Читать книгу "22 улыбки Бога. Или каббала любви"

Заин

Седьмая буква алфавита. Это всегда рубеж, позволяющий творению превзойти своего творца: прыгнуть выше головы, вытянуть себя из болота, вцепившись в собственные волосы.

Я вернулся на Родину. В другую страну, но с теми же людьми, что я когда-то здесь оставил. Только вот они стали еще хуже, деньги их окончательно испортили: глубоко презирали всех, кто не умел воровать, а в воздухе, несомненно, ощущалась угроза. У многих были мутные глаза и резкие движения, от них исходила прямо-таки инфернальная мощь, а уголовный фольклор начинал входить в жизнь.

Родители были крайне недовольны моим нечаянным появлением, так как сдавали нашу квартиру и жили на даче: денег им катастрофически не хватало, потому что в «новой» стране «старые» ценности ничего не значили, – для «новых русских» наука и образование были досадной обузой из советского прошлого, которую не следовало брать с собой в светлое капиталистическое будущее.

Отец превратился в жалкого брюзгу, постоянно строящего совершенно безумные планы, как разбогатеть, а мать все время пила корвалол и плакала. Я им не мог рассказать всю правду о причине моего столь неожиданного возвращения, поэтому соврал, что у меня закончилась виза. Дал им 1000 марок и съехал, сняв на пару месяцев комнату в коммуналке на Фрунзенской.

Соседи представляли собой настоящий паноптикум уродов: от старого рецидивиста-наркомана до юной очаровательной студентки театрального вуза, подрабатывающей время от времени проституцией. Увидев мою коллекцию дисков, студентка обслужила меня бесплатно, а я подарил ей альбом U2 «Achtung Baby», который она выучила за неделю практически наизусть и всегда напевала по утрам, порхая по коридору между кухней и ванной.

Через нее я познакомился с Эдит, маленькой и бойкой, с совершенно выдающимся бюстом: она была избранная, ни один мужчина не мог пройти мимо, чтобы ни сделать ей комплимент. Ершистая, но художественная, угловатая, – все время что-то роняла, – она очаровала меня с первой нашей встречи. Сама из Средней Азии, – родилась и выросла в Ташкенте, бежав оттуда с семьей сразу после погромов русскоговорящих, – сначала на Украину, где умудрилась пристроить родителей в Мариуполе, а затем отправилась в Москву ради лучшей жизни и сумела поступить в антикварный салон на должность продавца-консультанта.

Она как нельзя лучше подходила мне: у нее не было прошлого, от которого она добровольно отказалась, а я хотел забыть о своем и все начать сначала.

Востроглазенькая, с безупречными чертами лица, – сущий агнец, – вместо волос золотое руно, когда я занимался с ней любовью, то чувствовал себя каким-то педофилом, сжимающим в своих объятиях прекрасного и целомудренного подростка. Правда, не такой уж и целомудренной была эта девушка-подросток. До меня она сожительствовала с английским догом по кличке Гарольд Карл Квинт, но он околел при невыясненных обстоятельствах. Столь странный выбор животного на роль любовника был продиктован психологической травмой, полученной ею на любовном фронте. С ее слов, за ней многие приударяли и она вертела своими поклонниками как хотела, пока не случился казус, заставившей радикально пересмотреть ее отношение к сильному полу. Она влюбилась как кошка, без памяти в богатого и умного еврея, мужчину ее мечты, которого упорно домогалась, но была им публично отвергнута: он посчитал ее не достаточно умной для себя, предпочтя некрасивую и жирную американку с ученой степенью, дипломом психоаналитика и IQ равным 199 (выше только у Энштейна). С тех пор она зареклась любить мужчин. Для меня она сделала исключение только лишь потому, что при ней я согласился играть роль бессловесной твари.

С зоофилией я встречался и раньше, но только чисто теоретически: в начальный период своей деятельности Герман Нитщъ во время своих мистерий предлагал всем желающим совокупляться со свиньями перед тем, как их забить, называя это безобразие «свинской любовью», – я видел это на многочисленных фото в его библиотечных монографиях. И хотя она ко мне относилась как к своему домашнему животному, мне это нравилось.

Да, она занижала мою роль в наших отношениях, но меня и такая любовь устраивала. Я был рад, что она меня хотя бы так, но любила. Пусть не как человека, да черт с ним, с человеком, коли она во мне ничего человеческого не видела. Лишь бы любила. В моей душе все еще кровоточила заноза сверхчеловека, и нужно было, чтобы ее кто-то из меня удалил: вынул, а взамен вложил что-то свое, что-то, что исправит меня и вернет чувство привязанности хоть к чему-то в этом мире, – не то, чтобы я хотел забыть о том, что я сделал с Габриэлой… угрызения совести меня не мучили, кошмары по ночам не снились. Но я определенно мог бы ее убить еще и еще, бессчетное количество раз, если бы такое было возможно. Может быть, я просто бессердечный человек?

Эдит любила говорить: «Где воспитание в тебе – в сердце или в голове?» —

и гладила по головке, словно маленького ребенка, а мне это так нравилось, что я чуть не плакал. Вот как сильно мне нравилось. Она воспитывала мое сердце, может быть, впервые за всю мою жизнь. Я ее любил преданно, как собака, когда она со мной разговаривала словно с бессловесной тварью, без всякого стеснения и стыда делясь своими самыми сокровенными мыслями: так обычно поступают хозяева со своими животными, откровенничают и балуют, – ей был нужен слушатель, но отнюдь не собеседник.

Кто-то, кто воспринимал бы ее всерьез – дюймовочку-барби с 6-м размером груди (ей очень «вредила» ее внешность).

Ее кумиром была Зинаида Гиппиус, поэтому она одевалась как легендарная поэтесса со знаменитого рисунка Бакста, – в светлые обтягивающие панталоны, высокие сапоги-ботфорты, белую рубашку с кружевным жабо и узкий жакет-полуфрак, выгодно подчеркивающий ее выдающийся бюст, завершая свой декадентский образ черным бархатным беретом на вечно беспорядочной копне волос, – на высоких каблуках, как на театральных котурнах, передвигаясь по городу исключительно на авто. Глядя на нее, я вполне явственно представлял ее в объятиях огромного пса и как она страстно почти выпевает во время противоестественной связи:

 
«И оба стали мы – едины.
Уже не я с ним – я в нем, я в нем!
Я сам в ненастье пахну псиной
И шерсть лижу перед огнем…»
 

Дразня перед тем, как взойти уже на меня, словно на лобное место, дабы подвергнуться добровольному колопосажению, она любила декламировать в полный голос:

 
«Чтобы душа дрожала
От счастья бессловного…
Хочу – святого жала,
Божественно-любовного».
 

Своей «религиозностью» и «испорченностью» она во многом была обязана своему работодателю: баптисту, увлекавшемуся кабалистикой, – он ее привлек к разработке идей Третьего Завета, обещая ключевое место в грядущей Богочеловеческой теократии, которую он собирался воздвигнуть на обломках СССР. Но для начала он хотел разбогатеть на торговле искусством с помощью каббалистических мантр, которые сам же сочинял, комбинируя произвольным образов еврейские буквы между собой: каждый день перед открытием своей галереи он в присутствии Эдит произносил двадцать два раза подряд сочиненную им на этот день мантру и затем ждал, что к нему явится толпа богатых идиотов, которым он распродаст свои картины. Он почему-то был убежден, что это должны быть американские иудеи.

Эдит обязана была в галерее развлекать гостей, привлекая их внимание к особой мессианской роли всего искусства периода развитого социализма, что выставлял ее хозяин-баптист, скупая свои «шедевры» за бесценок из запасников провинциальных музеев и на разнообразных барахолках. Он требовал от нее побольше цитировать из декадентов типа:

 
«Мы потеряли все святое:
И стыд души, и честь земли», —
 

и уговаривать хоть что-то из выставленного купить, чтобы приобщиться истинных духовных ценностей, отныне навсегда утерянных, которым теперь просто нет цены. Правда, цены, по которым он торговал, были смехотворно велики, начиная от ста тысяч долларов за советский агит-фарфор и заканчивая картинами всеми заклейменного А. Герасимова с цифрами в шесть нулей.

Красно-золотистая гамма «уродливо-кумачовых» полотен выгодно оттеняла изысканную пастельную красоту моего декадентского «подростка», когда она кружила вокруг очередного жлоба с каменной мордой и в малиновом пиджаке, решившего приобщиться к «культурке», как все «они» тогда цедили сквозь железные зубы: «солировавшего» пахана всегда сопровождала «коза на цырлах», по выражению Эдит, что сводила все ее усилия на нет, т.к. ревнивая спутница тут же тащила своего папика к выходу с криком «Это все не то», только бы подальше от потенциальной соперницы.

«Что то? Что то? – возмущался и не понимал хозяин галереи, – Почему лохи не хотят покупать? Что я делаю не так?» И начинал сочинять новую каббалистическую мантру.

На духовность клевали только пожилые интеллектуалы-европейцы с увядшими лицами, выглядевшими словно морщинистые попки младенцев, но ничего не покупали, через переводчиков объясняя, что ну очень дорого, что соц-арт столько стоить не может.

Эдит заламывала руки и причитала: «Да как можно сравнивать? Там лубок, а здесь икона! И-К-О-Н-А! Третий Завет». Я во всем этом процессе был лишь наблюдателем, мелкой деталью на живописном фоне, принимая участие в ее жизни лишь как часть ее имиджа: она и в свет-то со мной выходила как с предметом гардероба, который можно оставить где-нибудь в уголке и вспомнить лишь тогда, когда нужно уходить, – мне даже говорить было запрещено. Стой и смотри, а если понравился подругам, то еще и потрепят по щечке и даже скажут ласковое слово. А мне и этого достаточно.

Я был ее игрушкой, точнее любимой куклой: подлец, прохвост, прохиндей, паскудник, поползун, скотинка, сволочь, сукин сын, тварь, негодяй, в конечном счете просто ублюдок, – которую она могла спокойно брать с собой в постель и играться с нею до тех пор, пока не надоест. Но ведь и она была для меня занятным развлечением, позволяющим откуда-то снизу, из-под юбки заглянуть ей прямо в душу, пробраться туда с черного хода, чтобы свить там гнездо и уютно греться под стук ее сердечка, под сладкий шепоток: «Котик мой, ласковый, баю-баю, баю-бай, спи, сучара, засыпай».

И я спал, ах, как же сладко я спал, уткнувшись в ее мягкие груди. Но, как известно, сон разума рождает только чудовищ… рана в моей душе благодаря Эдит затянулась, и мне захотелось с ней поиграться уже не в постели, а у нее в голове. Плутовства захотелось, подыграть ей в религиозном строительстве. И решил я ее уверить, что она мессия, что она богом избранная. А еще стать гласом ее бога, которому она поверила бы безоговорочно, даже не догадываясь, что это я: бессловесный раб при моей госпоже.

Выдумка превзошла все мои ожидания, когда я как бы невзначай тихонько нашептал ей что Бог есть Мать, а именно она и есть подлинное воплощение этой самой Матери: у нее вдруг что-то переклинило в голове, и весь тот мистический мусор, который она выслушивала о мессианстве от своего хозяина-баптиста и читала у Мережковского с Гиппиус о Третьем Завете, вдруг сложился в причудливый и захватывающий узор.

Ей «вдруг» открылось, что в центре нашего мира как последнего Эона теперь будет она как воплощение Великой Праматери всего сущего – Софии-Ахамот, когда-то по ошибке создавшей этот Мир через своего сына Демиурга, который извратил цель всего творения и связал воедино радость и страдание, заключив свою Мать в созданный им Мир в качестве anima mundy. Теперь ее задача – освободить радость от страдания и отделить темное от светлого, для чего нужно освятить свою плоть, вырвавшись из власти личного демона, даваемого каждому при рождении в качестве чувственного начала, который удерживает нас от духовного просветления и влечет ко всему безобразному и иллюзорному. А чтобы это исправить, людям нужно перестать спать друг с другом, а начать жить с животными, лишенными разума и поэтому обладающими незамутненными чувствами, страстями, правильными энергиями, которые очистят нашу плоть до Суда.

Себя она провозгласила Еленой-Христом, призванной спасти избранных от Страшного Суда, который должен был, по ее расчетам, наступить ровно через три года. Вначале это меня забавляло, но постепенно начало беспокоить, особенно когда ее молодые 20-летние поклонницы во всяких окололитературных кружках принялись создавать вокруг нее секту, одеваться во все белое и бурно обсуждать на своих собраниях, как будут звать Антихриста, сколько дней продлится его власть и как будет выглядеть метка зверя 666: всеобщая чипизация, вакцинация, электронная паспортизация и прочие бредни. Верили, что тех, кто примут метку зверя, будет контролировать через спутниковую сеть некая мировая система «Зверь», которая начнет управлять их сознанием. Тех же, кто откажется принять новый порядок, поможет и спасет моя Эдит – Мать Мира, она же и приведет их в Новую Землю через пространственный портал, который по ее молитве откроется в только ей известное время, где больше не будет страданий, болезней, насилия, зла. Одна лишь радость. Землю переименуют в Богему, а спасшиеся составят новую расу пневматиков. Вот тогда и наступит Золотой Век Эпохи Водолея, который Эдит назвала грядущим Царством Своим на Земле.

Когда я наткнулся на бумажные иконки с ее портретом у нас в квартире, то понял, что время мое пришло. Я даже не стал дожидаться, когда она снова принесет домой щенка, просто собрал свои вещички и растворился в городе, полном людей, лишенных всякой надежды…

О последующей ее скандальной славе, религиозной секте «Белое братство», судебном процессе и тюремном заключении я узнавал из газет. Поистине, мое творение превзошло своего творца – ведь я хотел превзойти в себе лишь человеческое, а она покусилась занять место самого Господа Бога.

Хет

Восьмая буква. Убегай, не убегай, а все равно приходится возвращаться к самому себе. Не знаю как кому, но мне современное искусство не нравится.

Когда-то, в возрасте лет пяти, на берегу Оки, я повстречал художника, и он меня поразил тем, что то, что он рисовал на своем холсте, было намного лучше того, что расстилалось перед моим взором: он словно всю красоту пейзажа вынул и поместил в свою картину.

«Как это у него получилось?» – вот вопрос, который меня потряс и не давал покоя многие годы. Он как будто знал что-то такое о жизни, что позволяло видимый мир делать захватывающе-увлекательным, выбирая из него лучшее и это лучшее смаковать, присваивать и им владеть. Быть хозяином над красотой, уметь ее видеть, запечатлевать и радоваться этому. Запечатлевать здесь, наверное, ключевое слово, он словно волшебным клеймом метил пейзаж, и ты уже его глазами глядел на него: изогнутая причудливой дугой береза на первом плане, песчаный обрыв, изгиб реки, зеленые поля кукурузы, сиреневая кулиса леса, сливающаяся с вечерним небом, – все было к месту, чудесно дополняя друг друга. А вне границ его холста глаза разбегались и не замечали этих деталей, ни на чем не могли остановиться, все было одинаковым, таким, как всегда.

С этого момента я захотел стать художником: понимаю, что фраза корявая, правильнее бы слово «решил» поставить, но я тогда именно захотел, по-детски, сразу и навсегда, – теперь же, потратив все эти годы на поиски себя в искусстве, я понял, что с меня хватит.

Все, что я хотел делать, никому не было нужно, а то, что нужно было делать, чтобы тебя продавали, мне было глубоко противно. Эта зависимость успеха художника от денег не укладывалась у меня в голове, это глубоко меня оскорбляло. Может быть, поэтому я и устроился в рекламное агентство, чтобы стать коммивояжером: для того, чтобы получить возможность написать свою версию «Смерти коммивояжера».

Там я и познакомился с Гилой. Она, как и я, пришла в рекламу от отчаяния, разочаровавшись в своем призвании к литературе. Единственное, что доставляло нам взаимную радость – это высмеивание всей той интеллектуальной чепухи, которую мы сочиняли по сверху спущенным западным лекалам. Абсурдность нашей работы была нам понятна не хуже, чем и нашим работодателям – осваивали деньги западных рекламодателей.

В обеденный перерыв мы обычно уединялись в одном из близлежащих кафе и изобретали альтернативные слоганы, обыгрывая двусмысленность использования товара, дурача друг друга от всей души, как дети, например: клей «Момент» – склеит ласты любому; клей «Момент» – памяти не хватит на все моменты; клей «Момент» – склеит всех; клей «Момент» незабываемое впечатление – понюхал и моментально «улетел»; вспомнить все поможет клей «Момент» и т. д. и т. п.

Эта наша игра могла бы продолжаться бесконечно долго, пока я ее не поцеловал, воспользовавшись моментом, когда она однажды попросила посмотреть, не потекла ли у нее тушь, когда я ее сумел-таки рассмешить до слез: она так жадно на него ответила, что у меня не осталось никаких сомнений, что я ей неравнодушен.

В тот же вечер она привела меня домой и отдалась так самоотверженно, словно это для нее был религиозный акт, – с криком и слезами, отчего мне стало даже неловко, если не сказать стыдно. Это было слишком интимно – какое-то невероятное бесстыдство, прямо-таки стриптиз души. А может, мне было просто завидно, что она может получать не только физическое, но и духовное удовольствие от того, чем мы с ней занимались? Теперь уже можно сказать, что слово «нельзя» или «это стыдно» она не признавала, позволяя с собой проделывать все, что мне хотелось.

Мы оба были как персонажи из известного анекдота – духовно богатые и душевно больные. Эта ее ненормальность проявлялась в оригинальных формулировках, которые она иногда изрекала, словно Пифия, предчувствуя наше будущее: «Бог веселый парень, судьбу людей влагает в руки их собственных врагов: что те задумают, то с ними и случается».

Сама она пострадала от тех политических процессов, что происходили при развале СССР, став в одночасье оккупанткой и апатридом в собственной стране: родилась в Вильнюсе в семье военного, после 92-го года вернулась в Россию, но так и не сумела получить гражданство, – она не имела ни документов, ни права легально работать, но совершенно не предавала этому значения. Платили-то всем все равно налом, из рук в руки, без соблюдения каких-либо формальностей.

Беспечность ее базировалась исключительно на личной убежденности, что проживет она не дольше 40 лет и никогда не встретит свою старость.

«Все лучшее происходит с нами только лишь тогда, когда мы молодые, – убеждала она меня перед тем, как предаться очередной авантюре: попасть на свингер-вечеринку в надежде встретить там известного издателя; посетить общество спиритов, чтобы вызывать дух Ванечки Ерофеева; участвовать в рок-группе в качестве бэк-вокалистки; демонстрировать боди-арт в качестве модели, – только бы не сидеть дома и чего-то ждать, – Если я не сумею изменить этот мир, то значит этот мир не достоин меня и пусть он тогда катится к черту, а я лучше умру, чем буду мириться с существующим миропорядком».

Ее максимализм завораживал, особенно в постели. Она словно хотела открыть что-то большее, чем просто секс – скорее это был магический акт преображения низменного физического удовольствия в духоподъемное веселье, в один душевный спазм в унисон с нашими половыми органами. В эти мгновения действительность вокруг нас полностью преображалась в один большой натюрморт, где мы как два овоща лежали в самом его центре во всем своем великолепном бесстыдстве и благоухали, горячие, влажные и терпкие.

Если бы я был художником, то обязательно нарисовал бы это светопредставление. Получилось бы что-то типа Лентулова: куски голой плоти вперемешку, словно в одном метаспиритическом, мистагогическом, метагиперболическом калейдоскопе, с исписанными бисерным почерком страницами дневников, нотными листами, ароматическими свечами, гитарными грифами и атласными простынями. Сидя по ночам на кухне, завернувшись в шелковый халат на голое тело, она мечтала за чашкой чая с коньяком, как обретет всемирную известность, нашаманивая свое будущее и проговаривая своя желания, как молитву, как исповедь отчаянной души.

Весь этот поток сознания она выплескивала на бумагу в полумистические тексты, излишне слезливо-сентиментальные, и рассылала затем по издательствам, ожидая признания, но успеха не имела. Это было похоже на то, чем мы оба занимались на работе, торгуя надеждами вместо товаров, которые рекламировали: купи Чупа-чупс и стань счастливым; выпей Кока-колу и окружающий мир изменится, – мы и не догадывались, что на самом деле писали новую идеологию, которая призвана была заменить старую, советскую.

Истинным теперь считалось только лишь то, что было в рекламе: если рекламируют, значит без этого нельзя жить, – если не можешь купить, то хотя бы завидуй тем, кто это может себе позволить. Просмотр рекламы являлся коллективным процессом сублимации желания у целой нации посредством образов, которые мы им подсовывали. Это можно было уподобить просмотру порно, когда эрекция и мысли о сексе идут рука об руку, только мы сочиняли духоподъемное порно для ума и сердца.

Ко всему отечественному Гила испытывала глубокое презрение, считая, что вклад России в мировую культуру заключался лишь в двух оригинальных вещах – «Бифстроганов» и «Оливье», да и те изобрели французы. Все остальное было нами или украдено, или глубоко вторично, начиная от алфавита и заканчивая атомной бомбой.

Мне нравилась ее прямота, ведь ее мысли совпадали с моими, отдаляя нас от обывательской среды, от жизни, от мелких забот ежедневного выживания. Она была слишком горда, чтобы терпеть к себе снисходительное отношение, – из-за этого и уехала из Литвы, – признавая лишь веру и поклонение в свой талант.

На одной из вечеринок она познакомилась с известным еще с советских времен композитором, у которого была своя эстрадная группа, и уговорила его взять и посмотреть между делом ее стихи в надежде, что он положит их на музыку и получится песня, которая станет хитом. Она так мечтала о славе, что ни о чем не могла говорить, как только о грядущем успехе. И он пришел, но только не к ней, а к композитору, который ее обманул, присвоив авторство ее стихов себе.

В стране бушевала вторая чеченская война, а из всех электроустройств, включая даже утюги, гремели хиты на стихи моей Гилы, призванные отвлечь широкие массы от особенностей национальной политики, а самый известный из них «Ах, мы, грешные, нежные, страстные, где-то с тобою мы даже опасные» был объявлен песней года.

Когда она пригрозила его разоблачить, он просто рассмеялся, назвав ее провинциальной дурой, в своем скудоумии не понимающей, что успех его песен гарантируется лишь его личной известностью у широкой публики.

«Я имя! А ты кто?» – ткнул он ей пальцем в лоб и велел вышвырнуть из своей жизни. В отчаянье она наняла киллера, который должен был его убить, а затем она бы публично призналась в организации этого преступления, доказав, что стихи его хитов ее и таким образом стала бы известной.

К ее несчастью его убили раньше, чем осуществился ее замысел, при невыясненных обстоятельствах на одном из концертов в Санкт-Петербурге. Нанятый ею киллер потребовал от нее денег за выполненную работу, она отказалась платить, уличив его во лжи. Тогда он облил ее кислотой и изуродовал.

Она не могла смириться с тем, что навсегда потеряла свое лицо, на пластические операции денег у нее не было, и она уехала, бросив все, куда-то на Алтай, в абсолютную глушь, не желая ни с кем общаться. Даже меня она отказывалась видеть, боясь моей жалости, не желая чувствовать себя униженной и от этого оскорбленной. Гордости ей было не занимать.

Страх перед моим состраданием развел наши пути навсегда.