Читать книгу "Улитка на склоне Фудзи"

– Возможно, я и дожил до сего дня лишь затем, чтобы исполнить свой сыновний долг, – ответил я. – Ведь вы мой отец, и, даже если вы будете болеть десять или двадцать лет, разве позволю я себе возроптать? Поправляйтесь же, и пусть ничто вас не тревожит.

На это отец сказал:

– Я и сам надеюсь выздороветь, но мне никогда еще не приходилось болеть столь тяжко, и трудно быть уверенным… Когда придет мне срок возродиться в ином мире, возьми в дом жену и не покидай этих мест. Обещай, что, когда я умру, ты не забудешь о моей просьбе.

Его милостивые слова, наверняка услышанные богами Неба и Земли, произвели глубокое впечатление на мою душу, да и то ведь не из камня она и не из дерева. Разве посмею я воспротивиться воле отца, даже если его не будет рядом?

– Не беспокойтесь, – утешал я его, и в конце концов он уснул.

День перешел в прохладный вечер. Примерно на пятую стражу отправлялся нарочный в Дзэнкодзи, но едва я сказал, что отец просит сахара, мачеха пришла в ярость и принялась осыпать меня бранными словами, мол, опять этот Исса требует сахар, а надобно еще подсчитать, во что обошелся нам весь предыдущий, да и что толку тратиться на умирающего! Слово за слово, разгорелась меж нами ссора. Может быть, у нее возникло подозрение, что отец отдает свой сахар мне, а я его ем? До чего же отвратителен мир страстей! Так, в конце концов, я ничего и не добился.

Ночью, не успело перевалить за первую половину часа Крысы, как у отца поднялся жар, и он стал просить холодной воды. Я двинулся было к колодцу за водой, но, очевидно запамятовав, что я давно уже не ребенок, отец заволновался: «Смотри, не упади в колодец!» Мать уже легла, но, услыхав его, снова разъярилась: «Вот еще сокровище! Папенькин сынок!»

Она была в такой ярости, что волосы встали на ее голове дыбом, глаза побелели, казалось, еще немного – и она превратится в огромную змею.

19-й день

До сих пор по утрам отец всегда пребывал в добродушном расположении духа, всем улыбался, а сегодня не пожелал даже выпить целебного отвара. Лицо его утратило ту свежесть, которая раньше внушала мне надежду. Днем он тоже был не совсем такой, каким я привык его видеть, – не маялся и не просил: «Потри здесь, разомни там», – а только тихонько дремал, словно положенный на бок деревянный Будда. Кто-то сказал, что, после того как бог болезни покинет больного, тот может дня три, а то и четыре беспробудно спать, не принимая никакой пищи, в этом, дескать, нет ничего страшного.

Я так мечтал о чудесном исцелении отца, что эти слова вдохнули в меня новую надежду, и я стал уповать на благоприятный исход, теша себя мыслью, что заботы мои увенчались успехом.

Ночью, кажется снова на пятую стражу, когда в доме все затихли, и даже я, измученный многодневным бдением, на некоторое время не то чтобы задремал, но забылся, преклонив голову на изголовье, отец неожиданно открыл глаза и сказал:

– Пойдем, пойдем, веди же меня…

– Но куда же вы хотите идти? – спросил я, а он громко закричал прежним своим голосом, какой был у него до болезни:

– С чистым сердцем в землю обетованную, к которой устремлены мои чаяния и надежды…

Я подумал: «Не к добру эти слова», – но потом, решив, что, должно быть, он просто бредит, немного успокоился. «Пойдем, пойдем же!» – твердил он, и я сделал вид, будто поднимаю его, а он продолжал повторять: «Ну же, ну же, пойдем…»

Тогда я тоже несколько раз сказал: «Хорошо, хорошо, пойдем», – и он успокоился и тихо уснул. Позже, размышляя об этом, я понял, что это были его последние, прощальные слова.

20-й день

Жар у отца все усиливается. Утром он немного поел, но после полудня ему стало хуже, он сделался очень бледен, лежал с полузакрытыми глазами, губы все время шевелились, словно он силился что-то сказать, в горле при каждом вдохе и выдохе клокотало, казалось, мокрота вот-вот задушит его. Но постепенно даже эти жизненные проявления исчезли, и, когда проникшие в окно солнечные лучи напомнили о приближении часа Овцы, больной уже никого не узнавал и стало ясно, что надеяться не на что. Ах, как бы я желал хоть один только раз еще увидеть отца здоровым! И жизни бы не пожалел за это. Кажется, совсем недавно еще он просил есть, а я отказывал ему, говоря: «Это вам повредит». Теперь же ему не поможет даже искусство Дживаки и Бянь Цяо*, даже небесные боги и те бессильны помочь ему. Да, только и остается, что взывать к будде Амиде.

 
От спящего отца
Сегодня мух отгоняю
В последний раз.
 

День преклонился к вечеру, но никаких перемен. Единственное, что я могу, – это смачивать ему губы водой из чашки, стоящей у изголовья, – без особого, впрочем, толка. Двадцатидневная луна освещает спальню, соседи давно спят. Вот вдалеке звонко прокричал петух, и тут отец стал хрипеть и задыхаться. Очевидно, мокрота, которая давно уже внушала мне такие опасения, забила ему горло. Увы, сколь тонка эта драгоценная нить! Возможно, знай я средство против мокроты… Но увы, я не Хуа То* и тайные приемы врачевания мне неведомы. Все усилия тщетны, мне остается лишь ждать, и как же это тяжело, как горько! Боги Неба и Земли – и они не сжалились надо мной, ночь быстро светлела, и уже в час Зайца дыхание отца прервалось, он словно уснул. В отчаянии я цеплялся за его бездыханное тело и просил: «Если это сон, пусть я побыстрее проснусь!» Но во сне ли, наяву ли, у меня было такое чувство, будто в кромешной тьме я лишился единственного фонаря, и, когда забрезжил рассвет, последняя надежда оставила меня. В этом мире блужданий все так: непрочные весенние цветы опадают, свеваемые ветром, и тучи скрывают осеннюю луну. А о людях и говорить нечего: все рождающиеся неизбежно умирают, всем встретившимся грозит разлука! Каждому – одному раньше, другому позже – суждено пройти по этой дороге, и только лишенный разума мог не видеть, что отец приблизился к последнему пределу. Домочадцы, даже те из них, кто совсем недавно еще бранил отца, ссорился с ним, цеплялись за его тело и проливали горькие слезы. Голоса, произносящие молитвы Будде, то и дело прерывались, и я впервые понял, что обет «стареть вместе и найти последнее прибежище в одной пещере»* еще не исчерпан.

21-й день

Монахов решили пригласить из Сиодзаки – деревеньки за девять ри отсюда, поэтому похороны назначены на завтра. Дом полон родственников, все заняты изготовлением бумажных цветов, хлопоты помогают отвлечься от горя. Солнце уже скрылось за стеной, горный петух, возвещающий вечер, улетел к западным горам, над головами собравшихся плывет звон вечерних колоколов, напоминающих о бренности всего мирского. Вечер и без того печален, а когда толпившиеся здесь днем люди расходятся кто куда, и дом погружается во мрак, становится еще тоскливее.

Нынешняя ночь – последняя, ибо пришла истинная разлука. От этой мысли сердце мое сжалось, я лег рядом с бездыханным телом и, воспользовавшись тем, что на время прекратили воскуривать благовония, не отрываясь, вглядывался в неподвижное лицо. Еще позавчера утром отец смеялся, говорил со мной о прошлом и будущем, а сегодня превратился в безмолвный труп. Подумать только, что позавчера я в последний раз видел его улыбающееся лицо! Несмотря на постоянно снедающий его недуг, по утрам отец всегда чувствовал себя немного бодрее, а потому даже короткие ночи Пятой луны казались ему бесконечными, и он с нетерпением ждал рассвета. Вслед за ним и я досадовал на колокол, ругал петухов и не мог дождаться утра. Но нынешний рассвет навсегда разлучит меня с отцом, одна мысль о предстоящем расставании повергает меня в отчаяние. Кромешный мрак воцарился в моей душе, и, будь я один в спальне, я бы вовсе не отрывал глаз от мертвого лица, всю ночь проливая кровавые слезы. Однако ночь, всегда казавшаяся мне такой длинной, на этот раз очень быстро сменилась рассветом.

22-й день

Утром собрались все близкие, мы положили умершего во гроб, и теперь даже его мертвые черты стали воспоминанием. Увы, таков удел нашего печального, жестокого мира. Я был первенцем, но уж видно такое у меня предопределение – не мог я быть рядом с отцом, не мог прислуживать ему. И вовсе не потому, что любил азартные игры или предавался пустым утехам, бездумно растрачивая отцовское состояние. Быть может, я оклеветал кого-то в предыдущем рождении, и в наказание за это Небеса дали мне плохой характер? Так или иначе, как бы усердно ни старался я исполнять свой сыновний долг, мои усилия лишь пробуждали демонов ревности в сердцах окружающих, и мир в доме не устанавливался даже на самое краткое, не больше промежутка между рогами олененка, мгновение.

В конце концов, отец настоял на том, чтобы я покинул родной дом, и большего горя не знал я в своей жизни. Когда забрезжил рассвет моего четырнадцатилетия, я уныло вышел за ворота, и отец проводил меня до Мурэ. «Не ешь запретного, не давай людям повода дурно помыслить о тебе. Возвращайся домой веселым и здоровым», – сказал он мне на прощанье, и от этих ласковых слов слезы невольно навернулись у меня на глазах, однако я сдержал их, подумав, что подобное малодушие может навлечь на меня насмешки случайных попутчиков, не говоря уже о том, что и отец сочтет меня жалким слабаком. И вот я стал скитальцем и бродил по разным провинциям. На востоке любовался луной над Мацусима и Кисаката, на западе – бормотал стихи о цветах в Ёсино и Хацусэ. Все в мире мимолетно – вспыхнет молния, и нет ее. Возможно, я бы так и влачил дни, бродя от одной горы к другой, от одного залива к другому, ночлег обретая то здесь, то там, пока на виски мне не лег бы иней. Я мог бы оказаться вдруг в далеких горах, призрачных, словно дерево-метла*, или в глухом, никому не ведомом селении, сокрытом от глаз людских, словно засыпанное землею бревно. Я мог никогда и не узнать о том, что отец мой приблизился к последнему сроку. Но по странной прихоти судьбы я вернулся в родную деревню незадолго до того, как он заболел, и ходил за ним до самого конца. Видно, мы и в самом деле связаны неразрывными узами. Может быть, меня привел домой потрясающе стремительный бог Сува*. Так или иначе, в моей жизни нет ничего, что я почитал бы большей заслугой.

К часу Обезьяны* дождь, давно уже стучавший по листьям деревьев, ненадолго прекратился, и стало ясно. Висящие на траве капли заиграли в слабых лучах заходящего солнца.

Тут наконец появились монахи из Сиодзаки, настало время погребальных обрядов. Женщины, связанные с отцом родственными узами, набросив на плечи белые покрывала из священных волокон, шли по траве, блестевшей от росы. Они рыдали в голос, словно летние цикады, в плаче обретая утешение.

Я пытался скрыть свою безмолвную, напоминающую о цветах керрии тоску*, но сдерживать слезы было невозможно. Путь наш был недолог, очень скоро мы опустили гроб на покрытый травою холм, и в тот миг я ощутил, как последние силы покидают меня, словно призрак, словно сновидение, даже руки, когда-то ловко растиравшие лекарственные травы, повисли, лишившись вдруг жизненных сил. Под голоса монахов, поющих: «Да воздастся по обету…» – гроб обратился в дым. Все в этом мире преходяще и подвержено переменам.

23-й день

На рассвете мы отправились в Адасино собирать прах. Каждый сделал себе палочки из веток дерева цуги*. К утру дым от останков рассеялся, и не осталось ничего, только ветер уныло свистел в соснах. Когда-то в один из вечеров Третьей луны мы с отцом отпраздновали нашу встречу чаркой вина. Нынче же утром мы расстались, и, скорбя, собираю я белые кости. В этом мире радость, гнев, печаль, утехи – словно нити, скрученные в единый жгут. Встретившиеся обречены на разлуку. Вроде бы я должен это понимать, но до сих пор я жил, зная, что всегда могу вернуться в родную деревню и найти поддержку у отца, а в ком мне искать опоры теперь? У меня нет ни жены, ни детей, которые влекли бы к себе мое сердце, я один как перст, все вокруг более зыбко, чем пена на воде, но хотя, жизнь моя тщетна, как подхваченная ветром пылинка, трудно все же перерезать эту драгоценную нить.

 
Я пока еще жив,
И падают с листьев росинки
На платье мое.
 

Днем пришли люди, чтобы помочь мне, занимали меня разговорами, и я на время будто бы забыл о своем горе. К вечеру же все разошлись, а я, засветив фонарь, долго с любовью смотрел на то место, где раньше лежал отец.

В какой-то миг мне даже почудилось, что я просто охраняю его сон и жду пробуждения. Измученное недугом лицо отца постоянно стоит перед моим мысленным взором, в ушах звучит его голос. Стоит мне задремать, как он является мне во сне, когда же я бодрствую, его образ тоже со мной.

 
Ночь за ночью
Как же мучили бедного
Блохи да комары!
 

Бегущей воде не дано повернуть вспять, искре никогда не вернуться в огниво. Я знаю, что тщетно пенять на судьбу, но попробуйте представить себе, что чувствует человек, которого покинули все, кто был с ним связан. Ему так же тяжко, как изгнаннику, тоскующему на чужбине. Вряд ли кто-нибудь останется равнодушным к горю беспомощного сироты Иссы.

28-й день

Настал первый седьмой день*, и я сказал домашним: «Отец, когда был жив, велел мне жениться и остаться дома». Но одни сделали вид, будто ничего не слышали, другие прикинулись глухими. Мне противна одна мысль о том, что эти глупые люди, в полной мере наделенные всеми шестью желаниями, снова до покраснения лиц примутся спорить – следовать ли воле покойного или нет. Да и что зазорного, если, снова став плывущим облаком или текущей водой, я буду искать приют в скалистых ущельях или в лесной чаще, всюду, куда занесет меня судьба, если мне снова придется дрожать от ветра, мокнуть под дождем? Но если я уйду, не сказав им ни единого слова, я нарушу последнюю волю отца.

Как ни плох камень, но коли не ударишь по нему, огонь не возникнет, и даже разбитый колокол зазвонит, стоит только стукнуть по нему посильнее. Таков всеобщий удел Поднебесной. Вот и получается, что, уйдя и все бросив, я нарушу завет отца, а начав переговоры о разделе владений, поступлю согласно его воле.

В конце концов, я решил, что лучше всего положиться на мнение старейшин.

Так закончился этот день.

 
Был бы он жив,
Вместе бы утром смотрели
На зеленые эти поля.
 

Моя весна
Фрагменты

В давние времена в монастыре Фукодзи, в провинции Танго, жил почтенный монах, единственно о Чистой земле* и помышлявший. Однажды, когда по всей Поднебесной люди, предпраздничным возбуждением охваченные, готовились к встрече Нового года, он, решив: «Чем я хуже других?» – в последний день Двенадцатой луны написал письмо, вручил его мальчику-монаху, который ему прислуживал, и, повелев: «Завтра утром сделаешь так вот и так», – поместил мальчика на ночь в главном храме.

Утром мальчик-монах пробудился с первыми петухами, когда во всех уголках храма было еще темно, и, как ему было велено, постучал – тук-тук – в главные ворота. Когда же спросили его: «Кто там?» – ответил: «Новогодний посланец будды Амиды из Западной земли».

Не успел он договорить, как почтенный монах, пританцовывая, выскочил босиком из своей кельи, распахнул влево-вправо створки ворот, затем, благоговейно склонившись перед мальчиком, провел его на почетнейшее место и, приняв письмо, прочел вслух: «Мир ваш полон страданий всяческих, а посему должно тебе поскорее переселиться в мою землю, бодхисаттвы готовы встретить тебя».

Едва дочитав, почтенный монах залился слезами. Сам все задумав и осуществив, теперь сам же и предавался печали, выжимал рукава новогоднего платья и, глядя на падающие капли, встречал новую весну. Можно было подумать, что он повредился в уме, но разве не таков должен быть высший итог новогодних благопожеланий человека, вступившего на путь, указанный Буддой, и проповедующего простым людям тщетность мирских упований?

Мы же поступаем по-иному и, проходя по миру, погрязшему в суете, все равно желаем друг другу уподобиться черепахам и журавлям*. Право, пожелания наши сродни бормотанию нищих, которые просят подаяние, суля за это избавление от всех несчастий. Потому-то я и не ставлю сосновых веток у ворот своего дома, не очищаю от копоти стены его, ибо что этот дом, как ни собранный старьевщиком мусор, – подует ветер, и его не станет… И как ни извилиста эта горная тропа, заваленная снегом, я и этой весной, во всем полагаясь на тебя, выхожу тебе навстречу, о Амида:

 
Пусть радостей будет
Не много, не мало – в меру,
Моя весна.
 

Ставя отдельный столик для девочки, родившейся на Пятую луну этого года:

 
Смейся, резвись,
Второй год начинаем отсчитывать
Нынешним утром.
 

1-й день Первой луны 2-го года Бунсэй*. Поскольку не было слуги, назначенного новогодним распорядителем:

 
Раньше всех
Новой водой окропила себя
Сегодня ворона.
 

Водные потоки окрашиваются в цвета весны

 
Черепаха,
Не начать ли и ей возвещать часы
Под весенней луной?
 

* * *

 
Луна в горах
Льет свой свет благосклонно
На крадущих цветы.
 

Перед храмом Дзэнкодзи

 
На чумазых котят
Похожи сережки ивы.
А ведь тоже цветы!
 

* * *

 
«Вишни, вишни цветут!» —
И об этих старых деревьях
Пели когда-то.
 

* * *

 
На вишни взглянуть
Идут старики, подолы
За пояс заткнув.
 

* * *

 
Домик в глуши.
Кошку и ту прижигают моксой.
Вторая луна.
 

* * *

 
Какая бабочка!
Неужто она родилась
В этом бурьяне?
 

* * *

 
Рисовые поля —
Украшение бедной хижины —
Зазеленели.
 

* * *

 
Под сенью цветов,
Даже последний бедняк не будет
Гостем незваным.
 

На Пятнадцатый день Второй луны*

 
Снова цветут
Эти цветы-надоеды.
Спящий Будда.
 

* * *

 
Будда изволит
Почивать, а тут этот шум —
Деньги, цветы…
 

* * *

 
Котенок,
Расшалившись, качается на весах,
Ломает камелии.
 

Тамагава

 
Куски полотна —
Словно мало весенней дымки —
Колышатся на ветру.
 

В монастыре Мёсэндзи был мальчик-послушник по имени Такамару. В нынешнем году ему исполнилось одиннадцать. Так вот, этот мальчик на Седьмой день Третьей луны, воспользовавшись тем, что погода стоит теплая и ясная, отправился в Араисака; сопровождал его монах по имени Канрё, человек крепкого телосложения, грубый и сильный. В Араисака собирали они омежник, пастушью сумку и другие травы, как вдруг с горы Иидзуна налетел ветер, и хлынули черными потоками талые воды, бурля и полня окрестности диким ревом. Не знаю уж, как это случилось, но только, проходя по мосту, мальчик внезапно оступился и с плеском упал вниз. Над водой то показывалась его голова и слышались крики: «Эй, Канрё, помоги, помоги!» – то, уже в другом месте, появлялась рука, но голос был все слабее и очень скоро, подобно комариному писку, замер вдали. Таково было последнее проявление его в этом мире. Печально, право! Поглощенный бурным потоком, мальчик исчез, будто и не было его. С громкими криками поспешили к месту несчастья жители ближайшей деревни, зажгли факелы, стали искать повсюду и, в конце концов, в нижнем течении реки на расстоянии одного ри от моста обнаружили зажатое утесами тело. Когда, вынося мальчика на берег, они всевозможными средствами пытались вернуть его к жизни, из рукава платья выпало несколько ростков подбела. Многие сразу же представили себе, как, вернувшись домой живым и невредимым, мальчик принес бы эти ростки своим домашним, – и даже грубые жители гор, которым сам черт не страшен, все как один принялись выжимать враз промокшие от слез рукава. Однако делать нечего – положили они тело на носилки и поздно ночью принесли в монастырь. Отец и мать мальчика выбежали навстречу: «Наконец-то!» – но тут же зарыдали громко, глаз людских не стыдясь.

Вот так, перед лицом несчастья даже тот, кто неустанно проповедует людям тщетность всего мирского, сам оказывается во власти земных привязанностей, мешающих ему достичь душевной чистоты. Утром этот мальчик, смеясь, вышел за ворота, а вечером его принесли обратно бездыханным. Разве можно было остаться ко всему этому равнодушным?

На девятый день состоялся обряд погребения, и я тоже шел вслед за гробом

 
Думал ли я,
Что увижу, как в дым обратится
Нежный росток,
Едва развернуть успевший
Первый зеленый лист?
 

Подбел, одуванчики долгие дни и луны прятались под снегом и вот, дождавшись первого весеннего ветерка, весело подняли над проталинами свои головки навстречу свету этого мира, но безжалостная рука оборвала их. Право, их жалко не меньше, чем родителей Такамару. Ведь Учение гласит, что просветления могут достичь и травы, и деревья, и земля, и камни. Значит, все они таят в себе частицу Будды.

В одиночестве сидя

 
Лягушка
В гляделки, верно, решила
Со мной поиграть.
 

* * *

 
«Вот эти кради» —
По сливе цветущей луна
Скользнула лучом.
 

* * *

 
Толстый кот,
Лениво хвостом шевеля,
Дразнит бабочек.
 

Семнадцатый день Третьей луны, паломничество в Хосина

 
Опадают цветы,
А там в тени под деревьями
Раскрывают ковчег*.
 

* * *

 
Мимо пройти?
Но ивы призывно машут
Из-за ограды.
 

* * *

 
Лепешки
Переваривая, займусь заодно
Прививкой деревьев.
 

Неизвестно откуда, но по миру разнесся слух, будто, начиная с Новогодней ночи, на каждый восьмой день в час Быка* на небесах звучит музыка. Одни вроде бы слышали ее там, другие – здесь. Некоторые же все это отрицают пренебрежительно: «Не может, мол, того быть». Слух этот распространился по всей стране – на востоке и на западе, на севере и на юге. Поразмыслив хорошенько, усомнишься, однако, утверждать, что ничего подобного не бывает в мире, тоже нельзя. Небеса полны разных чудес. Говорят, что в старину оттуда выпадала на землю сладкая роса, а как-то раз спустилась с небес дева и танцевала людям*. Да, бывало и такое. Возможно, и теперь, радуясь царящему в Поднебесной миру, небожители бьют себя по животам, как в барабаны, и пляшут. Люди же не слышат этого потому, что сердца их исполнены скверны. Так или иначе, но, узнав, что на Девятнадцатую ночь Третьей луны обстоятельства как будто тому благоприятствуют, люди собрались в моей хижине и, затаив дыхание, ждали: «Вот сейчас, сейчас!» Когда же забрезжил рассвет, на сливе за окном раздался одинокий голос…

 
Даже в наш век
Соловей прилежно высвистывает
Сутру Лотоса.
 

* * *

 
Чтобы достойно
Принять соловья, с ограды
Сметаем пыль.
 

* * *

 
Найдут и коню
Местечко в этой гостинице.
Весенний дождь.
 

* * *

 
Эй, воробьишка!
Скорее, скорее с дороги —
Барин на коне.
 

* * *

 
Весенняя дымка.
Не нарушит ничто тишину
Общей гостиной.
 

* * *

 
По весеннему лугу
Вереница коней усталых.
В небе – жаворонок.
 

Квартал Симабара в столице

 
Кивая приветливо,
Стоят рядком у ворот
Зеленые ивы.
 

* * *

 
Бурьяном глухим
Заросла деревушка, но что это? —
Слива в цвету.
 

* * *

 
Новый год!
Но ночь есть ночь, и светит луна
На цветущие сливы.
 

* * *

 
Чайных домиков
За ночь – новая россыпь —
Вишни цветут.
 

* * *

 
«Ну уж завтра-то» —
Все ждали да ждали, и вдруг —
Вишни в цвету.
 

(Хакуби*)

* * *

 
Так, для забавы,
Отбиваю прилежно солому
Под летней луной.
 

Восьмой день Третьей луны*

 
Долгий день.
Ни на миг не просохнуть сегодня
Новорожденному Будде.
 

* * *

 
Летний дождь.
Видно, нынче и он решил
Передохнуть.
 

После болезни

 
Тело-пылинка.
Вместе с бумажным пологом
Раскачиваюсь на ветру.
 

* * *

 
Летний дождь
На прощанье легко-легко
Брызнул в лицо.
 

* * *

 
Слепой музыкант
Бритую макушку прикрыл
Раскрытым веером.
 

* * *

 
С ростком бамбука
Будь добр, поиграй хоть немного,
Воробышек милый.
 

* * *

 
Сливовый дождь
Позади. В двух домиках рядом
Большая уборка.
 

Над ущельем – мост из глициний…

 
Мост над ущельем.
Вдруг, откуда-то снизу —
Крик кукушки.
 

* * *

 
Первую дыню
Крепко сжимая в объятьях,
Уснуло дитя.
 

На улице Кукол*

 
Кукла проворно
Чай подает. У ворот усевшись,
Наслаждаюсь прохладой.
 

* * *

 
Наказанье меня
До сих пор не настигло. И днем
Дремлю под пологом.
 

* * *

 
Комары
Звенят-пищат. Наступает
Час стариков.
 

* * *

 
В доме удача.
Посиди же, муха, на рисе
Еще немного.
 

Уединенное жилище

 
Гусеница
Пядь за пядью измеряет
Высоту столба.
 

Печаль вдовы, вынужденной в одиночестве коротать свой век в горной хижине

 
На поле своем
Рис посажен. Куда же бредешь,
Дорожная шляпа?
 

* * *

 
Чудеса!
На миг отвернулся, а он уже вырос,
Росток бамбука.
 

* * *

 
За старца глухого
Меня принимает, должно быть, комар —
Звенит у самого уха.
 

На горе Тогакуси

 
Прямо в бадью
Струится, ее наполняя,
Ключевая вода.
 

* * *

 
Одинокий комар
Безмолвно снова и снова
Колет своею иглой.
 

* * *

 
Домик в глуши.
Здесь зерно обмолачивают
О столб в гостиной.
 

Печаль женщины, вынужденной продавать рыбу в далеком Этиго

 
Осенняя страда.
Торгует женщина рыбой.
За спиною – дитя.
 

* * *

 
Росток бамбука!
Не будь ростков человечьих,
Расцвел бы и ты!
 

* * *

 
На сиденье из дерна
Хорошо отдохнуть немного
В летней аллее.
 

* * *

 
В горах даже мох
Позаботился нынче о том,
Чтобы одеться цветами.
 

* * *

 
Личинки комаров
Сегодня на небо возносятся.
Третья луна.
 

Хижина уединенных радостей

 
От цветов унохана
В спальне так светло, что виден
Каждый уголок.
 

* * *

 
Святая гора.
Здесь даже змеи сбрасывают
Платье мирское.
 

В этом году, задумав совершить паломничество в Митиноку, повесил на шею суму нищего, небольшой узелок закинул за спину и видом стал вовсе не плох, тенью даже напоминая монаха Сайгё*, однако сердце было покрыто снегом, рукава же окрашены тушью*, я стыдился своей унылой фигуры, особенно унылой в этот неожиданно яркий день, и все же, не пожелав утруждать себя переменой обличья, на Шестнадцатый день Четвертой луны оставил свою старую мирную хижину, и пустился в путь, и даже прошел уже два или три ри, размышляя размеренно под стук собственного посоха, как вдруг подумал: «Вот поднялся я на холм шести десятков, и луна моей жизни катится к Западным горам», – и еще подумал: «Если суждено мне задержаться в этом мире и придется возвращаться назад, на пути моем снова станет застава Сиракава». Тут забеспокоился, что не увижу больше циновок десятиячейных*, и грустно сделалось на душе, к тому же послышался вдруг крик домашнего петуха, будто бы звавшего: «Вернись-вернись!», и даже в шелесте колосьев на полях почудился чей-то зовущий голос. Я не мог заставить себя идти дальше, присел под деревом и, растирая худые ноги свои, стал читать стихи, потом вдруг подумал: «Ведь Касивабара – за той вот горой, под облаками», – и, почувствовав, как трудно уйти отсюда…

 
Сердце смирив,
Не оглянулся ни разу.
Ах, дом родной!
 

С тем же чувством:

 
В селенье родном
Цветы не цветут, и все же
Сердце стремится
Обратно, туда, где следы
Затерялись в весенней дымке.
 

День за днем предаюсь безделью.

 
И не жаль мне ни одного мгновенья…
Личинка комара
Плывет по воде сегодня.
А завтра – опять…
 

Желанья безграничны, жизнь ограничена

 
Средь летнего зноя
Вдруг повеет прохладой ветер.
Разве этого мало?
 

* * *

 
Едва пробудившись,
Жадный взор устремляю
К зеленым полям.
 

Высказывая свои тайные мысли…

 
В нашей деревне
Даже мухи, и те почему-то
Стали кусаться.
 

* * *

 
Как все в мире разумно!
Пусть и с монетку лотос,
А все же цветок!
 

* * *

 
Под сенью сосны
На подстилку из мха прилягу.
Летний приют.
 

Стихи о детях

 
В воздухе трижды
Круг прочертив, замерла стрекоза.
Летняя спальня.
 

(Кидзё*)

* * *

 
Нежным вьюнком
Нос вытирает старуха,
Громко сморкаясь.
 

* * *

 
Жарко! Дитя
По бумаге водит кистью прилежно.
Щеки в разводах туши.
 

* * *

 
Огонек светлячка,
Вспыхивая ярко-ярко,
Пронесся мимо.
 

Днем купаюсь в горячем источнике в Танака Кавахара

 
Какая жара!
В воде растянулся, а мысленно снова
Бреду по горной тропинке.
 

* * *

 
«Помилуй, помилуй!» —
Прямо за спиною у Будды
Комарик пищит.
 

* * *

 
Скачи, блоха!
Ведь тебе все равно куда —
Так лучше к лотосам.
 

* * *

 
В бедной хижине
Так мало жильцов, да и мух
Всего ничего.
 

* * *

 
Бакланы
Снова с пустыми желудками
Скользят по воде*.
 

* * *

 
В соснах цикады
Все плачут и плачут – когда же
Время обедать?
 

* * *

 
Свободу презрев,
В лодку, к птенцам орущим,
Вернулся баклан.
 

Прошел слух, будто в саду моего друга Набути расцвели пионы невиданной красоты. О местных жителях я уже и не говорю – со всех концов страны люди устремились сюда, утруждая ноги свои единственно для того, чтобы полюбоваться этими пионами. С каждым днем множилось число приходящих. Я тоже как-то зашел к нему и увидел, что по саду, протяженностью всего в пять кэнов*, расставлены изящные, современной работы экраны и навесы от дождя, пионы же – белые, красные, лиловые – цветут повсюду, да так пышно, что и листьев не видно. Более того, есть среди них и желтые, и черные – словом, такие диковинные, что все просто немеют от изумления. Однако когда, немного успокоившись, я вгляделся внимательнее, цветы эти разом утратили для меня всю свою прелесть. Воистину, рядом с другими шелестящими на ветру пионами они были подобны разукрашенным трупам рядом с цветущими девами – хозяин забавы ради смастерил их из бумаги и аккуратно привязал к веткам, желая ввести людей в заблуждение. Причем он вовсе не рассчитывал обогатиться, взимая с приходящих плату, наоборот, он сам тратился на вино и чай для всех. Что им двигало? Думая об этом, не устаю восхищаться:

 
Бумажный мусор
Цветами пиона прикинулся
Под сенью листвы.
 

Похороны лягушки

В здешних местах у ребятишек есть такая игра: живую лягушку закапывают они в землю и поют: «Нет нашей лягушки, умерла, умерла. Подорожника листок мы сорвем, на могилку, на могилку принесем».

Так напевая, они покрывают могилку листьями подорожника и уходят. Кстати, в «Своде целебных растений»* подорожник иначе называется «лягушкиным кафтаном». А местные жители часто называют его «лягушкиным листом». То есть дух Ямато естественно соединяется с китайским духом. И, видно не без причины, возникла в старину такая игра:

 
Цветы унохана
Роняют слезу за слезою
На жабью могилку.
 

Эти существа в Китае обучали бессмертных искусству полета и беспредельной свободе духа. В нашей же стране они были увенчаны воинской славой в битве при монастыре Тэннодзи*. Впрочем, все это дела далекой старины, теперь же, когда в мире воцарился порядок, они настроены вполне миролюбиво, и стоит летним вечером, расстелив за домом циновку, позвать: «Эй, лягушка-квакушка!» – она сразу же и выползет из зарослей, чтобы насладиться прохладой вместе с человеком. Мне захотелось в одной строфе выразить их облик и душу, поэтому я как величайшую честь воспринял бы приглашение Тёсёси* быть судьей на «сопоставлении насекомых и прочих мелких тварей»:

 
Невозмутимо
Снизу вверх смотрит на горы
Лягушка.
 

* * *

 
Вот соловей.
А там – гляди-ка – жаба.
Ну, чем не пара?
 

(Кикаку*)

* * *

 
Мысли свои
Держит всегда при себе
Толстая жаба.
 

(Кёкусуй*)

* * *

 
Капли воды
С головы стряхивает лапкой
Толстая жаба.
 

* * *

 
Тем или этим?..
Ах, право, каким же полям
Отдам предпочтенье?
 

* * *

 
В спальне комар,
Пискнуть успев едва,
Тотчас сгорает.
 

* * *

 
Подражают бакланам,
Но, пожалуй, и их превзошли
Проворные мальчишки.
 

* * *

 
Лежа рядком,
Спорят лениво и долго
О далекой грозе.
 

* * *

 
Лотосы.
Ложным блеском сверкает на листьях
Роса этого мира.
 

* * *

 
Щенка-несмышленыша
«Сюда-сюда» – из травы
Кличут цикады.
 

В провинции Синано в местечке Сусака жил аптекарь по имени, кажется, Накамура. Его отец однажды забавы ради убил спаривающихся змей. С той ночи у него в тайном месте стала расти болезненная опухоль, которая постепенно превратилась в страшный нарыв, и однажды, упав без памяти, он в одночасье скончался. Сын унаследовал дело отца, его звали Сантэцу. Отличался он тем, что имел редкостный, прямо сказать, превосходный мужской признак, с виду словно гриб мацутакэ. И вот взял он себе жену; когда же впервые собрался соединиться с ней, крепкая дубинка его вдруг опала, став маленькой и мягкой, словно фитиль лампы, и никакого толку от нее не было. Он и конфузился, и злился, и негодовал, а в конце концов, решил: «Переменю-ка жену, может, с другой повезет больше». Сменил он их сотню, но так ничего и не достиг. Он впал в безумную ярость и теперь живет один. Я-то думал, что такое бывает только в «Собрании подобранных сокровищ Удзи»* или в других древних собраниях, но самому быть свидетелем… Люди тихонько шептались, что такова, верно, была месть тех змей – пресечь его род. Жизнь всех существ и тварей, даже блох и вшей, должно ценить наравне с человеческой. Убивать же спаривающихся животных – самый большой грех.