Читать книгу "22 улыбки Бога. Или каббала любви"

Каф

Одиннадцатая буква, но означает число 20. Мудрецы говорят, что по смыслу это то же, что держать облако на ладони. Превращать мечты в реальность. Писать стихи. В Брянске у меня было достаточно времени, чтобы привести в порядок изрядно пострадавшие мысли в моей обеспорядоченной голове.

После больницы обнаружилось, что иногда я не могу ничего вспомнить из того, что происходило со мной накануне. Абсолютно. Из-за этого я попадал в совершенно нелепые ситуации. Поэтому родители и отправили меня к бабке от греха подальше. Чтоб ко мне вернулась память.

Брянск был городом моего детства. Хотя я и родился в Москве, но до 7 лет жил и воспитывался здесь, в кругу многочисленных теток и дядьев, вместе с моими двоюродными сестрами. Оказавшись вновь на их попечении, сестры принялись знакомить меня со своими подругами.

Для провинциалок я был отличной партией для брака, возможностью перебраться в столицу. А для меня это было хоть каким-то развлечением: меня кормили, поили, по-кошачьи преданно смотрели в глаза и предлагали остаться на ночь. Что было плохо – все они были не достаточно раскованны в постели, чтобы начать нравиться. Так себе пресный секс на ощупь в темноте, словно в первый раз, когда не знаешь, то ли стыдиться, то ли этим гордиться.

Я не помню, как это долго длилось, пока однажды утром, сквозь дрему, я не увидел ее лицо рядом с моим. Она лежала с закрытыми глазами, и ресницы темным облаком оперяли линию ее век. Изгиб бровей беспечно окаймлял основание ее лба, а губки, пухлые и перламутровые, как у младенца, были чуть приоткрыты и струйка слюны запеклась в нижнем уголке рта. Я вдруг отчаянно захотел поцеловать, облизать их своим языком, почувствовать запах ее дыхания, разбудив поцелуем.

От моего прикосновения ресницы ее вздрогнули и под чуть приоткрывшимися веками блеснуло белое пламя еще не успевшего проснуться взгляда. Она сонно вздохнула и перевернулась на другой бок, предъявив мне копну возмутительно-рыжих волос, а к ним в придачу восхитительную пару голых ягодиц. Чем я не преминул воспользоваться, погрузившись в сокровенные глубины ее влажного стыда.

Когда я, обессиленный, откинулся головой на подушку и принялся рассматривать солнечные зайчики на потолке, я услышал ее голос, немного глухой, словно надтреснутый: так звучат все не до конца сломанные вещи в мире, неповторимые в своем изъяне, – и что-то внутри у меня содрогнулось, лопнул в душе предохранительный клапан, и эмоции захлестнули, растопив мое сердце.

«Ну что, Петрарка, осеменил свою Беатриче? Тебе еще не надоело этим заниматься? Если я залечу, тебе придется на мне жениться».

Даже то, что она перепутала Петрарку с Данте, меня не покоробило: хороший секс искупал любые издержки образования, особенно если это было сказано таким голосом. Вслед за Данте я мог бы тоже заявить, что «земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу». И не моя вина, что в роли леса, в котором я заблудился, оказалась вагина этой рыжей красотки в постели, имени которой я даже не знал, хотя, судя по ее поведению, мы с ней были близко знакомы.

Вообще в этой моей амнезии была своя прелесть – жизнь носила штрих-пунктирный характер: она состояла из одних персонажей, а не конкретных людей, обремененных историей и заблуждениями, пристрастиями и соблюдением норм приличия, – все оказалось сжато до комедии положений, в которой я играл главную роль. Вертелась вокруг меня со скоростью одноактной пьески.

Оказалось, что ее зовут Зиссель, что значит «Сладкая». Она была еврейкой и гордилась этим. У себя в Брянске?! Сладкая и гадкая одновременно. Работала воспитательницей в детском садике, окончив педагогическое училище. Детей не любила, считая всех их мелкими ПОЦ-ынятами ШМОК-одавками. От природы была блондинкой, но волосы красила хной. Глаза имела карие и четвертый размер груди. Когда кончала, то могла описаться от избытка чувств.

Не женщина – муза эпикурейца. Обожала стихи и даже их писала. На этом все еврейство ее и кончалось, переходя в русскую неопределенность и бесформенность наших отношений. Что в ней, безусловно, подкупало – она не настаивала на браке, считая его чем-то плебейским: пережитком, не достойным свободных людей. По этой же причине испытывала глубокое презрение ко всем православным, считая, что это религия сознательного и добровольного рабства. В качестве доказательства любила цитировать Евангелие, ссылаясь на то, что апостолы в своих посланиях сами именовали себя рабами Бога и Иисуса Христа, требовали повиноваться друг другу в страхе Божием, а путь к спасению указали через рабствование: детей – родителям, жен – мужьям, христиан – священноначалию.

Мне нечего было ей возразить, когда она утверждала, что единственной нормой миропонимания для православного является осознание того, что человек – это бесправный раб Божий и должен мнить себя ничем и зваться никем. Получалось, что Чехов был неправ, указав путь русской интеллигенции в никуда: желая избавиться от раба в себе, мы, по сути, избавлялись от своих национальных корней, обрекая себя на историческое бесплодие, – двигались в Ленинский бунт и Сталинский террор как повседневную норму существования по-настоящему свободного русского человека.

Сама же она, в отличие от меня, из всех своих утверждений делала прямо противоположные выводы, считая, что большевистский переворот был восстанием выкидышей прогресса, испугавшихся поступательного движения европейской цивилизации в нашей стране.

И это не смотря на то, что ее прадед сам был большевиком: родом из Нижнего Новгорода, из близкого окружения семьи Свердловых, принявший крещение в 1903 и поступивший в Киевский университет в год первой русской революции; член большевистской боевой дружины, участвовал в эксах вплоть до 1907 года, пока его не судили военно-полевым судом и не сослали на каторгу в Сибирь. Как большинство большевиков, практиковал черную магию, которой увлекся благодаря своей жене цыганке Соне Паниной, – однофамилице знаменитой тогда цыганской певицы Варвары Паниной, – гадалки на картах ТАРО и потомственной ведьме.

О своей жизни он оставил рукописную книгу, ознакомиться с которой я выпросил Зиссель: книга была переплетена в человеческую кожу и пестрила каббалистическими знаками такой силы, что описывать их я не имею права, на которые даже смотреть было страшно.

Начиналась она следующими словами: «Как учит нас марксизм-материализм, для актуализации всего потенциального в этом мире необходимо использовать все доступные средства для нас, революционеров, чтобы поставить его себе на службу, задействовав для этого весь природный магнетизм человека. Для привлечения же сильнейших витальных сил природы лучше всего подходит свежая человеческая кровь: в ней, по завету отцов наших, сосредоточена сама жизнь в ее чистейшем виде как квинтэссенции энергии становления».

Сам он потенциальное понимал исключительно как демона революции, которого необходимо было выкармливать до обретения им достаточной силы, чтобы с его помощью взять власть над миром.

Вслед за Троцким он писал: «Мы взрастили повсеместно красных демонов революции и превратили Россию в пустыню, посреди которой возвели цитадель террора, из которой теперь правим всем миром, который перед нами рано или поздно встанет на колени и безоговорочно примет нашу власть и нашу веру».

Прадед был, видимо, очень целеустремленным человеком, каторга его не сломила, лишь укрепив в своих убеждениях. Через 6-ть лет, накануне Первой мировой войны, он бежал из заключения и сначала перебрался в Америку, где близко сошелся с самим Троцким в Нью-Йорке, а затем в Европу, в Париж.

Посещал партийную школу в Лонжюмо, где вместе с остальными адептами большевизма практиковался в черной магии и общался с партийным эгрегором – «ментальным конденсатом» политических негодяев. После февральской революции вернулся в страну, одно время помогал Троцкому с подготовкой мятежа, а затем ЦК партии был отправлен в Киев, где готовил пришествие Советской власти, практикуя ритуальные убийства.

Об этом времени он свидетельствовал: «Я жаждал добраться до истоков власти. И по мере того, как это мне удавалось, во мне все возрастала и возрастала ревность ко всему молодому, чистому, целомудренному. Душа требовала сильнейшей встряски с кровопусканием. Жертвоприношения. Когда забираешь чужую душу. Это как качели – когда один идет вниз, другой взамен его идет вверх. И после этого такое освобождение, необыкновенная легкость. Я слышал крики душ, когда сжигал их трупы. Жалобные и плачущие. Я забирал их жизни и ими питался. Их энергия тончайшая, трепетная. Это все равно, что влезть в утробу женщины, раствориться до состояния атома и понять, что есть тело души, овладеть ею и проделать обратный путь: родиться с первым воплем изумления и ужаса и со знанием тайны жизни и самому создавать живое, из ничего, вопреки Богу, вместо Бога. Быть всемогущим».

Активно участвовал в неудачном мятеже большевиков под руководством Пятакова через 4 дня после Октябрьского переворота, затем бежал из города и вернулся обратно лишь через 2 года уже с Красной Армией. Все это время состоял в ЧК, прикомандированный туда самим Лениным: кормил красных демонов революции кровью, лично осуществляя красный террор, – за невероятную жестокость и кровожадность получил кличку «красный черт», которой очень гордился. Зиссель показала его необычный наградной знак в честь 20-летия ВЧК – это был белый эмалевый треугольник, в центре которого была перевернутая рубиновая звезда с маленькой золотой свастикой посередине, а внизу надпись золотом «ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД».

Самым странным в карьере ее предка было то, что он никогда не хотел и не желал занимать руководящие посты: всю жизнь проработал рядовым палачом. После смерти Сталина перевелся в МВД, где приводил в исполнение приговоры к высшей мере наказания, пока не вышел в полную отставку в 58-м году.

Тогда же и написал свою книгу, которая заканчивалась следующими словами: «Какова цель моей жизни? Стать жрецом, приносящим жертвы партийному демону? А когда я уйду, то придет мне на смену другой жрец-убийца. И все сначала. Что за порочный круг? Ведь ясно же, что количество душ, что принуждено воплощаться, неизменно и ограниченно. И все повторяется вновь и вновь. И прав Экклезиаст, опять и опять суета сует и томление духа… Вся моя жизнь это тонкий лучик света, мне остался всего один шаг до того, чтобы исчезнуть во тьме. Но как же все-таки прекрасно, когда видишь страх в глазах окружающих, чувствуешь жизнь в каждом вздохе, в каждом глотке воды. Пока это моя свобода, моя воля – убивать. Это мой наркотик. Сколько ненависти, сколько боли: женщины, мужчины, дети, – я всех их помню, помню их запах перед смертью, их энергию страха, которая меня питала все эти годы. Сначала ты их ненавидишь, потом к ним привыкаешь, а затем начинаешь зависеть от них. Но внутри меня все еще живет надежда, что душа моя не умерла, что я смогу освободиться. Мой демон ведет меня по узкому мосту безумия между берегами разума и инстинкта самосохранения. Я иду за ним, как слепой от рождения ребенок следует за своей матерью, чуя лишь ее запах. Да, мои преступления перед человечеством ужасны. Я все понимаю и не раскаиваюсь. Ибо я освободился от всего человеческого в себе и стал смертным Богом. Богом на час. Минутным Богом. Время мое – это мера траты жизненных сил: когда за день проживаешь год, за год тысячелетие. Я не боюсь смерти, потому что завтра же у меня будет новое тело, и оно мне будет служить так же исправно, как и нынешнее. Совесть моя чиста, ибо я служил партии и глубоко в моем сердце продолжает жить ярость ко всему, что мешает мне жить…»

Книга так и осталась не дописанной, потому что прадед ее умер от апокалипсического удара прямо за письменным столом.

От него Зиссель унаследовала неудержимую тягу ко всему ненормальному: ей со мной было интересно общаться лишь потому, что я забывал, что происходило со мной накануне, и она реконструировала наши отношения, заново их воссоздавая. Например, читала мне стихи, которые я ей накануне написал, но о которых сам ничего не помнил. Учила ласкать ее тело, вновь открывая мне свои прелести, и рассказывала историю своей жизни: и каждый раз она была другая.

Я это обнаружил случайно, наткнувшись на свои записки в течение месяца: она их прятала от меня у себя под подушкой. Но как же она была хороша в своем желании дарить мне свою любовь, каждый раз разная и ненасытная. Она выпивала меня до дна, до звенящей пустоты, опустошенности внутри, продолжая ласкать даже тогда, когда я доходил до предела своих возможностей. Она делала меня счастливым. И это мне нравилось. Нравилось, что наши отношения совершенно непредсказуемы – во всяком случае для меня – я был заложником ее версии, которую она все время исправляла, возможно, таким образом она хотела поменять что-либо в них. Устранить, так сказать, шероховатости.

У нас была одна история на двоих.

Когда я рассказывал о Зиссель моим сестрам, они меня совершенно не понимали. Сначала делали вид, что это им не интересно. Затем высмеивали, не веря тому, что я мог выбрать ее из всех подруг, с которыми меня знакомили. Затем начали злиться. Когда же я им показал стихи, которые она сохраняла от моего беспамятства, тщательно записывая на клочках оберточной бумаги, пришли в ужас.

Вся семья немедленно собралась вокруг меня, побуждаемая ими, чтобы открыть мне всю правду на наши с ней отношения. Оказалось, что такой девушки нет и никогда не было – это моя галлюцинация, фантом. Их не убедили даже мои тайные записи, которые я предъявил в качестве доказательства, вспомнив вовремя об их существовании. Не помогло.

Меня упекли в психоневрологический санаторий долечиваться. Я не поверил ни одному сказанному слову, зная их провинциальный антисемитизм: просто моя бабка не могла допустить того, чтобы ее внук увлекся еврейкой и связал бы с ней свою жизнь. Так я оказался в Белых Столбах.

Ламед

Двенадцатая буква, черт побери. Говорят, Господь ее просто слепил из части буквы Вав и буквы Каф. Словно у него не хватило фантазии изобрести ее заново ни на что не похожей. С тех пор она означает ищущее сердце для всех посвященных в каббалу, а для таких самое подходящее место – дом для умалишенных: там им всегда рады, и можно не бояться своих собственных чувств, ведь официально ты для всех болен.

Мне было горько сознавать, что мои близкие считали меня ненормальным только из-за того, что я сошелся с еврейкой, моей сладкой Зиссель: для этого меня оклеветали и поместили сюда. Как будто можно вылечиться от любви, принимая таблетки от головы. Лечить-то нужно сердце. Как бы то ни было, но таблетки мне помогли, и память ко мне вернулась.

На дворе была весна, пахло оттаявшей землей и лесом, на солнце начинало припекать, а я все время проводил в саду, на свежем воздухе. Там ее и заметил. Нелепую, в огромном больничном халате, в котором она пряталась как дюймовочка в цветке: худенькая пластичная фигурка, как у цирковой актрисы, – она вышагивала по кругу, глядя себе под ноги, словно боялась, что они у нее заплетутся. Со стороны это выглядело как клоунская пантомима.

Когда я подошел к ней познакомиться, она в ответ на мое приветствие принялась лаять, как собака, а затем увидав, что я испуган, разразилась поистине дьявольским смехом, словно была одержима демонами. «Бесноватая» подумал я и ошибся. Просто это была ее манера шутить.

Она обладала средневековой внешностью, а еще огромными, просто огромными зелеными глазами и черными волосами. У нее был хриплый, прокуренный голос, а свою речь она пересыпала крепким словцом. Ее здесь оберегали от нее же самой, поскольку она увлекалась галлюциногенными грибами, а все, кто с ней связывались, кончали жизнь самоубийством. Я тоже не был исключением из правил. Связь со мной она использовала для того, чтобы забрать и мою жизнь. Она была ведьмой, считая, что любой, умирающий за нее, дарит ей свою жизнь.

Ее лечили от параноидальной шизофрении, но она вовсе не была больной. Просто ей открылось ТАМ, во время очередного транса, как туда можно прийти. И секс был составной частью этого процесса. Соблазнив меня, она хотела помочь самой себе освободиться. И сделала это прямо в тот же вечер, явившись ко мне в палату с бутылкой водки и упаковкой димедрола. Когда после выпитого у нас обоих начались галлюцинации, мы разделись догола и принялись танцевать вместе до тех пор, пока она мной не овладела.

Впервые в жизни я почувствовал, что меня изнасиловала женщина. Это был настоящий половой беспредел, какой-то кошмар для моего мужского достоинства. Обычно девушка до того, как ее не приучили к половой жизни, есть самое чистое и искреннее существо, но познав возможности своего тела, меняется и уже ни о чем не может думать, как о получении сексуального удовольствия. Авива была не такая, она была полна какой-то первобытной искренности в своем дионисическом порыве познать природу иного в себе, прорвавшись к ней через мое тело, через меня как личность.

С ней было интересно, потому что она не жалела себя, как будто не верила в то, что смертна: что тот образ жизни, что она вела, может ее убить, – она словно тяготилась тела, которое ей мешало перейти на другой энергийный уровень. Эта ее «наэлектризованность» передавалась и мне, казалось, что еще чуть-чуть, и мне откроется что-то новое: что-то такое, чего я ждал всю свою жизнь, – это должно было стать кульминацией всего моего жизненного пути, которая наконец-то освободит меня от скуки повседневности.

Она утверждала, что у нее есть отмычки от дверей, ведущих в параллельные миры. Там намного интересней, чем здесь. Когда она начинала рассказывать, где она побывала, лицо ее преображалось и начинало светиться, словно у нее появлялся неоновый нимб, как у католических святых с ренессансных картин. Она была моей Шахерезадой с той только разницей, что я не был шахом Шахрияром. Но я играл, сам того не зная, в очень опасную игру, где на кону была моя жизнь.

Она предлагала повести меня долиной смерти в страну вечных теней, где царствует ужасный Сет, для которого нет ничего невозможного. Чертовщина играла в ее глазах, когда она рассказывала мне свои апокрифические истории. В нашей богадельне больные были предоставлены сами себе, а за деньги можно было достать все что угодно. Нас обоих никто не беспокоил ни опекой, ни лечением, потому что за нас платили наши семьи: она была из семьи состоятельных потомственных интеллигентов и сама в свое время получила просто блестящее образование – сначала английская спецшкола, а затем Московский университет, – но из-за того, что по ее вине погибло несколько детей высокопоставленных родителей в Брянске, которых она снабжала грибами, ее заперли здесь, пока уляжется скандал, со строжайшим запретом получать какие-либо передачи извне.

К счастью, этот запрет не касался лично меня. Я ей был нужен, чтобы достать ее волшебные грибы, позволившие бы ей снова начать «путешествия», только уже в компании со мной. Она утверждала, что ключи, которыми она владеет, это просто мелодии, вибрации горлового пения, которые начинают резонировать окружающий мир до полного его расщепления и разложения в другую реальность, существующую в ином частотном диапазоне.

Всего таких реальностей 12-ть, и в каждую из них можно попасть, если позволить мозгу настроиться на резонанс Шумана и осуществить сдвиг точки сборки этого мира. А для этого нужны грибы, потому что именно они создали эти миры. Невероятная точка зрения: ничего оригинальней я не слышал со времен Курехина о Ленине.

Но стоило мне благодаря ей впервые очутиться на планете Нибиру перед черными алтарями Гастура, на которых непрерывно приносят кровавые жертвы отвратительные Игиги, чтобы безоговорочно ей поверить. И в каждом из этих 12-ти миров мы занимались любовью, потому что там это намного ярче, чем здесь: сладкая судорога, равная вечности, – за нее Адам безоговорочно отказался от Рая. Нет ничего желанней погружения в вагину в мирах ануннаков, потому что это единственное место, где сосредоточено все блаженство этих миров. Наслаждение от близости не сравнимо ни с чем из доступного нашим чувствам в этом мире. А раз попробовав, уже не можешь остановиться.

Само понятие «любовь» приобретает тогда совсем иной смысл – не процесс размножения, а процесс преображения самого себя. Именно поэтому сама Авива считала своих детей побочным продуктом жизнедеятельности организма и называла не иначе как живыми экскрементами: она бросила их ровно через год после того, как стала матерью, и больше уже никогда ими не интересовалась.

Впрочем, и все творчество в любом его проявлении она не воспринимала всерьез, глубоко презирая как нечто недостойное человеческой души, в основе которого лежит лишь обыкновенное тщеславие, а не манифестация чувства любви.

Наши полеты во сне и наяву продолжались до тех пор, пока однажды утром я не обнаружил, что у меня поменялся цвет глаз: были серыми, а стали карими. И тогда я испугался. Я вспомнил, что накануне в соседнем корпусе умер олигофрен Коля, у которого были карие глаза. Значит, мне их подменили, и теперь я до гробовой доски буду смотреть на мир глазами олигофрена. А сделать это могла только Авива, – ведь она была ведьмой, – больше некому! И я от нее потребовал вернуть мне глаза. Чертовка отказалась. Сказала, что они у демоницы Ламмашты, и если я хочу их вернуть, то мне надо самому отправиться ТУДА, совершив самоубийство.

И тогда я решил ее убить. Нашел нож и перерезал ей горло. Верил, что когда она умрет, мои глаза ко мне вернутся. Ей повезло, подоспевшие врачи наложили швы, и она выжила. А меня арестовали и отправили в тюрьму, предъявив обвинение в покушении на убийство.