Читать книгу "Мекленбургский дьявол"

Глава 4

Нет, все же в море сейчас хорошо. Не то что на берегу, где августовский зной заставляет прятаться от жаркого солнца в благодатной тени. А тут у нас свежий воздух, плавно качающаяся палуба под ногами, упругие полотнища парусов, ветер и простор. Но это мне. Меня морская болезнь не берет, как, кстати, и моих пацанов. Наверное, уже в сотый раз эти два сорванца облазили весь корабль от «вороньих гнезд» на мачтах до нижней палубы, где расположились гребцы.

Что интересно, многие исконно сухопутные люди из моего окружения вроде того же Панина вписались в моряцкую жизнь без сучка и задоринки. Словно родились в море. А вот, скажем, подьячий Автономов, который вроде бы родом из Ивангорода, в любой штиль, стоит ему ступить на борт корабля, сразу же зеленеет, до смешного напоминая мне никому здесь не ведомых инопланетян. Вот запрется в отведенном ему вместе с писарями кубрике и молится всем святым, пока может, а когда силы иссякают, просто лежит. Да, не везет ему, а что делать?

«Святая Елена» по нынешним временам – большой корабль. Но в реальности это скорлупка, которую можно пройти от носа до кормы за сорок пять шагов, а на шканцах от борта до борта вообще всего десять. И то если изрядно мельчить. Я в этом лично убедился, прохаживаясь туда-сюда.

Впрочем, большинству экипажа такой роскоши, как гулянье по палубе, и не снится. Сидят, стоят, лежат повахтенно в гамаках. Вроде бы веселого мало, но они и не думают унывать. Напротив, постоянно хохмят, подшучивают друг над другом, а по вечерам поют протяжные песни.

К слову, на галерах места еще меньше. Да там и ходить почти негде – куршея – узкий продольный помост, соединяющий рамбат (баковую надстройку с пушками, плавно переходящую в клюв-шпирон), и корма – это вам не палуба. Там главная роскошь – кресло капитана рядом со штурвалом. Сидит корабельный царь и бог на юте под навесом-тендалетом с хозяйским видом и изредка отдает команды. Остальным же и вовсе приходится туго.

Спешить в море редко приходится. Даже бой на воде – занятие не быстрое. Скорости у гребных судов – самое большее шесть-семь узлов, проще говоря, двенадцать-четырнадцать километров в час. Пока дождешься развития событий, можно теоретически и кофейку выпить или даже пообедать. Правда, грозный посвист ядер бодрит круче лошадиных доз кофеина.

Сейчас ветер нам благоприятствует – зюйд-ост хорошо так задувает с материка, почти идеальный вариант для наших латинских парусов. «Елена», чуть кренясь на левый борт, уверенно режет волну, не зарываясь в нее. За ней в кильватере идут несколько фелюг с экипажами из местных греков, к которым на всякий случай приставлено по два десятка казаков или стрельцов. Курс мы от створа Боспора Киммерийского взяли сразу на северо-запад, к стыку Арабатской косы и материка. А остальная флотилия из галер и стругов пошла вдоль побережья Тавриды под командованием кавалера и младшего флагмана Панина.

Матросы и бойцы, густо усеявшие палубу, первое время с интересом разглядывали окружающие нас со всех сторон волны, но вскоре это занятие им наскучило, и все занялись своими делами. Одни чистили оружие, другие чинили снаряжение или одежду, третьи, укрывшись в трюме от взоров начальства, играли в зернь[13]13
  Зернь – азартная игра.


[Закрыть], но большинство, подкрепившись прихваченными из Керчи припасами, устроившись, кто как смог, спят.

– Земля! – раздался переполошивший всех крик с «вороньего гнезда».

– Отлично, – отозвался я, поднимаясь с кресла, и, вытащив из кармана часы, больше всего напоминающие по внешнему виду драгоценное яйцо работы еще не родившегося Фаберже, с сомнением посмотрел на циферблат.

– Двенадцать пополудни?

– Вот уж вряд ли, – хмыкнул в ответ Петерсон.

– Ну да, – вынужден был согласиться я. – Только что пробили седьмую склянку[14]14
  Склянка – песочные часы с получасовым ходом. Отбивались каждые полчаса после полудня. Соответственно, семь склянок – 15:30.


[Закрыть].

– Эти часы не предназначены для моря, – пояснил норвежец. – Видимо, внутрь попала влага с солью и остановила механизм.

– Подарок герцога Голштинии, – с сожалением вздохнул я.

– Все голштинцы – свиньи, – пожал плечами норвежец.

– И не поспоришь, – согласился я. – Впрочем, черт с ними. Приказываю встать на якорь и просигналить на фелюги, пусть подойдут ближе.

– Слушаюсь! – приложил два пальца к видавшей виды шляпе шкипер и принялся отдавать команды.

После первой нашей морской битвы я срочно занялся вопросом обеспечения связи. Сам удивляюсь, как раньше эту тему прошляпил? Но зато теперь быстро собрали перечень основных сигналов и сшили, использовав часть захваченных в Тамани и Керчи тканей. Для производства сигналов, кроме основных флагов белого, синего, желтого и красного цветов, полосатых, с крестом, с кружком, «шахматных», задействовал кормовые флаги, гюйс и штандарт. А для команд с флагмана к тому добавил и выстрел из пушки, чтобы, так сказать, привлечь внимание остальных.

В общем, пришлось моим приказным изрядно покорпеть над переписыванием и перерисовкой всех обозначений. Понятно, сразу все не запомнят, но хотя бы необходимый минимум! Уже есть шанс управлять флотом, а не просто «делай как я». Ну и пришлось срочно озаботиться судами связи. Тут припомнились посыльные фрегаты, но пока плаваем мельче, так что хватит и нескольких фелюг, которым было приказано идти строго в кильватере флагмана и держаться поближе. Каждому из их капитанов поставили свой знак, подъем которого на корме «Святой Елены» означал приказ срочно сблизиться для получения и передачи новых предписаний остальным кораблям флота.

Поручение, данное местному греку Теодоракису, было простым. Пройти вдоль берега на предмет поиска следов присутствия крупного кавалерийского отряда. В самом деле, может, калмыки в нескольких верстах встали, решив по простоте душевной, что пришли, куда надо. В контакт не вступать, ни с кем по возможности не воевать, просто разведать.

– Все исполним, государь, – кивнул командовавший конвоем стрелецкий полусотник Мякишев.

– За греками приглядывайте, – добавил Михальский. – Христиане они или нет, а все же крымского хана люди.

– Ничего, у нас не забалуют, – нехорошо усмехнулся довольно пожилой казак по прозванию Лунь, вызвавшийся идти в поиск вместе со стрельцами.

В отличие от моих ратников, впервые увидевших море во время этого похода, большинство казаков участвовали в набегах на крымское или турецкое побережье, а потому могли быть полезными.

– Что думаешь? – обернулся я к деликатно помалкивающему Михальскому, когда фелюга разведчиков скрылась за горизонтом.

– Да рано еще, ваше величество, – отозвался Корнилий.

– В каком смысле?

– Не ходит степная конница так быстро, – пояснил мне телохранитель. – Надо давать отдых коням, вести разведку и вообще.

– Что-то у татар прежде получалось! – помрачнел я, припомнив свой поход на степняков.

Дело, в общем, давнее. Я тогда с отрядом драгун и поместной конницы целый месяц носился как наскипидаренный за ватагами крымцев, устроивших очередной набег. И ведь нельзя сказать, чтобы совсем безрезультатно, все же пару раз мы их ловко приложили и даже отбили немного полона, но основная масса татар и ногайцев просочилась, как вода между пальцами, и ушла в Дикое поле.

Так что пришлось возвращаться несолоно хлебавши под ехидными взглядами некоторых бояр. Дескать, это тебе, надежа-государь, не ляхи, чтобы их полками нового строя бить. Тут ловчее надо, в смысле, как от дедов заповедано. С тех пор я, собственно, и оставил попытки схлестнуться с ними в чистом поле и сосредоточил усилия на укреплении границ.

– Когда спасаешься бегством, можно и коней загнать, – пожал плечами литвин. – Тем более если дома есть табуны других. Идти в набег – дело иное. Тут надо лошадей беречь, иначе без добычи останешься. Да к тому же, я полагаю, наш друг Дайчин-Хошучи со своими воинами в данный момент разоряет ногайские и татарские кочевья и уводит скот.

– Какого хрена?! Мы же договорились, что встретимся здесь и пойдем на Крым!

– Я бы мог сказать, что они варвары, но все люди в первую очередь заботятся о себе. Для калмыков оставить врага без скота куда более понятная задача, чем захват его земли.

– Ладно, – махнул я рукой, осознав свою неправоту. – Что раньше-то не сказал?

В ответ Михальский столь красноречиво посмотрел на мое величество, что мне на мгновение стало стыдно. В самом деле, с тех пор, как на моей голове оказалась корона, я стал куда меньше прислушиваться к советникам, а больше раздавать указания, требуя их неукоснительного выполнения. И в этот раз тоже все сам решил, до исполнителей свою волю довел, а возражений слушать не стал. Да они и помалкивали, если честно.

– Что там с бродами? – поспешил я сменить тему.

– Ищем. Я послал своих лучших людей, так что, полагаю, скоро найдем.

– Хорошо, – кивнул я. – Сообщи всем, что вечером будет совет. Может, кто чего разумного предложит. Одна голова хорошо, а две вообще все запутают.

Оставшись один, я погрузился в раздумья, что бы сделал в данной ситуации до того, как стал царем? Тогда я тоже часто своевольничал, не прислушивался к мнению более опытных людей, был скор на решения и расправу, но всегда умел обернуть сложившуюся ситуацию к своей пользе. Кстати, это многие заметили. Даже Дмитрий как-то спросил меня, почему я не казнил Филарета и его союзников-бояр, хотя имел все доказательства их заговора против себя.

– Как тебе сказать, сын мой, – задумался я. – Свои ведь.

– Свои? – удивился тот. – Но мы ведь не русские? К тому же в Мекленбурге вы не стеснялись укорачивать на голову нерадивых слуг. Я знаю, мне матушка рассказывала.

– Это точно, – поддакнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Петька. – В Шверине до сих пор ходят легенды о том, как вы приказали вздернуть господина Рукендорфа. Говорят, он очень потешно сучил ногами, болтаясь на веревке.

Последние слова маленький сорванец произнес с явным сожалением, что ему из-за малолетства не удалось полюбоваться подобным зрелищем.

– Кого? – удивился я, поскольку имя казненного мне ничего не говорило.

– Ну, кажется, он был управляющим герцогскими имениями.

– Ах, вот оно что. Да, было дело. Этот сукин сын обкрадывал, как потом выяснилось, не только меня, но и моих кузенов.

– Но почему же, ваше величество, вам не поступать так же и здесь? – снова спросил царевич.

– Когда-нибудь, мой мальчик, ты займешь мое место и будешь править нашим народом. Нашим я называю прежде всего русский, поскольку именно России наш род обязан своим возвышением. Никакой Мекленбург, Померания или даже Бавария не сравнятся своим могуществом и богатством с этой землей. Более того, как бы ни были велики германцы, русские ни в чем им не уступят. Ни в военном искусстве, ни в благородстве, ни в каком ином таланте.

– Но ведь в прежние времена Никлотинги правили даже Швецией? – недоверчиво воскликнул Дмитрий.

– Швеция, сынок, всего лишь небольшая и не слишком богатая страна, да к тому же и не с самым лучшим климатом. Разве что железа в ее недрах много. Но то не беда, скоро и у нас сыщется и того более. Твой дядя Густав-Адольф весьма разумно правит ей и, несомненно, добьется больших успехов, но с Россией ей не сравниться.

Судя по всему, внуку короля Карла IX сказанное мной показалось дикой ересью, но, по крайней мере, у него хватило ума промолчать.

– Так вот, – продолжил я, – есть у нас, русских, такая черта. Мы очень любим гонимых. Бояре Романовы в свое время были очень богаты и влиятельны, но жители Москвы отличали их не более, чем иных представителей аристократии. Но стоило им попасть в опалу к Борису Годунову, потерять свое значение и земли, как их вдруг стали любить и жалеть. И это продолжается до сих пор. Казнить просто. Трудно сделать так, чтобы лишившийся головы не стал мучеником.

– Государь, вы сейчас о митрополите Филиппе?

– И не только. Может, слышал про некоего Ефима Подгородецкого из московских дворян?

– Нет. А кто он?

– Да так, пустослов один. Служил воеводой в нескольких городах. Нигде ничего доброго не добился, однако и опалу возложить было не за что. Так, глядишь, и до думского чина поднялся, да как-то по пьяному делу его зарезали. И сразу же слух пошел, что это Михальский сотворил по моему приказу. И все его сразу жалеть стали, молебны в церквях заказывать…

– И что вы сделали?

– Ничего. Погоревали маленько и забыли. Собаки лают, ветер носит! А учини мы следствие, стали бы болтунов на дыбу тащить да языки рвать, его, глядишь, и в великомученики произвели. Так-то вот!

Судя по всему, царевич не был со мной согласен, но, быть может, со временем и поймет. В любом случае он станет вторым Никлотингом на Московском престоле, и царствование его будет освящено божьей волей и традицией. Но это все дела далекого или не очень будущего, а теперь нужно что-то решать.

Впрочем, решение нашлось само собой. Вечером на совет, помимо всех прочих, явился и Панин, который успел к тому времени добраться к месту рандеву с основной частью флота. Пришел он не один, а в сопровождении отбитого у татар изможденного полонянника. Худой и жилистый, с многочисленными следами пыток на теле, он, вероятно, был лишь тенью себя прежнего, и лишь глаза, яростные и неукротимые, выдавали в нем человека незаурядного.

– Кто таков? – спросил я, сделав одновременно знак присутствующим, чтобы не мешались.

– Михаил Рожков я, государь, из тульских боярских детей, – прохрипел тот.

– Как здесь оказался?

– Известно как, в полон татары забрали.

– Давно?

– За три лета до того, как тебя на Соборе царем избрали. Послали нас тогда с князем Борисом Лыковым с поминками к Джанибек-Гирею и Кантемир-мурзе, чтобы они не нас воевали, а на поляков пошли.

– И чем дело кончилось?

– Известно чем, – скрипнул зубами пленник, – стрельцов и детей боярских, что посольство охраняли, посекли, подарки разграбили, а сами продолжили нашу землю зорить.

– А князь Борис Михайлович?

– Утек, собака! Бросил нас, а сам в бега, конь-то у него куда как хорош был. Не догнали ногаи.

– Ладно, то дела прошлые. Тут чем занимался?

– Чем придется, государь. В Туретчину меня не продали, сначала думали выкуп получить, потом вроде привыкли. Я лишний раз не бунтовал, работу справно делал. Язык их, опять же, выучил. Постепенно выбился в приказчики, или по-ихнему «боерык».

– И хорошо жил?

– Лучше, чем иные пленники, – не стал отпираться Рожков. – Женился, дом завел. Хозяева даже склоняли веру их принять, обасурманиться, обещали тогда волю дать. Дескать, не годится по их закону единоверца в рабстве держать.

– Что ж не принял?

– Не смог через себя переступить. А когда казаки Азов взяли, татары совсем осерчали, смотреть стали подозрительно. А потом еще и сынишку моего Николку в Кафу продали, а жинка через то разума лишилась. Тут уж мне совсем невмоготу стало. Думал руки на себя наложить, да услыхал, что твоя царская милость Крым воевать начал.

– Понятно. А сюда зачем пришел?

– Отомстить хочу.

– И каким же образом?

– Тут недалече имение родовое Ширинского бея, это вроде как князь удельный по-нашему. Богатства там немалые скоплены, но самое главное – табуны самолучших коней, какие только на свете есть! И если его разорить, то помяните мое слово, бей и вся его паскудная родня горькими слезами заплачут!

– Недалеко, говоришь?

– Верст пятнадцать от берега, где меня подобрали. Они, считай, на полпути до Кафы.

– Ты, верно, мил-человек, нас хочешь под удар подвести? – нехорошо прищурился Михальский.

– Нет, боярин. Татары с суши удара не ждут. Караулы у них малые, да и те, что есть, ближе к берегу перевели. Опасаются налета казачьего. Оттого мне и убежать получилось, что охранять некому.

– И как же ты нас нашел? – продолжил расспрос Корнилий.

– Случайно. Я на Арабатскую стрелку подался, потому как в эту сторону искать не стали бы. Думал, найду лодку али еще чего и доберусь до Керчи, а тут каторги ваши. Ну я и принялся кричать.

– Все так и было, – кивнул в ответ на мой вопросительный взгляд Панин.

– А как понял, что галеры не турецкие? – не унимался бывший лисовчик.

– Так османы на своих стягах кресты не малюют, – пожал плечами Рожков.

– Больно гладко поет! – вынес вердикт мой телохранитель.

– Думаешь, подсыл?

– Кто его ведает, однако на дыбу вздернуть, чтобы правду спытать, не помешало бы!

– Делайте со мной, что хотите, – твердо заявил перебежчик, – только дозвольте прежде исповедоваться. Больно давно в церкви не был. Совсем обасурманился.

– Вот с попом погодить придется, он у нас в Керчи остался, – усмехнулся я. – Ты мне, раб божий, лучше вот что поведай. По твоим словам выходит, что от берега до Кафы всего ничего?

– Так и есть. Верст тридцать, может, чуть более.

– А вот по карте сей выходит, будто все сто с гаком.

– Карты, государь, я читать не разумен, а только за слова свои отвечаю! Не един раз места эти проезжал, а бывало, что и ногами мерил.

– Кстати, Федор Семенович, – повернулся я к Панину, – а что, человек сей пешком был или верхом?

– Одвуконь, – тут же ответил полковник. – И лошадки славные. Я их велел на галеры поднять, чтобы твоей царской милости ими поклониться. Ей богу, добрые кони!

– Ты что же, лучших скакунов у бея свел? – заинтересовался я.

– Семь бед – один ответ! – пожал плечами Рожков. – Зато никакая погоня не догнала бы.

– А что думаешь, хватились тебя уже?

– Меня не знаю, а вот лошадей точно!

– Интересно, – задумался я.

– Ваше величество, я против! – решительно прошептал мне на ухо Михальский, правильно оценивший выражение на моем лице.

– Да ладно тебе, Корнилий! Прогуляемся чуток. Развеемся. Оставим тут пару галер калмыков подождать, а сами сбегаем!

– А если это все-таки подсыл?

– Ты бы ради маскарада своих наилучших коней отдал?

– Я нет! Но у меня нет таких табунов, как у крымцев. К тому же, может, эти лошади вовсе не так хороши, как говорит Панин?

Пока мы так шептались, Рожков неловко обернулся к Федору и виноватым голосом прохрипел:

– Прости, боярин, если что не так сказал.

– Я не боярин.

– Ага, государь тебя с «вичем» зовет, но не боярин! – недоверчиво покачал головой перебежчик, но возражать более не стал.

В общем, не прошло и получаса, как моя флотилия разделилась. Большая часть во главе со «Святой Еленой» пошла назад – сначала в Керчь, а потом и к Кафе, а меньшая из двух галер и десятка стругов осталась дожидаться подхода ойратов.

Высадка прошла спокойно, будто сошли на берег где-нибудь под Воронежем, а не в глубоком вражьем тылу. Шлюпки и струги дружно тыкались в песок пляжа, из них тут же выскакивали вооруженные до зубов казаки со стрельцами и, тут же сбившись в ватаги, начинали движение. Провиант с собой не брали, будет удача – разживемся на месте, а не будет, так и не понадобится. Я тоже не утерпел и спрыгнул в шлюпку, едва успев наказать Петерсону, чтобы следил за царевичем и, в случае чего, не задерживаясь, доставил его в Азов.

Чтобы не терять времени, я распорядился оставить приведенных Рожковым коней на галере. Панин, молча выслушав мой приказ, лишь упрямо мотнул головой и куда-то исчез. А через пару минут я увидел почти цирковой номер в его исполнении. Молодой дворянин, показав себя искусным наездником, сумел прямо с борта заставить одного из коней спрыгнуть в воду и затем выплыл, держась за его гриву, на берег.

– Вот, государь, негоже царю ноги бить.

– Экий ты упрямец, Федор Семенович, но нечего сказать, молодец, – не смог не похвалить ослушника за удаль.

Шагали бодро, так что до имения бея, или как там оно называется, добрались уже за полночь. Если основное войско шло обычным маршем, то передовые отряды казаков и охотников Панина, ведомые Рожковым, заметно их опередили. Понятно, я увязался с ними, оставив командование на фон Гершова.

– Собак в имении много? – деловито поинтересовался у проводника Федор.

– Я первым пойду, – отозвался тот. – Они меня знают, брехать не станут.

– Добро, коли так.

Подобравшись как можно ближе к поместью, мы молча обошли усадьбу со всех сторон, окружили и начали медленно сжимать кольцо. Рожков, как и обещался, перемахнул через невысокий забор первым и словно растворился в темноте. В этом, кстати, главная трудность ночного боя. Мало того что местность незнакомая, еще и ни черта не видно. Правда, я на такой случай распорядился приготовить факелы, но, к счастью, они не понадобились.

Подувший с моря свежий ветерок начал разгонять облака, и в прорывах между ними показался месяц, осветивший своим неверным светом окрестности и готовых к бою казаков с охотниками.

– Вот оно, волчье солнышко, – осклабился кто-то из панинских ратников, страшно блеснув белками глаз. – Вовремя взошло!

– Что? – переспросил, не расслышав, я.

– Известное дело, – охотно пояснил солдат, явно бывший прежде разбойником. – Когда подбираешься, так оно и не нужно вовсе. А как до дела дошло, так очень кстати!

– Ну-ну, – ухмыльнулся я, припомнив точно такую же ночь, когда я с только что нанятыми на службу русскими каторжниками крался к датским палаткам.

Впоследствии это назвали Кальмарской резней, а ко мне среди европейской аристократии навсегда прилипла репутация злодея и головореза. Видимо, что-то в моем лице в этот момент переменилось, и говорливый поспешил заткнуться.

В этот момент где-то в усадьбе раздалось собачье рычание, через мгновение перешедшее в радостное повизгивание. Судя по всему, Рожков не соврал, и собаки его признали. Затем послышались звуки разговора, потом какой-то хрип, и снова наступила тишина.

– Наш черед! – радостно прошептал все тот же охотник, и ловко, будто змея, перелез через ограду.

За ним тут же последовали остальные и, уже не таясь, рассыпались по территории имения, вырезая так и не проснувшихся сторожей.

Никакого боя не случилось. Судя по всему, татары даже не поняли, что за напасть на них свалилась. Большинство отправились в свой мусульманский рай, даже не проснувшись, а те, кому «повезло» больше, предстали передо мной.

– Узнаешь? – спросил я у Рожкова.

– Еще бы, – с ненавистью отозвался тот, играя желваками.

Те тоже его признали, несмотря на то что боярский сын успел немного привести себя в порядок и переодеться в чистую рубаху и порты, а так же побрить голову. Старший из пленников даже что-то прокричал нашему перебежчику, отчего тот сразу потемнел.

– Ругается? – поинтересовался я, но Михаил мне ничего не ответил.

– Он сказал, – пояснила непонятно откуда выскочившая Нахат, – что сын русского раба хорошо ублажает знатных господ!

– Ты откуда здесь взялась? – удивился я.

– Я с господином Вацлавом, – пискнула девушка, прячась за спину чеха.

– Черт с вами! – махнул я рукой, после чего обернулся к застывшему как соляной столб бывшему полонянику и сказал, показывая на татар: – Они твои. Что хочешь с ними делай, только чтобы не орали!

– Благодарю, государь, – выдавил из себя Рожков, обнажая подаренную ему саблю.

Не знаю уж, что сотворил с ними потерявший сына отец, но, когда вернулся, смотреть на него было страшно. Но это случилось позже, а пока передо мной предстали освобожденные рабы. Дюжина мужчин и три женщины.

– Кто такие? – спросил я у Михальского.

– Поляки, русины, московиты, – пояснил Корнилий. – Женки, судя по говору, из-под Киева.

– Понятно. Сражаться могут?

– Может, и могут, – пожал плечами бывший лисовчик, – только вот станут ли?

Посмотрев на них внимательнее, я сразу же понял, что он имел в виду. Стоят сгорбившись, в глазах застыл страх. Что такое воля, они, судя по всему, давно забыли, и теперь мы вторглись в их жалкое, но при этом ровное и почти спокойное существование. Лишь когда вернулся перепачканный кровью Рожков, на лице одного из них появилось нечто вроде надежды.

– Михайло, ты ли это? – спросил он.

– Я, – коротко ответил тот.

– Как же это?

– Русский государь пришел Крым воевать, – пояснил боярский сын своим товарищам по несчастью. – Теперь я ему служу!

– А говорили, в Москве какой-то немец царствует?

– Хорош врать, старинушка, – прервал я освобожденного. – Скажи лучше, чем занимались у татар?

– Как чем? – удивился тот. – Я с Войцехом и Микиткой в погонщиках. Ефим – шорник. Маланья кашеварила…

– Ясно. Корнилий, озадачь людей работой, а после пусть с нашим невеликим обозом идут. Нечего их здесь оставлять.

– Сделаем.

– А ты, – снова обратился я к Рожкову, – повтори-ка мне, какая у стен Кафы высота?

– Шесть саженей, государь.

– Тогда вот что, разберите часть крыши этого дома, слава богу, хоть не запалил никто.

– Как можно, государь, – вклинился в мой монолог Панин, – огонь в темноте далеко видно, сразу бы вся округа про беду прознала!

– Это верно. А из стропил наготовьте штурмовых лестниц нужной высоты. Чтобы на себе не волочить, добудьте коней. А коли не сыщете, то несколько повозок, сами в них впряжемся и пойдем. Федя, выставь из своих охотников дозоры вокруг.

Обернувшись к помалкивающему до сих пор фон Гершову, распорядился:

– Генерал, собирай войско, полчаса на отдых, пусть перекусят, воды попьют, оправятся, а как сладим лестницы, скорым маршем пойдем к Кафе. И по карте видно, и со слов Рожкова выходит, тут от силы полтора десятка верст по ровной земле. Сюда точно вывел, значит, и дальше доведет. Если поторопимся, как раз перед рассветом к городу и доберемся. – Гершов молча кивнул, а я обратился казачьему атаману: – Исай, с тебя и твоих орлов разведка и дозоры для войска. И чтобы ни одна мышь не пискнула, кого встретите, сразу шеи скручивайте, аки куренкам.

– Сделаем, твое величество, это мы завсегда можем, – довольно осклабившись, отозвался Мартемьянов.

– Ничего лишнего с собой не тащить! Впереди бой, а в нем всякое может случиться, потому нехрен барахлом запасаться. Попела вперед не пускать, после боя врач всяко понадобится.

Ради интереса заглянул я и в разбитую усадьбу. Рожков сопровождал, показывал, пояснял, чего и как. В общем, простенько все, чтобы не сказать бедно. Небольшой, с покатой кровлей каменный дом, обмазанный местной, удивительно липкой глиной. Жилые помещения на втором этаже. Полы покрыты по большей части войлоком, и лишь кое-где сверху постелены ковры. Внизу хозяйственные службы. Да, небогато татары живут. Осмотр проходил под бодрый перестук топоров привычных к такой работе русских воинов. Это хорошо, значит, управятся в срок.

Едва успел выйти на крыльцо, как ко мне подлетел верхами все тот же Панин. Едва сдерживая довольную улыбку, он, соскочив наземь, с коротким поклоном протянул мне поводья:

– Вот, государь, наилучшего тебе оседлали. И еще целый косяк смогли сыскать.

– Молодцы, охотники! И сколько всего собрали коней?

– Больше двух сотен, да каких! Племенные жеребцы и кобылы на развод. Этаких татаровя и не продают никому, – не без гордости за отлично выполненную работу ответил Федя.

– Славно, тогда и на разведку, и на дозоры хватит. – Исай, отбери среди своих казаков, кто по-татарски умеет, да пусть наденут халаты и шапки. Вдруг кого в степи встретите, пусть вас за своих примут, а вы уж их поближе подпустив, в ножи! Только без шуму!

– Сделаем, государь.

С лестницами успели быстро разобраться и даже опробовать на прочность. Убедившись, что слажены они добротно и в деле нас не подведут, отдал приказ строиться. К ночи воздух немного посвежел, потянуло степным ветерком. Луна, множество звезд на безоблачном черном небосводе и широкая полоса Млечного Пути давали довольно света, чтобы обходиться без факелов.

– Лелек, распорядись всем нашим белые повязки на правую руку навязать, а то впотьмах сами не уразумеем, где свои, где чужие. Как выйдем к городу, разделим войско на пять частей. Одна будет отвлекать на себя внимание, три штурмовые колонны с лестницами пойдут на стены, ну и резерв оставим, как сумеют ворота открыть, то войдем уже всей силой. Мишка, давай не подведи! Коли справишься, будет тебе щедрая награда! Глядишь, и сына твоего сумеем в Кафе сыскать. Кто знает?

Рожков лишь скрипнул зубами и молча поклонился.

– Ну, с богом! В путь!

Первыми ушли вперед конные казачьи дозоры, следом выдвинулся передовой отряд, опять же, из донцов. За ними ехал я вместе с охраной во главе с Корнилием, который буквально разрывался между желанием беречь царскую персону и умчаться вперед вместе с казаками. Основную часть войска, растянувшуюся в пеших порядках на несколько верст, составили солдатские и стрелецкие полки.

С ними двигалась и батарея полевых гаубиц, которые раньше бойцам приходилось тащить самим, впрягшись в постромки. Теперь совсем другое дело. Артиллеристы получили полноценные упряжки в шесть лошадей. Вместе с полками, в задачу которых входит штурм стен Кафы, везли и только что сработанные лестницы. Замыкал строй еще один казачий отряд. И приглядеть за тылами, и подобрать отставших.

Теперь только вперед! Свой ход мы сделали. И ставка высока. Сама столица Северного Причерноморья, один из крупнейших городов Османской Порты – Кефе, или как еще турки его называют за богатство и многолюдство – Кучук-Истамбул – Малый Стамбул!