской пословицы «Жадность фраера сгубила», они становились рядом со свалкой, рискуя быть ограбленными, зараженными какой-нибудь гадостью или даже убитыми.
Главной мерой предосторожности было то, что в подводу набивалось до 10 человек, и лишь такая многочисленность торговцев отпугивала потенциальных нападающих.
В тот воскресный день место возле свалки, как обычно, было занято подводами, привезшими товар в Одессу. Было около четырех утра. В этот час угомонились все – и крестьяне с неплохой дневной выручкой, и босяки на свалке, полночи распивавшие свое пойло и горланящие блатные песни, исчезли и редкие прохожие, возвращавшиеся с ночных похождений и, чтобы сократить путь, рискнувшие пробежать мимо опасного места.
Было холодно. Над землей, чуть согретой лучами дневного весеннего солнца, поднимался дымчатый пар – свидетельство ночных холодов. Воздух в Одессе всегда был влажным. Разогретая дневным теплом, ночью влага поднималась в воздух, выходила на землю, как туман. И казалось, что все, находящееся на земле, покрыто дымчатым, сизым покрывалом.
Откинув снизу рогожу, внизу, под подводой, спали вперемешку все, кто привез в город товар, наверху, на самом товаре, для охраны оставляя самых отчаянных. От одной из подвод отделилась кряжистая фигура, закутанная в потертый тулуп, и направилась к куче мусорных отходов на самой границе свалки. Чуть зайдя за мусорную кучу, фигура принялась справлять малую нужду, в полусонном состоянии не глядя по сторонам и не замечая, как к куче мусора подошел шелудивый уличный старый пес, хромающий на заднюю лапу. При виде человека он издал гортанный, словно предупреждающий рык и отскочил в сторону, припадая на больную ногу.
– А чтоб тебя, тьфу ты! – замахнулся мужичонка на пса кулаком и, поплотней застегнув тулуп, собрался было бежать обратно к подводе, как вдруг…
Вдруг он увидел под кучей гниющих овощей что-то неестественно белое. Встретившись с человеком взглядом, пес, который все же не убежал, вдруг запрокинул голову вверх и утробно завыл страшным глухим воем, от которого по человеческой коже тут же побежали ледяные мурашки.
– Изыди, сатана! – Мужичонка перекрестился дрожащей рукой. Но любопытство – бич и движущая сила абсолютно всех сословий людей – все-таки заставило его двинуться вперед. Ногой он откинул отбросы, чтобы посмотреть, что за странный предмет находится в мусорной куче. Пес продолжал выть. Нагнувшись, мужичонка потянул предмет рукой – тот был твердый, неестественно ледяной на ощупь и достаточно тяжелый – чтобы его вытащить, потребовалось какое-то время.
И когда он вытащил на свет из кучи мусорных отходов то, за что уцепился, вопль его был слышен далеко, а старый пес, подскочив, бросился наутек со всех ног, забыв про больную лапу. Обитатели подвод вскочили, потирая сонные глаза, спросонок не понимая, что происходит.
Из кучи мусорных отходов мужичонка вытащил человеческую ногу. Переломанная в нескольких местах, как нога тряпичной или восковой куклы, она производила настолько страшное впечатление, что в первый момент даже трудно было понять, что произошло. В этом было что-то настолько жуткое, что даже обитатели свалки казались не столь пугающими. Особенно на рассвете, когда землю покрывал сизый туман, и все плавало вокруг в пугающей серой дымке…
Представители власти из большевиков-григорьевцев прибыли лишь к полудню. Судебный медик отвез ногу в анатомический театр, пообещав прислать письменные результаты осмотра.
Солдаты принялись осматривать всю свалку, для чего оцепили ее. Очень скоро еще в двух мусорных кучах обнаружили вторую ногу и остатки разрезанного на куски туловища.
Ситуация становилась серьезной. Было вызвано подкрепление. Обыск свалки продолжался до вечера. Стало темнеть. Бродяги зажгли костры. Солдаты продолжали обыскивать свалку, гоняя босяков с куч мусора.
Но самая страшная находка ждала полицейского следователя и проводящих обыск солдат в конце свалки, в самом отдаленном месте, где, тем не менее, горел костер, вокруг которого расселись несколько бродяг самого отвратительного вида. Когда солдаты подошли ближе, стало ясно, что бродяги что-то готовят на огне. Отчетливо чувствовался сладковатый запах жареного мяса.
Солдаты придвинулись вплотную и увидели, что на костре, нанизанные на самодельный вертел, жарились куски мяса, по форме напоминающие… женскую грудь. А один из бродяг, сидевших ближе всего к костру, обгладывал… человеческую руку.
Очевидцы потом рассказывали, что один из солдат-григорьевцев, совсем еще молоденький паренек, стал терять сознание, но его быстро подхватили стоявшие сзади.
Следствие проводить никто не стал. Бродяг, лакомившихся жареной человечиной, отвели в сторону и расстреляли без суда и следствия. Потом определили, что части трупа, найденные на свалке, принадлежат молодой женщине. Но остальные части тела так и не нашли.
По городу поползли страшные слухи. В убийствах почему-то обвинили бандитов с Молдаванки, промышляющих на Привозе. Масла в огонь подлил кто-то из солдат, брякнувших, что женщину явно убили на Привозе и что нужно искать место (лавку или стол), где разрубили труп и где могли остаться следы крови.
На Привозе тут же сформировали отряды самообороны, которые вместе с солдатами атамана Григорьева принялись заходить в каждый магазин, в каждую лавку, осматривать каждый стол. Привоз охватила самая настоящая паника. Никто не помнил, чтобы когда-либо здесь случались такие жуткие находки. И люди мучились страшным вопросом: кто убил, а главное – за что. Ответов не было, оставалось только, ради собственного спокойствия, обшаривать магазины, лавки и со странной, болезненной подозрительностью смотреть на всех.
Васька Черняк, грузчик с Привоза, которому с каждым месяцем давали все меньше работы из-за его беспробудного пьянства, проснулся в куче гниющих капустных отбросов в самом отвратительном расположении духа. Деньги кончились еще несколько месяцев назад, а в последние дни бывшие друзья почему-то стали отказываться поить его в долг. Воровать тоже не получалось. В маленьком кабачке на Запорожской Васька попытался отобрать кошелек у какого-то подгулявшего фраера. Но фраер был не так прост: ухватив Ваську за руку, он позвал своих друзей, и те так намяли ему бока, что он еле-еле унес ноги. Но неприятности на том не закончились.
Кабачок был под Гришкой Клювом – злобным, низкорослым выскочкой, совсем недавно влившимся в отряды могучей армии Японца. Клюв послал своих людей, и те чуть не поставили Ваську на ножи за то, что тот пытался шерстить в чужом кабаке, в чужом районе. В общем, едва от них отбился. Откупаться денег не было, пришлось пообещать на Запорожскую больше ни ногой. Репутация Васьки хорошо была известна за пределами Привоза, и никто не хотел видеть его в своей банде.
Черняк вообще с позором был изгнан из криминального мира – за то, что, напившись, он обворовал своих, а потом донес в полицию, что это сделал его подельщик. За два таких преступления не просто выгоняли из криминального мира, но и быстро ставили на ножи. Ваську даже не поставили – побрезговали. Но слава о нем разнеслась быстро, как воздух, и он стал изгоем. И если и воровал кое-как, то втихаря от бывших своих.
Накануне вечером Васька выпил меньше обычного, а потому проснулся с непривычно ясной головой. Всем нутром он почувствовал, что приближается неприятность, и что она очень серьезная.
Несколько месяцев назад Черняк умудрился взять деньги в рост у местного ростовщика Якова Кацмана, который обслуживал весь Привоз. Тот денег дал, причем на несколько месяцев, но заставил подписать какую-то бумажку, которую безграмотный Васька даже не мог прочитать. Деньги были нужны позарез, так что бумажку он подмахнул, поставив какую-то закорючку, и тут же об этом забыл.
Срок выплаты прошел месяц назад, и Кацман принялся требовать назад свои деньги. Васька пообещал сломать ему шею, побуянил немного под дверями лавки, но Кацман не угомонился. Он сказал, что пойдет с бумажкой к новым властям, и те посадят Ваську в тюрьму, потому что в бумажке так и было написано, что Кацман имеет право требовать деньги свои через суд. Черняк перепугался, поспрашивал людей, и те подтвердили: так, мол, и есть, и если Кацман записку в полицию отнесет, то Ваську заарестуют.
Идти договариваться с Кацманом нужно было сегодня, а договариваться было не с чем. Денег не было никаких, и перспектив получения – тоже никаких. А в тюрьму Ваське идти страсть как не хотелось. Он уже сидел в тюрьме, и это были самые худшие воспоминания.
Думая о свалившейся на него беде, Черняк принялся ходить по свалке, глядя себе под ноги, как будто пачка денег неизвестно как могла появиться в гниющем мусоре, как вдруг… Внимание Васьки привлекла большая плетеная корзина, прикрытая грязной тряпкой. Она стояла на самой границе свалки, за грудами мусора, и выглядела как-то странно.
Не долго думая, Черняк двинулся к корзине. Тряпка, ее закрывавшая, была в пятнах крови – он определил это сразу. Васька так много видел человеческой крови на своем веку, что ошибиться никак не мог. Лишенный абсолютно всех человеческих чувств, в том числе страха и отвращения, он одним движением руки отогнул тряпку, чтобы заглянуть в корзину. Но то, что там находилось, на миг пробило его какой-то нечеловеческой дрожью.
В корзине лежал мертвый голый младенец мужского пола, совсем крошечный, не старше нескольких дней от роду. Он был весь синий, а голова его была свернута набок.
Закрыв корзину тряпкой, Васька стал думать дальше.
План в его голове возник сразу, и был он вполне характерным для существа, абсолютно лишенного всех моральных и человеческих качеств, к тому же уже привыкшего предавать своих. Подхватив корзину, Черняк быстро направился к Привозу.
Поскольку стояло раннее утро, торговые ряды были еще закрыты – в такой час торговля еще не начинается. Быстро лавируя знакомыми проходами (Васька знал все ходы Привоза как свои пять пальцев), он вышел к лавке Кацмана, которая стояла в хорошем месте, возле Фруктового пассажа. Лавка была закрыта.
К дверям некоторых дощатых магазинчиковсрубов, которые строили на бывшей Привозной площади, а ныне на полноценном Привозе, вели несколько высоких ступенек – чтобы посетители могли не только очистить свои ноги от грязи, но и чувствовали себя более комфортно.
Сунув корзину с мертвым младенцем под ступеньки лавки Кацмана, Васька стал ждать своего часа.
Час этот пробил скоро. Спрятавшись у ближайших лавчонок, Черняк наблюдал, как старик Кацман, охая и кряхтя, опираясь на черную палку, прошкандыбал к своей ростовщической лавке и, тяжело поднявшись по ступенькам, осевшим под его весом, отпер дверь своим ключом.
Кацман не глянул на то, что могло находиться под ступеньками, – с чего бы? – он туда никогда не смотрел. Старик зашел в лавку, оставив раскрытой дверь, и занялся подсчетами в массивной конторской книге, лежащей на дощатом прилавке.
Подождав еще, Васька вышел из своего укрытия и, походив какое-то время туда-сюда, подобрался к говорливым бабам-торговкам, продававшим фрукты из больших корзин.
– Шо кругами колобродишь? – насупилась одна из них, не любившая Черняка. Впрочем, его мало кто любил.
– Да вот, вчера у Кацмана был… – Васька сделал многозначительную паузу, но торговка ее не поняла.
– Денег, шо ли, стащить хочешь, оборвыш проклятый? – упершись руками в бока, пошла она прямо на него. – А ну делай ноги отсюдова, бо щас як по шее наваляю, то зеньки твои поганые аж до поднебес повылазят!
– Да погоди ты собачиться! – примирительно сказал Васька. – Я ж говорю, был у Кацмана, занес ему денег. Видел у него кое-что… Я ж поделиться хочу.
– А шо ты такое видел? – Любопытство было страшной силой, и торговка вмиг забыла свою неприязнь.
– Да такое… Страшно стало. Кровь.
– Кровь?! – Глаза торговки округлились. – Да ты слышал за то, что народ по всему Привозу лавку со следами крови разыскивает? А ну пойдем!
– Да куда? – Васька изобразил испуг.
– К мужикам пойдем! – решительно заявила торговка и, велев соседке присмотреть за ее нехитрым товаром, решительно потащила его за собой.
Через час отряд вооруженных дубинами, вилами, лопатами мужиков, возглавляемый торговкой с Привоза, которая волокла за собой Ваську Черняка, появился у дверей лавки ростовщика Якова Кацмана.
– Вот оно… – Васька указал на край окровавленной тряпки, высовывающейся из-под ступеней, – вроде как оно… Кровь…
Кусок тряпки Васька сам предусмотрительно высунул наружу – как и все подлые по природе люди, он был очень предусмотрителен в деталях.
– Кровь! – завизжала торговка.
Корзину быстро извлекли на свет, открыли… Толпа разразилась гневными криками.
– Это он, жид проклятый, женщину порешил! На куски порезал и на свалку выбросил! Младенцев наших душат! Изверги некрещеные! – раздавалось в толпе.
– Люди добрые, да шо ж это на свете делается, – вдруг заголосила торговка, – младенцев наших християнских душать, шобы своим чертям в жертву приносить, а мы будем этих нехристей терпеть? Да шо ж це?
– А-а-а! – завопила толпа, – бей жида, бей!
Люди ворвались в лавку, выволокли на улицу ничего не понимающего несчастного старика и стали бить его дубинами, лопатами, не обращая никакого внимания на вопли. Через несколько минут все было кончено. Превращенное в кровавое месиво, тело ростовщика скорчилось в грязи. Лавка была разгромлена полностью и подожжена.
– Бей жидов! Они христианских младенцев убивают! – Дико вопя, толпа ринулась по Привозу, громя лавки, принадлежащие евреям. Через какое-то время появились солдаты атамана Григорьева, которые недавно вошли в город, но, узнав, в чем дело, тут же присоединились к погромщикам, подстрекая и без того разъяренную толпу.
Так начался страшный еврейский погром, который скоро перекинулся на беднейшие районы Одессы.
Глава 8
Еврейский погром. Смерть Софы. Появление Володи Сосновского. Отпор погромщикам
![](i_008.png)
Задыхаясь, Таня мчалась по улицам города, сопровождаемая воплями беснующейся толпы. Ей во что бы то ни стало было необходимо перехватить Цилю до того, как та придет на Привоз. И, зная ее обычный путь, Таня бежала изо всех сил.
Конфликт можно было предотвратить, вмешайся новая власть решительно и сильно. Но вдруг оказалось, что она, эта новая власть в лице солдат Григорьева, вооруженных какими-никакими штыками, откровенно симпатизирует погромщикам, и она не только не сделала попыток пресечь разбойные действия, но и стала подливать масла в огонь.
Разгромив лавку ростовщика Кацмана, толпа рассыпалась по Привозу, разрастаясь, как снежный ком. Вопли были совершенно безумны – и что евреи пьют кровь христианских младенцев, приносят их в жертву своим страшным богам, и что именно они совершили страшное убийство женщины, чье тело разрубили и выбросили на мусорной свалке, и прочая чушь. Полыхая яростным безумием, погромщики громили лавки, принадлежащие евреям, и по ходу убили еще двух человек, которые находились внутри лавок.
Если вначале погромщиков было с десяток человек, то очень скоро их стало не меньше сотни. Толпа разрослась невероятно, увеличившись за считаные секунды.
В тот злополучный день Таня пришла в лавку пораньше, чтобы произвести ревизию товара и сделать кое-какие подсчеты. Циля должна была прийти намного позже – за свою долгую беспорядочную жизнь на улице она отвыкла рано вставать.
Сначала Таня услышала крики, а глянув в окно, увидела женщину, которая бежала и страшно кричала. Волосы ее были растрепаны, лицо в крови. Она диким голосом вопила о том, что толпа разорвала старика Кацмана. Так Таня узнала о том, что начался еврейский погром.
Когда разъяренная толпа приблизилась к ее лавке, Таня выросла в дверях. На груди ее красовался массивный золотой крестик (к счастью, она нашла его среди товаров в лавке и быстро нацепила на себя).
Увидев Таню, часть погромщиков остановилась, другая же пошла дальше.
– Бей жидовку! Здесь жидовка торгует! – крикнул кто-то.
– Какая я тебе жидовка? – громко напустилась на него Таня. – Сам ты жид! Вы что, совсем очумели, на христианских людей бросаться? Вы что, жидовку в лицо отличить не можете?
– На ней крест… Право слово, робяты, гляньте, – загудели в толпе.
– Да с ней жидовка торгует! – выкрикнул кто-то. – Не слушай, бей!
– Это моя лавка! Здесь одна я торгую! Никого со мной нет! Можете зайти посмотреть! – Таня решительно стояла перед толпой, не выказывая ни малейших признаков тревоги и страха. И это подействовало. Толпа дрогнула, отступила. Особенно нападавших смущал крест на Таниной груди.
Кто-то продолжал что-то выкрикивать, но очень скоро погромщики отступили от магазина, рассеялись в разные стороны. Не чувствуя под собой ног, Таня зашла внутрь. Этот поступок – стоять перед разъяренной толпой – потребовал больше мужества, чем она думала. Вся спина ее взмокла от пота, а ноги дрожали так, что она не могла и шагу ступить. Но магазин был спасен, а все остальное не имело значения…
Таня вдруг подскочила на месте, ее словно ударило током: Циля! Вот-вот она придет сюда и угодит прямиком в эту толпу! И эта дикая толпа тут же растерзает ее!
Обезумев от ужаса. Таня быстро заперла лавку и бросилась прочь с Привоза. Она бежала так быстро, что у нее даже стало болеть в груди. Ото всех сторон доносились жуткие вопли, вокруг была ужасающая картина бессмысленных, жестоких убийств, разрушения, хаоса, человеческой смерти.
Дощатые лавки вспыхивали огнем, зажженным погромщиками, а в воздухе стоял густой, солоноватый, металлический запах свежепролитой крови.
Некоторым евреям удалось спастись. Толпа шла через весь Привоз, издавая страшный шум, и кое-кто из евреев успел бежать, заперев свои лавки. Но таких было мало.
Опьяневшие от пролитой крови, обезумевшие люди взламывали запоры и разбивали все, что находилось внутри. Лавку крушили полностью, уничтожая все, весь товар, а обломки поджигали. Страшные костры человеческой ненависти полыхали по всему Привозу.
Очень скоро погромщики прошли весь рынок и высыпали на улицы города. Никто не препятствовал им.
Таня увидела Цилю издалека. Веселая, в развевающемуся по-летнему шелковом платье, она шла почти вприпрыжку, что-то напевая себе под нос. В ее пышных вьющихся черных волосах, выглядывающих из-под распахнутого пальто, алела лента, красиво подчеркивающая яркую смоль ее волос и смуглость тонкого лица. Циля была воплощением весны. И никогда еще Таня не видела ее такой красивой. Здоровая, порядочная жизнь пошла ей на пользу – Циля расцвела, пополнела, кожа ее обрела здоровый, живой вид, налилась молодой силой, к тому же появился задорный, жизнерадостный блеск в глазах. Она выглядела теперь как счастливая девушка из приличной семьи, и никто не догадался бы, чем занималась Циля совсем недавно в своем черном прошлом.
У Тани мучительно сжалось сердце, и, задыхаясь, она побежала еще быстрей. Сзади уже были слышны вопли разъяренной толпы – совсем близко.
– Циля! – Таня закричала громко, с надрывом, изо всех сил: – Циля! Остановись, Циля!
Подруга услышала, удивленно повернула голову.
– Танюш, шо с тобой…
Таня налетела на нее как вихрь, едва не сбив с ног, затащила в ближайшую подворотню.
– Да ты чего? Шо такое происходит?
– Замолчи, глупая! Молчи!
Таня быстро обмотала голову Цили бабским пестрым платком, прихваченным из лавки. Затем так же быстро напялила на ее грудь дешевый серебряный крестик, взятый там же.
– Да шо ты делаешь… – вспыхнула Циля.
– Молчи! – Таня зажала ей рот ладонью. – Ради бога, молчи!
На улице появились первые погромщики – здоровенные пьяные мужики в расхристанных на груди рубахах. Они несли дубины, топоры, какие-то палки. Один тащил самую настоящую косу. С дубин и палок капала кровь.
Разгромив несколько винных лавчонок возле Привоза, погромщики успели восстановить свои силы спиртным, залившись буквально по уши вином и дешевой водкой. И винные пары только подкрепили их пыл. Они кричали свои жуткие лозунги бессвязными голосами, и лица их были красны, как кровь, капающая с дубин.
Глаза Цили расширились от ужаса. Она задрожала, стала белой как снег, и так, дрожа, вдруг схватилась за надетый Таней серебряный крестик – так утопающий изо всех сил хватается за веревку, сброшенную с берега.
– Молчи, – снова прошептала Таня, – ни звука. Молчи.
Погромщики остановились возле дома напротив. Там была булочная, за окнами которой вдруг появилось перепуганное старческое лицо в ермолке.
Разбив дубинами стеклянную витрину булочной, погромщики бросились внутрь. Они вытащили на улицу находящуюся в лавке еврейскую семью: совсем седого старика в ермолке с трясущимися руками, полную старуху, причитающую страшным голосом, молодую беременную женщину в черном платье и еще одну, прижимающую к себе грудного младенца.
Бросив свои жертвы в центр круга, образованного ими же самими, погромщики злорадно хохотали над полумертвыми от ужаса еврейками, лежащими на мостовой.
– Остановитесь… Люди добрые… что же вы делаете… – Старик раскинул руки, пошел вперед, но был тут же сбит с ног ударом мощной дубины, попавшей ему в висок. Неподвижное, скорченное тело уже замерло на мостовой, когда на него стали опускаться палки и вилы, превратившие его в кровавое месиво.
Старуха кричала страшнее всех. Ее крик на идиш словно простирался над всем городом, и был исполнен такой нечеловеческой муки, что его нельзя было слышать без чувства первобытного ужаса, леденящего кровь до самых глубин. Вонзив вилы в ее пышную не по возрасту грудь, старуху повалили на землю и стали колоть. Кололи долго. Может, погромщикам все еще продолжал слышаться ее крик, и они хотели от него избавиться. Может, ее крик вырвал у них мозг, и, не понимая, что происходит, они с тупой, дикой жестокостью просто хотели, чтобы его не стало…
Беременную ударили дубиной в живот. Она ойкнула только один раз, как-то еле слышно, по-детски, и тут же завалилась набок, в то время, как здоровенный мужик в распахнутой настежь красной рубахе, обнажившей мощную волосатую грудь, продолжал колотить ее дубиной, намеренно стараясь попасть в живот и в голову.
Но хуже всего обстояло с женщиной, державшей грудного младенца. Кто-то из толпы, такой же здоровенный детина, как и бóльшая часть погромщиков, вдруг выхватил ребенка из рук обезумевшей женщины и, изо всех сил размахнувшись, ударил его головкой о каменную стену… На глазах Тани и Цили на каменной стене осталось расплывающееся красное пятно.
Женщина бросилась на него, в глазах ее было безумие. Отбросив в сторону трупик ребенка, погромщик опрокинул ее навзничь мощным ударом кулака в лицо. А кто-то из толпы, выхватив вилы из трупа старухи, пригвоздил женщину к земле, после чего она неподвижно застыла, огромными, широко распахнутыми черными глазами уставясь в молчащее небо.
А внутри хрупкого строения булочной продолжался погром. Выворотили дверные рамы из петель, вывернули окна, раскрошили мебель на щепы, раздавили корзины со сдобой на брусчатке мостовой… И в воздухе, словно дополняя весь этот немыслимый ужас, вдруг повис сладкий, приторный запах ванили и свежей сдобы с сахаром, запах жизни…
Мука из разорванных корзин, высыпавшись на землю, смешивалась с кровью, окрашивая текущие ручейки в нежно-розовый, темнеющий на глазах цвет. И ручейки свежей крови стекали вниз, по камням, к ложбинкам и впадинкам в брусчатке, между трупов, лежащих возле разгромленной булочной.
Но наконец погромщики насытились ненавистью и кровью – тем более, что в булочной больше нечего было громить. Потрясая окровавленными орудиями смерти, они пошли вперед, продолжая издавать безумные вопли, оставляя после себя тягучий, тошнотворный запах спиртного и металлический, тяжелый, камнем застывающий в воздухе запах свежепролитой крови.
Улица казалась пустынной. По ней бродили только группы погромщиков, направляясь вниз по Запорожской.
– Идем, – Таня решительно взяла Цилю за руку, – мы должны выйти отсюда.
– Нет, – глаза Цили застыли, она неподвижно смотрела в одну точку и производила впечатление помешанной, – нет… я не выйду туда… нет…
– Пойми, если нас найдут здесь, поймут, что мы прячемся, тогда убьют обеих, – мягко, как ребенка, уговаривала ее Таня, – мы должны выйти и показать, что бояться нам нечего. У тебя на лбу не написано, что ты еврейка. Тем более, что на тебе крестик. Он сегодня меня спас.
– Нет… Не пойду…
– Ты забыла, что в доме Софа? – Таня резко тряхнула ее за плечи. – Мы должны ее спасти!
– Мама… – Циля вдруг заскулила, как маленький потерявшийся щенок, – мама…
– Ты пойдешь, – решительно взяв Цилю за руку, Таня потащила ее за собой, к выходу из подворотни. Они вышли на пустую улицу и быстро пошли вниз, не оглядываясь назад.
Через квартал они вышли на небольшую группу погромщиков, которые заворачивали из-за угла. Очевидно, они разгромили какой-то магазин: весь первый этаж двухэтажного здания был превращен в щепки, а на земле валялись трупы.
Таня и Циля замедлили шаг. Циля опустила голову, а Таня быстро перекрестилась на икону Спасителя, которую нес один из погромщиков.
– А ну проходите! – крикнул кто-то из толпы. – Нечего православным под ногами шастать, когда мы жидов бьем!
Повторять дважды было не нужно. Таня и Циля быстро прошмыгнули и, опустив головы, стали спускаться вниз по улице, изо всех сил спеша к дому, где жила Софа.
– Не узнали… – шепотом сказала Циля, все еще продолжая дрожать.
– Молчи, – зашипела Таня. Нервы ее были на пределе, и она сердилась на подругу за то, что ей понадобилось говорить лишнее, хотя это никто и не слышит.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?