Читать книгу "Улитка на склоне Фудзи"

 
Что в бочке они,
О том невдомек. Вечерней прохладой
Наслаждаются рыбы.
 

* * *

 
Скорей-скорей
В дымке теряйтесь, птицы,
Выпущенные на волю.
 

* * *

 
«Другой берег»*…
Отдаюсь комарам на съеденье.
Чем не Шакья-Муни?
 

* * *

 
В просторной бадье
Плескаясь, блестит чешуей
Пойманный карп.
Суетою спешит заполнить
Свой жизненный миг.
 

На горе Асаяма

 
Вьюнок
По земле раскаленной ползет
От камня к камню.
 

* * *

 
Стража заставы
Прижигают сегодня моксой.
Слива цветет.
 

* * *

 
Человеческий голос
Заслышав, прячет дитя свое
Мать-олениха.
 

* * *

 
Первые светлячки,
Сколько вокруг ни кружите,
Не проведете меня!
 

* * *

 
У лотоса
Стебли кривые, ведь вырос он
В мире тщеты.
 

Провинция Одзава

 
Вместе с цветами
И мне бы подняться к далекой
Гряде облаков.
 

Провинция Этиго

 
Какидзаки.
Где-то вдали недовольный
Голос кукушки.
 

Жилище в Эдо

 
Даже в зеленой траве
Будто монеты звенят. У ворот
Наслаждаюсь прохладой.
 

* * *

 
Цветы гвоздики
Сбрызнул водою, купленной
За два мона.
 

Коганэхара

 
Боги-целители,
К вам и блоху отправляю
Вниз по теченью*.
 

Мориндзи

 
Вишни и те
Не в радость, когда все время
Пищат комары.
 

* * *

 
Муравьиная тропка
Не от той ли вершины в тучах
Берет начало?
 

* * *

 
На коже девичьей
Следы от блошиных укусов,
И те прелестны.
 

Однажды в уезде Кои, в селении Рокугава, в роще возле храма горных богов я нашел три каштана. Я посадил их в уголке своего сада, и, к моей несказанной радости, они дали ярко-зеленые ростки. Однако вскоре случилось так, что мой сосед, чей дом с восточной стороны от моего, сделал себе пристройку, и ростки, почти лишенные лунного и солнечного света, закрытые от дождя и росы, за год выросли всего на одно сяку*. К тому же в нашем краю принято зимой сбрасывать снег с крыш – с востока-запада-севера-юга, – поэтому всего за одну ночь в том самом месте, где я посадил каштаны, появилось что-то вроде Белой горы из Коси. По горе этой проложили дорогу, чтобы носить хворост и воду, взобраться на нее было не легче, чем на гору Атаго по каменной лестнице. Потом наступила Вторая, а вскоре и Третья луна, дни стали светлыми и теплыми, зазеленело поле за соседским домом, покрылись молодой листвой деревья, а затем и цветы расцвели. И только снежная гора белела по-прежнему, от нее веяло холодом, словно зима и не уходила. Пришел Восьмой день Четвертой луны, на отхожем месте наклеили листок бумаги с песней о мохнатой гусенице*, потом, дождавшись положенного ему срока, запел горный соловей, и, наконец, снег начал таять. Заглянул я в проталину и – о жалость! – ростки каштана сломались под самый корень. Будь они людьми, им ничего не оставалось бы, как только вознестись легким дымком к небу, но старые корни дали новые ростки, которые снова с трудом, но выросли на один сяку. И так – каждый год. Снег, сбрасываемый с крыш, ломает ростки, и вот уже седьмой раз звезды вершат свой путь в небесах, и иней ложится на землю, а у каштанов нет сил ни цвести, ни плодоносить. Но, наверное, их судьба в этом мире еще не исчерпана, во всяком случае, они не засыхают окончательно, а продолжают жить, по-прежнему оставаясь длиной в одно сяку.

Точно так же и я – родился первым, словно слива, но более поздняя роза оттеснила меня с земли, на которой я вырос, и ветер, дующий с Ведьминой горы*, ломает и ломает мои ветки, так что ни разу не удалось мне раскрыть свои почки в этом светлом мире. Так или иначе я достиг пятидесяти семи, и удивительно, что до сих пор не порвалась эта нить, сплетенная из драгоценной росы. Как печально, что неудачливостью своей я схож с самыми жалкими растениями!

 
Цветочки гвоздики.
Покров ненадежный над ними
Дерева метлы.
 

Однако стоит подумать: «Такова судьба», – и вроде бы делается легче.

Цитирую по случаю

 
Пасынку
Пусть подстилкой на ложе послужит
Жесткий тростник.
 

(Сокан*)

* * *

 
С листьев бамбука
Снег сметать поручили
Пасынку-ветру.
 

(Сёсё*)

* * *

 
Падчерица.
Так и хочется на щечке прелестной
Прихлопнуть муху.
 

(Косэцу*)

* * *

 
Ночью – и то
Нет покоя несчастному пасынку.
Комары!
 

(Митацу*)

У меня был маленький глиняный горшочек. Как-то дал его дочке поиграть. Она же, услышав голос соловья, которому не дали ничего, сказала:

 
Отчего, соловей,
Ты так громко плачешь?
Хочешь молочка?
Хочешь мой горшочек?
Или матушку зовешь?
 

(Дочь Ки-но Цураюки*)

Тоскливо становится сиротке, когда дети распевают всем известную песенку: «С пальцем во рту у ворот стоит…»

Он не играет с другими детьми, а целыми днями сидит, сжавшись в комок, один-одинешенек у кучи хвороста или мисканта.

И так ему грустно…

 
Лети же сюда,
С тобой поиграем вместе,
Воробышек-сирота.
 

(Ятаро, шесть лет)

Когда-то давным-давно в провинции Ямато, в деревне Тацута, жила злая женщина. Однажды десять дней проморила она голодом своего пасынка, а на одиннадцатый дала ему чашку, полную отборного риса, и говорит: «Если каменный Дзидзо* отведает из этой чашки, дам и тебе». Изголодавшийся ребенок вцепился в рукав каменного будды и стал умолять: «Кушай, кушай, прошу тебя!» И – о чудо! – каменный Дзидзо широко раскрыл свой огромный рот и стал жадно есть рис.

С того дня мачеху словно подменили, она стала заботиться о пасынке точно так же, как о своих родных детях.

Этот Дзидзо существует и теперь, и не иссякают дары, ему подносимые

 
Сладкая лепешка.
А Будду и в чаще лесной овевает
Весенний ветер.
 

Прошлым летом в день посадки бамбука* эта девочка пришла в наш быстротечный мир, краткий, словно бамбуковое коленце, и назвали ее Сато, полагая, что, появившись на свет совсем несмышленой, она постепенно наберется ума-разума*.

В нынешнем году, после того как мы отпраздновали ее день рождения, она научилась хлопать в ладоши, а стоило ей увидеть в руках у другого ребенка вертушку, тут же начинала клянчить ее, похлопывая себя ручонками по голове. Как только ей давали вертушку, она принималась, причмокивая, сосать ее, а потом безжалостно бросала, обращая сердце к другим вещам. Она кидала на пол попадавшие ей под руку чашки, а когда и это ей надоедало, начинала с треском срывать бумагу с сёдзи. Когда же кто-то говорил: «Ну и умница у нас!» – принимала это за правду и, заливаясь смехом, с еще большим усердием рвала бумагу в клочки.

Сердце ее сияло чистым светом, словно луна в полнолунье, ни единая пылинка не омрачала его, и у всех, на нее глядевших, разглаживались морщины, как если бы они видели перед собой редкостное произведение искусства.

Когда приходил кто-нибудь и спрашивал: «Где гав-гав?» – она пальчиком показывала на собаку, когда же спрашивали: «А где кар-кар?» – показывала на ворону, и что-то необыкновенно трогательное и милое было тогда во всем ее облике, начиная от ротика и кончая ноготками. Она была прелестнее бабочек, резвящихся весной над первыми травами.

Должно быть, сам Будда оберегал этого ребенка: когда накануне Дня поминовения в домашней молельне зажигали свечи и звенели колокольцами, малютка, где бы она ни была в тот миг, сразу же приползала, складывала свои крошечные, как побеги папоротника, ладошки и начинала лепетать: «Намму-намму*…»

Она была так умилительна, так пленительно изящна – словом, лучше ее не было в целом свете.

В то время на мою голову уже лег иней, на лоб волнами набежали морщины, и иногда мне становилось стыдно даже перед двухлетним ребенком за то, что, не умея просить будду Амиду о милостях, я бесцельно влачу дни и луны. Тогда я удалялся из молельни и сеял семена ада: пил запрещенное Буддой вино, досадуя на мух, суетливо ползающих по моим коленям, и ругая комаров, кружащихся вокруг столика.

Иногда в прохладный час, когда над воротами светила луна, а улица звенела голосами танцующих детей, малютка отбрасывала чашечку и, подползши к порогу, тоже принималась весело петь и махать ручками, подражая пляшущим детям.

Глядя на нее, я мечтал о том времени, когда и ее увижу кружащейся в танце с расчесанными на пробор волосами. Право, даже танец двадцати пяти бодхисаттв не доставил бы мне большего наслаждения. В такие минуты я забывал о бремени лет, лежавшем на моих плечах, и тоска рассеивалась.

Целые дни напролет малютка была в движении, даже на самое короткое, как оленьи рога летом, мгновенье не давала она отдыха ручкам своим и ножкам. От игр она так уставала, что по утрам спала до тех пор, пока солнце не поднималось совсем высоко. В эти утренние часы ее мать чувствовала себя, как в первый день года, – пекла лепешки, убирала в доме, присаживалась отдохнуть, смахивая пот с лица. И только потом раздавался плач из спальни – знак, что малютка пробудилась. Тогда мать проворно поднимала ее, высаживала пописать на заднем дворе, после чего прикладывала к груди, и та, жадно причмокивая, била ее ручонками и смеялась. Глядя в этот миг на малютку, мать забывала о муках беременности, о грязных пеленках, она ласкала ее так, будто вдруг нашла зашитый за подкладку драгоценный камень, и лицо ее светилось от радости.

 
От блошиных укусов
Следы считая, женщина грудью
Кормит дитя.
 

Здесь соберу всех детей, внезапно вспомнившихся. Пусть станут ее друзьями…

 
Из ивовой кроны
Белкой-летягой со страшным криком
Выпрыгивает дитя.
 

* * *

 
Перед горой Хорай*
Ручки сложив: «Помилуй-помилуй!» —
Шепчет дитя.
 

* * *

 
«Сколько тебе?» —
Пальчик один тянет дитя.
День смены одежд*.
 

Желая долгого пути младенцу…

 
С надеждой гляжу —
Снова стало коротким
Прошлогоднее платье.
 

* * *

 
«Дайте, дайте!» —
Плача, ручки тянет дитя
К светлой луне.
 

* * *

 
Деревенские дети
Снова галдят и хохочут
Возле костра.
 

* * *

 
«Эту мне,
И вот эту – мне», – лепешки
Раскладывает дитя.
 

* * *

 
Милая крошка!
Бредет с узелком за спиной
Разносчик лепешек.
 

* * *

 
Что за шалун!
Наказав, привяжу его к дереву,
Где попрохладней.
 

* * *

 
Что за шалун!
Привязали к дереву, а он
Светлячков зовет.
 

Цитаты на тему

 
Первый свой шаг
В первый день года сделала
Милая крошка.
 

(Тэйтоку*)

* * *

 
Кто – «надоел!» —
Ворчит, на дитя свое глядя,
Лишен вкуса вещей.
 

(Басё)

* * *

 
Первые хакама!
Крошечные сандалии держит в руке
Счастливый отец.
 

(Сидо*)

* * *

 
«Ну-ка скажи
Цветок», – и еще раз: «Цветок», —
Ах ты, мой умник!
 

(Рако*)

* * *

 
Весенний дождь.
Сквозь решетку тянется наружу
Детская рука.
 

(Торай*)

* * *

 
Сажая рис,
Грядку женщина тянет туда,
Где плачет ребенок.
 

(Кикё*)

* * *

 
Похититель цветов?
Вот же он, спит под деревом,
Маленький сын.
 

(Кикаку)

Женщина, отвергнутая мужем, вернулась в родительский дом. Когда же наступили праздничные дни, ее одолело желание увидеть, как сын ее впервые встречает праздник, а поскольку днем она стыдилась посторонних глаз…

 
На покинутый дом
Ночью гляжу: над крышей
Развевается карп*.
 

(Неизвестный автор)

Истинное чувство материнской любви звучало в этих словах, и всякий растрогался бы, услышав их. Именно такие чувства и смягчают сердца свирепых воинов.

Каким бы злым человеком ни был ее муж, если донес до него ветер эти слова, мог ли он не вернуть жену домой?

Говорят же: «Все живые твари в разных рождениях связаны родственными узами».

Кому неведома любовь к родителям и жалость к детям?

 
Женщина-мать
Прочь прогнала ворону.
Воробышек, улетай!
 

(Оницура*)

* * *

 
Летние горы.
Себя спешит обнаружить олень,
Олененка спасая.
 

(Гомэй*)

* * *

 
Мать-олениха
Вдруг попятилась. В тростнике
Ветер свистит.
 

* * *

 
Кто же там плачет
Под холодным ночным дождем?
Бездетный олень.
 

* * *

 
Верно, пряча птенцов,
Над кустами кружа, кричит
Жаворонок.
 

Когда радостей слишком много, приходит беда – таков удел нашего бренного мира. Но как примириться с тем, что этот маленький зеленый росток, который и успел-то выпустить всего два веселых листика, эта малышка, которой жить бы еще и жить, с сосной вековечной равняясь годами, волею случая – так вода попадает внезапно в ухо спящему – была избрана жертвой страшного бога оспы, и по всему ее телу высыпала сыпь. Мучительно горько смотреть, как нежный цветок блекнет под грязным дождем.

Прошло три дня, и сыпь стала подсыхать. Обрадовавшись, мы поспешили смастерить «соломенного монаха», чтобы, окропив его вином, выпроводить бога оспы. Но малютка продолжала слабеть, с каждым днем надежд оставалось все меньше, и наконец на Двадцать Первый день Шестой луны она, вместе с цветами «утренний лик», покинула этот мир. Мать, припав к ее мертвому лицу, громко рыдала, но увы…

В такие минуты хотя и делаешь вид, что смиряешься, говоря: «Жаль, что бегущая вода не поворачивает вспять, а цветы, упавшие на землю, не возвращаются обратно на ветки», – но как же трудно рвать путы желаний и чувств, привязывающие тебя к миру.

 
Век росинки…
Он и есть век росинки, не больше,
И все же, и все же…
 

На Шестнадцатый день прошлой, Четвертой луны я собрался было в Митиноку и уже дошел до храма Дзэнкодзи, как вдруг что-то остановило меня, и я никуда не пошел. Причина все в том же несчастье, наверное, задержал меня Бог путников.

Лишившись ребенка

 
Выйду к воротам —
Вдруг увижу лицо похожее.
Танцуют дети.
 

(Ракуго*)

Сожалея о ребенке, оставшемся без матери

 
Бедный малютка
В одиночестве кушает рис.
Осенний вечер.
 

(Сёхаку*)

Ночью после похорон дочери

 
Старый журавль,
Кто теперь постелит тебе
На ночь постель?
 

(Кикаку)

Оставшись без внучки, гулял по лугам на Третий день Третьей луны

 
Из дому выйдя,
Забудешь о куклах, и вдруг —
Персик в цвету.
 

(Энсуй*)

Когда потерял дочь

 
«Вот видишь, и ты…» —
Будто бы мне говорит, убывая,
Луна шестнадцатой ночи.
 

(Сампу*)

Оставшись без матери

 
Лаковый веер.
Ручку задумчиво лижет дитя,
Мать вспоминая*.
 

(Райсан*)

Потеряв любимое дитя

 
Весенний сон…
Как же досадно, что мой рассудок
Не помутился.
 

(Райсан)

Потеряв дитя

 
Ловец стрекоз.
По какой же дороге сегодня
Он убежал?
 

(Тиё*)

Записал я и стихи благородных особ так, как всплыли они в памяти…

 
Сжимается сердце
От рыданий малютки-подкидыша
В полночный час.
Видно, приснилось ему,
Что рядышком с матерью спит.
 

(Неизвестный автор)

* * *

 
Сердце родительское
Не во мраке, как будто, но все же
Видно, так суждено
Блуждать во мраке кромешном
В постоянных думах о детях.
 

(Канэсукэ*)

У чьих-то ворот, неподалеку от деревни Мурасаки, подобрал черного, желторотого еще вороненка величиной с угольный брикет и посадил его в корзину. Всю ночь напролет какая-то птица, наверное, мать – ворониха, кричала над домом.

Жалея ее, сложил:

 
Думы о детях
Повергают во мрак неизменно.
«Вернись же, вернись!» —
Крича, до утра ворона
Кружила над домом моим.
 

Деревня, где я живу – укромный уголок у подножья полого спускающихся гор Синано и Курохимэ. Снег там тает только летом, а иней ложится осенью. Любые деревья и травы, не говоря уже о таких, как татибана и каратати*, будучи перевезенными сюда из более благодатных земель, по прошествии некоторого времени перестают отличаться от местных.

 
Даже примулы
Кончили тем, что стали
Сорной травою.
 

К картине, на которой изображен старец, сидящий на камне со свитком в руке

 
Как же давно
Здесь сижу, тебя поджидая,
О кукушка!
 

Жизнь в уединении

 
Над домом моим
Послышалось вдруг: «ку-ку» —
Прилетела кукушка.
 

* * *

 
Дурачат людей —
Только приблизишься – нет их —
Светлячки на лугу.
 

* * *

 
Эй, светлячки!
Не пройдет вам эта шалость,
Не пройдет!
 

Прошлой зимой Сэйкэйси* замолк навсегда. От Орицу* получил по этому случаю послание и сложил так:

 
Земля Цу…
Что о ней говорить? Все персики
Давно засохли.
 

* * *

 
Новая шляпа.
Пусть охладится немного
Под сенью ветвей.
 

* * *

 
Здесь перед вами
Жаба. Из зарослей диких
Выползла я на свет*.
 

* * *

 
Облака извергает,
Пасть широко разевая свою,
Толстая жаба.
 

* * *

 
Алые листья
Величаво-роскошные падают
В летней аллее.
 

* * *

 
Молния.
Мир с каждой новой вспышкой
Набирается сил.
 

* * *

 
Каменистый поток
Клокочет-грохочет в горах
Раскатами грома.
 

* * *

 
Вечерний туман.
Помнит каждую щель моста
Умная лошадь.
 

* * *

 
От осеннего ветра
Тщетно укрыться пытаются
Светлячки.
 

Полуденный отдых

 
Дитя у груди.
Его и мать защищает от ветра
Старое пугало.
 

* * *

 
Дятел
Стучать перестал. Прислушивается.
Вечерний гонг.
 

* * *

 
Дятел
Стучит усердно – прочна ли? —
В стенку хижины.
 

* * *

 
Гордо глядит,
Замерев на одной ноге,
Гусак из Ода.
 

* * *

 
Флейте-манку
Вторит: «Послушай, как надо», —
Из чащи олень.
 

* * *

 
С пустыми руками
Из леса идут грибники
Шумной толпой.
 

В Тридцать Пятый день на могиле Сато

 
Осенний ветер
Колышет твои любимые
Алые цветы.
 

* * *

 
Так же, как я,
Выспались, видно, на славу
Хризантемы в саду.
 

* * *

 
Каплю росы,
Поймав на ладонь, рассматривает
Милый шалун.
 

Как говорится: «Если искать тени, то под большим деревом». Нет ничего удивительного в том, что, попав в дом богача, жалкий бедняк не разгибает спины и осыпает хозяина лестью. Возле здешнего храма Сюхогу растет старый каштан, такой большой, что под ним можно спрятать быка. Когда я пришел к нему, на нем не было ни единого каштана. Ни один из проходящих мимо не ушел с пустыми руками.

На Пятнадцатую ночь я был в Кои у господина Насимото

 
Вот и мои
Домашние тоже сейчас
Глядят на луну.
 

Полное затмение

 
Число людей
Уменьшается, право, быстрее,
Чем убывает луна.
 

* * *

 
В мире людей
Даже луна почему-то кажется
Немного хворой.
 

* * *

 
Как уверен в себе!
Спешит оценить – насколько
Убывает луна.
 

* * *

 
Иссякло вино.
Теперь-то самое время
Полюбоваться луной.
 

Свое мисо* никогда не пахнет дурно

 
В краю гречихи
Друг над другом привычно подтрунивают,
Даже любуясь луной.
 

* * *

 
Хризантемы в цвету.
По саду гуляю неспешно
С чаркой в руке.
 

* * *

 
Кончиком посоха
Суть объясняю картины.
Цветок хризантемы.
 

* * *

 
Хижина трезвенника.
Что за радость, что рядом
Хризантемы цветут.
 

Во сне увидел смеющееся личико Сатоко

 
К щечке
Она прижимает так крепко
Круглую дыню.
 

* * *

 
Гони, не гони —
Пролетают гуси всегда
Над этой деревней.
 

* * *

 
На соснах
Висят фонари. Всю ночь по округе
Удары вальков.
 

* * *

 
Дикие гуси!
Не улетайте – унылая осень
Бывает везде.
 

* * *

 
Дикие гуси,
Ссориться вам не стоит,
Все хороши.
 

На веере молодого монаха

 
Тени своей
Устыдись же, гуляка праздный,
В эту холодную ночь.
 

* * *

 
«Это что за деревня?» —
Смотрят вниз перелетные птицы
И пролетают мимо.
 

(Хакуби)

* * *

 
В зарослях диких
Возникла вдруг новая чайная.
Новое сакэ.
 

(Сиэй*)

* * *

 
Скажешь хоть слово —
Тотчас вспорхнет из-под ног
Стайка пичуг.
 

* * *

 
Угли горят
В очаге, а по утрам
Приветственный кашель.
 

* * *

 
Первый снег
Лежит, всеми забытый,
На заднем дворе.
 

* * *

 
Падает снег.
В эту ночь совсем не до шуток
Под небом Синано.
 

* * *

 
О чем ни проси,
Он ведь с нами так ненадолго,
Снежный будда.
 

* * *

 
Холодный ветер.
Рядом со мною женщина
За двадцать четыре мона.
 

* * *

 
«Сегодня к соседям
Заходил разносчик лепешек», —
Сообщает дитя.
 

Утром на Двадцать Седьмой день

Хозяйка моей хижины в этот день обычно встает рано утром и жарит рисовые лепешки-мотии, которые приносит нам сосед с восточной стороны, торгующий ими. Холодные мотии невкусны, их лучше есть, когда от них еще поднимается пар, поэтому ждали соседа, не садясь за стол. В конце концов, рис стал холодным как лед, а мотии так и не появились.

 
К нашим воротам
Тоже был должен прийти
Разносчик лепешек.
 

Некоторые люди, всем сердцем уповая на помощь свыше*, денно и нощно призывают будду Амиду, и, в конце концов, стреноженные верой своей, лишаются возможности спасения и падают в адское пламя. Более того, когда с настойчивостью поистине дерзкой требуют они от Амиды: «Обрати в чистое золото этот ком земли», – и тут же раздуваются от гордости, будто свет Будды уже проник все их существо, – разве в этот миг не являются они отступниками от веры своей?

Задаю вопрос: «Как достичь мудрости, не попирая догматы?»

Отвечаю: «Это не так уж и трудно. И тому, кто спасается сам, и тому, кто уповает на помощь свыше, надобно, прежде всего, очистить себя от всяческой скверны. В великом же начинании, определяющем грядущее, пади ниц перед лицом Познавшего истину и отдай судьбу свою в его руки, моля об одном: „Поступай со мной так, как Тебе угодно: повергнешь ли ты меня в ад или вознесешь в рай, я все приму со смирением“. Когда укрепишься в этом намерении, тогда славословия твои будде Амиде лишатся суетности, в которую неизбежно впадает человек, набрасывающий сеть желаний своих на весенние поля, старающийся, словно жирный паук, схватить все, что попадется ему на глаза, стремящийся, завесив окружающим глаза дымкой обмана, отвести воду на свои поля хотя бы на то короткое время, на которое прилетают к нам перелетные гуси».

И Будда поможет не тому, кто, возвышая голос, неустанно взывает к нему, а тому, кто, наоборот, ни о чем не просит. В этом я вижу залог душевного спокойствия приверженцев своей веры.

С почтением,

 
Будь, что будет,
Тебе вверяю судьбу свою
На закате дней.
 

Пятидесятисемилетний Исса.

29-й день 2-го месяца 2-го года Бунсэй*.

Примечания

Трехстишия (Хокку)

С. 15. Гэта – японская национальная обувь (деревянные сандалии на подставке).

С. 16. …вместо слив цветущих… – цветущие сливы – примета Нового года, но на родине Иссы, в Синано, были очень суровые зимы, и когда в других местах цвели сливы, здесь еще лежал снег.

С. 17. Седьмой день года – на Седьмой день года принято было вкушать суп из первых весенних трав, в число которых входила и петрушка. По поверью, такой суп приносил здоровье и долголетие.

С. 18. Мон – мелкая денежная единица.

С. 23. …Пятна со лба – весной, после того как олени сбрасывают рога, у них на лбу остаются пятна. Эти пятна – одна из примет весны, воспеваемая в японской поэзии.

С. 27. Наконец-то и мой… – трехстишие написано через год после женитьбы Иссы, ему было тогда пятьдесят три года.

С. 32. …Все никак с твоей шеи не слезу – одной из любимых тем поэта Мацуо Басё (1644–1694), основоположника поэзии хайку, были вечерние сумерки.

С. 36. Титибу – горы недалеко от деревни Касивабара, родины Иссы.

С. 37. …Через зеленый венок! – в последний день Шестого месяца в синтоистских храмах плели венки из травы и вешали их перед храмом так, чтобы все входящие в храм проходили через них. Считалось, что это предохраняет от болезней и бед.

С. 41. Гэндзи потерял мать в три года… – речь идет о герое знаменитого японского романа XI века «Повести о Гэндзи» (см.: Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи (Гэндзи-моногатари): В 4-х кн. / Пер. с японского Т. Соколовой-Делюсиной. М.: Наука, 1991).

С. 45. Сёдзи – наружные раздвижные стены японского дома. Как правило, они представляют собой деревянную решетку, обтянутую бумагой.

Небесная река – Млечный путь. См. примеч. к с 52.

С. 46. Волопас – звезда Алтаир. См. примеч. к с. 52.

С. 52. …Звезды встречать – речь идет о Танабата, празднике Звезд, который празднуется на Седьмой день Седьмого месяца. В этот день, по поверью, в небе встречаются звезды-супруги – Алтаир (Волопас) и Вега (Ткачиха), – все остальное время вынужденные жить в разлуке. Звезды встречаются на мосту, наведенном сороками через Небесную реку (Млечный Путь).

Праздник Бон – день поминовения усопших, празднуется на Пятнадцатый день Седьмой луны.

С. 54. Сото-но хама – побережье на крайнем севере острова Хонсю, считавшееся «краем» японской земли.

С. 56. Утренний лик (асагао) – название цветка (вьюнок-ипомея).

С. 61. Дзори – соломенные сандалии.

С. 65. …звон // Колокола Мии – звон колокола храма Мии – одна из достопримечательностей провинции Оми.

С. 67. В пустую книгу… – имеется в виду книга, в которой отмечаются постояльцы гостиницы.

С. 71. Даймё – крупный землевладелец, феодальный князь.

Последние дни отца

(дневник)

С. 73. 23-й день 4-й луны – события, описываемые в дневнике, относятся к 1801 году.

С. 75. …день поминовения Учителя – имеется в виду патриарх секты Дзёдосинсю (к которой принадлежал отец Иссы), Синран (1173–1262).

…принялся полоскать горло – горло принято полоскать перед молитвой или чтением сутр для того, чтобы очистить рот от скверны.

…загрязнен пятью сквернами – имеются в виду: скверна кальпы (голод, болезни, эпидемии, стихийные бедствия, войны); скверна человеческого рода (дурные дела, которые совершают люди); скверна заблуждений и страданий (страсти, споры); скверна зрения (упадок истинного Учения, процветание ересей); скверна судьбы (краткость человеческого существования).

С. 76. …отлив уже кончается – в Японии существовало суеверие, что человек испускает дух во время отлива.

Ри – мера длины, равная 3,927 км.

Мать – речь идет о мачехе Иссы.

С. 78. …о правиле подчинения троим – согласно японским этическим нормам, ведущим начало от конфуцианства, женщина должна подчиняться отцу, мужу и сыну.

С. 82. …отправился по следам «двадцати четырех» – преподобный Синран, патриарх секты Дзёдосинсю, в 1232 году определил основные догматы своего учения и отправил своих учеников распространять его по двадцати четырем провинциям. Паломничество по тем местам, которые они посетили, называется «паломничеством по следам двадцати четырех» (нидзюёнхай).

С. 83. Пять прегрешений (гогякудзай) – по буддийским представлениям, пять деяний, совершив которые, человек попадает в ад: убийство отца, убийство матери, убийство архата, нарушение согласия между монахами, проливание крови человека, вступившего на путь буддийского учения.

…где режут бамбук драгоценный (мисудзу кару) – постоянный эпитет (макура-котоба) к провинции Синано.

С. 84. Если на свет // Ты явился в столь редком обличье… – то есть если ты родился в человеческом облике.

…с первого часа Крысы – время с 23 часов до 1 часа ночи.

С. 85. …когда ворота распахивались от ложного петушиного крика… – имеется в виду эпизод при заставе Ханьгугуань (Китай, около III в. до н. э.). Мэн Чанцзюню удалось, благодаря своей ловкости, бежать от преследовавшего его князя Цинь и добраться до заставы Ханьгугуань. Однако ворота заставы оказались закрытыми, их не положено было открывать до первых петухов. К счастью, среди спутников Мэн Чанцзюня нашелся человек, умевший подражать петушиному крику. Он прокричал петухом, его крик подхватили окрестные петухи, и ворота тут же открыли.

…не умел развести огонь в мешке – такой магический прием упоминается в философском трактате «Чжуанцзы» (IV–III вв. до н. э.).

…заставить солнце вернуться на небо – в трактате «Хуйнаньцзы» (II в. до н. э.) говорится: «Гун Луян изнемогал в трудной битве с Хань. В решающий момент битвы солнце стало клониться к западу. Тогда Гун Луян взмахнул трезубцем, и солнце вернулось на три стоянки». (Л. Е. Померанцева. Поздние даосы. М., 1979. С. 147.)

С. 86. Ко второй половине часа Зайца… – час Зайца – промежуток времени с 5 до 7 часов утра.

…к часу Дракона – час Дракона – с 7 до 9 часов утра.

С. 87. …час Овцы – с 1 до 3 часов дня.

С. 90. Би Гань осудил князя Чжоу, и ему вырвали сердце – когда Би Гань, дядя и советник жестокого князя Чжоу-синя (Китай, династия Чжоу, ок. ХIII – ХII вв. до н. э.), осудил последнего за жестокость, тот рассердился и сказал: «Говорят, что в сердце святого семь отверстий. Посмотрим, так ли это». После чего велел вырвать у Би Ганя сердце.

Сё – мера ёмкости, равная 1,804 л.

С. 91. Го – мера ёмкости, равная 0,18 л.

С. 99. …искусство Дживаки и Бянь Цао – Дживака – известный индийский врачеватель времен Шакья-Муни. Бянь Цяо – знаменитый китайский врач (IV в. до н. э.).

Хуа То – знаменитый китайский врач (III в.). Однажды вылечил вэйского князя Цао Цао, но, будучи призванным во второй раз, не сумел помочь ему, за что был казнен.

С. 100. …«стареть вместе и найти последнее прибежище в одной пещере» – образ из китайской классической «Книги Песен» (Шицзин, до IV в. до н. э.).

С. 103. Дерево-метла (хахаки) – мифическое дерево, видное издалека, но исчезающее при приближении к нему.

…потрясающе стремительный бог Сува – Сува – местное божество. Храм бога Сува был расположен неподалеку от дома Иссы. Потрясающе стремительный (тихаябуру) – постоянный эпитет к слову ками («божество»).

К часу Обезьяны… – время с 3 до 5 часов дня.

…скрыть свою безмолвную, напоминающую о цветах керрии тоску – образ, основанный на стихотворении Сосэй-хоси из антологии «Кокинсю» («Собрание новых и старых песен», X в.): «Чье это платье // Цвета горных керрий? // Вопрошаю вотще. // Будто безмолвный цветок // Платье это окрасил». Безмолвный цветок (кутинаси) – гардения.

С. 104. Цуги – дейция зубчатая. Из веток этого дерева делали специальные палочки, которыми собирали прах на следующий день после сожжения тела покойного.

С. 106. …первый седьмой день – поминальные обряды положено было справлять в течение сорока девяти дней после смерти человека на каждый седьмой день.

Моя весна (фрагменты)

С. 107. …о Чистой земле – Чистая (Западная) земля – буддийский рай, царство будды Амиды (санскр. Амитабха).

С. 108. …уподобиться черепахам и журавлям – черепаха и журавль – символы долголетия на Дальнем Востоке.

С. 109. 2-й год Бунсэй – 1819 год.

С. 112. На Пятнадцатый день Второй луны – то есть в день ухода из мира будды Шакья-Муни. В этот день в буддийских храмах выставляют изображения покоящегося Будды и совершают соответствующие службы.

С. 117 …раскрывают ковчег – речь идет о ковчеге, в котором хранится чудотворное изображение бодхисаттвы Каннон (санскр. Авалокитешвара) из храма Хосина. На Семнадцатый день Третьей луны, в престольный праздник этого храма, изображение Каннон извлекается из ковчега и выставляется на всеобщее обозрение.

С. 118. Час Быка – время от 1 до 3 часов ночи.

…спустилась с небес дева и танцевала людям – согласно древней японской легенде, однажды, когда император Тэнти (626–671) играл на кото в горах Ёсино, с неба спустилась фея и танцевала ему. Этот танец был положен в основу знаменитого танца Пяти танцовщиц, который принято было исполнять во время праздника Обильного света на Одиннадцатую луну.

С. 122. Хакуби – ученик Иссы, живший в соседней с ним деревне.

Восьмой день Третьей луны – праздник рождества Будды. В этот день положено было выставлять статую Будды-младенца и окроплять ее сладким чаем.

С. 125. На улице Кукол – улица Кукол (Нингёмати) – улица в центральной части Эдо (соврем. Токио), где жили резчики кукол.

С. 131. Сайгё – великий японский поэт (1118–1190).

…рукава же окрашены тушью – то есть Исса был в траурном платье. Незадолго до описываемых событий скончалась его малолетняя дочь.

С. 132. …не увижу больше циновок десятиячейных – имеются в виду особого вида грубые циновки, которые плели только в местности Митиноку.

С. 135. Кидзё – поэт, ученик Иссы.

С. 137. Бакланы //…// Скользят по воде – в Японии для рыбной ловли использовались специально обученные бакланы, которые ловили рыбу и приносили ее своему хозяину.

С. 138. …в пять кэнов – кэн – мера длины, равная 1,81 м.

С. 139. …в «Своде целебных растений» – сочинение знаменитого китайского врача Ли Шичже– ня (1518–1593).

С. 140. …в битве при монастыре Тэннодзи – неясно, какой эпизод имеется в виду. В «Сёкунихон– ги» (VIII в.) есть запись о том, что однажды в храме Тэннодзи собрались 20 000 жаб, но драки между ними не было.

Тёсёси – Киносита Сёсю (1569–1649), один из ведущих японских поэтов начала эпохи Эдо.

С. 141. Кикаку – Такараи Кикаку (1661–1707), поэт, ученик Басё, один из наиболее ревностных его последователей.

Кёкусуй – Суганума Кёкусуй (? – 1717), поэт школы Басё.

С. 144. …в «Собрании подобранных сокровищ Удзи» – («Удзисюимоногатари», начало XIII в.) – сборник японских легенд и сказаний.

С. 145. «Другой берег» – имеется в виду праздник Другого берега. Другой берег (Хиган) – мир блаженства, нирвана, к нему должен стремиться каждый человек, живущий на «этом берегу» (сиган), то есть в мире заблуждений и страданий. Праздник Другого берега отмечается дважды в год в дни весеннего и осеннего равноденствия.