Читать книгу "22 улыбки Бога. Или каббала любви"

Коф

Эта буква означает парадокс святости. Все равно как если бы обезьяна возомнила себя Господом Богом – наглядное олицетворение отчуждения трансцендентальной Божественности. Но это для тех, кто понимает о чем идет речь.

Чтобы разобраться в своих чувствах к Брахе, я покопался в Интернете и обнаружил, что это болезнь с причудливым названием акротомофилия. Своего рода фетишизм. Мне, по сути дела, согласно диагнозу, была нужна не она, а ее протезы. Прочитав это, я оскорбился. И решил резко поменять свою жизнь, точнее мои отношения с женщинами. Я попробовал дружить и общаться с ними дистанционно. Зарегистрировал себя на сайте знакомств и принялся искать. Наобум. Пока меня не нашла она сама. Ее письмо зацепило. Оно было смешным и откровенным одновременно. «Ну что, шлимазл, готов к шухер-мухеру? Предлагаю встретиться на нейтральной территории – во сне – за накрытым субботним столом. Подробности письмом. Лайла». Заинтригованный, я ей ответил. Судя по анкете, она была потомственной колдуньей в пятом поколении и магом-интровертом, оказывающим экстрасенсорные услуги по телефону: 150 рублей за минуту, – любовные привороты и лечение запоев. Крупный специалист по лунным рунам. Да и имя у нее было для этого самое подходящее – «Ночь».

Автор примечательного научного труда «Читаем задом наперед: культурологическая история ануса» и статьи «Как покакать на свидании», судя по фотографии, была эффектной брюнеткой с пронзительно-черными глазами, казавшимися чужими на ее несколько простоватом лице.

Она мне прислала рисунок одной из рун с инструкцией, как себя настроить на встречу с ней, и пару заклинаний, которые я должен был прочитать перед сном. Оговорили день и час. Я принял снотворное, пробормотал присланную абракадабру и отправился в постель с намерением встретиться с ней, положив под подушку листок с рисунком. Проснулся я утром и страшно удивился: она действительно мне снилась. Правда, единственное, что я помнил – как я держал ее на руках, а она обнимала меня, плотно обвившись ногами вокруг моей поясницы. А еще я обнаружил, что вся моя спина оказалась покрыта свежими царапинами. Не то, чтобы это меня встревожило, но они болели, и мне пришлось обратиться к врачу. После осмотра он заявил, что это следы здоровой кошки, и не поверил, что я их получил во сне. Я написал ей об этом, и она посоветовала встать под горячий душ и прочитать очередное ее заклинание, пока вода будет смывать следы нашей любовной страсти. Я сильно сомневался, но попробовал, и с удивлением обнаружил, что это действует – царапины исчезли. Я еще несколько раз встречался с ней таким необычным способом, но память отказывалась воспроизводить детали странных снов, хотя следы любовных утех явно проступали каждый раз на моем теле, а чресла устало гудели от пережитого ими чрезмерного напряжения. Я чувствовал себя каждый раз приятно истощенным, а душа пела от предчувствия будущих встреч, не обременяющих меня ничем, кроме ощущения счастья, но отсутствие воспоминаний о ней и ее теле мучило меня постоянным сомнением, а не паранойя ли это мое любовное приключение, навеянное больной прозой Лавкрафта. Наконец, любопытство мое потребовало, чтобы она открыла мне все детали происходящего между нами на территории Морфея, а иначе я перестану с ней встречаться. Она выразила крайнее удивление моей настойчивостью и поинтересовалась, действительно ли я этого хочу и понимаю, к чему стремлюсь, предупредив, что сон разума рождает лишь чудовищ, и лучше их не видеть тому, кто их плодит. Но я продолжал настаивать, и она, после довольно продолжительного молчания, согласилась. Прислала еще одну руну и велела нарисовать ее на лбу, перед тем как я отправлюсь на встречу с ней. Словами «Теперь ты будешь помнить все, что произойдет с тобой, но не взыщи, если то, что ты увидишь, тебе не понравится» заканчивалось ее письмо. Я начертил несколько полос у себя на лбу согласно присланного рисунка, принял снотворное и погрузился в сон. Все дальнейшее отчетливо помню до сих пор: не могу забыть, сколько не пытался.

Через тьму и голубые всполохи света я опустился на ночной луг, покрытый густой травой, мокрой от росы. Вокруг ничего не было, как, впрочем, и неба надо мной – ни звезд, ни луны – хотя мертвенно-холодный свет освещал пространство вокруг меня широким кругом, на границе которого клубилась непроглядная чернота. Источником этого света был я сам и, куда бы ни двигался, он освещал мне дорогу. Обернувшись, я увидел позади себя на самом краю тьмы каменный алтарь, покрытый загадочными знаками, и меня неудержимо потянуло к нему. По мере того как я приближался, из черноты выступали каменные столбы вокруг громадного дуба позади него, в стволе которого чернело дупло в форме двери, обложенное по краям серебряными пластинами с руническими письменами. У подножия дерева росли ядовитые цветы алконита вертикалями иссиня-черных соцветий, а само оно было увито плотной порослью плюща, круглые листья которого отчетливо читались на фоне его бугристой кожи. В глубине огромного в рост человека дупла тлели как будто две красные искорки, глядя на которые, мной овладела робость. «Кто там?» – мелькнуло у меня в мыслях, но во сне и говорить не надо, так как в ответ я ясно услышал: «Твоя цадекес, твой масляный субботний светильник», – а два огненных уголька приблизились, и вот уже я видел перед собой горящие красным в их необоримой глубине черные глаза на звериной морде выступающей мне навстречу женщины, но какого же чудовищного вида: лошадиная голова вырастала из собачьего туловища с отвисшими грудями взамен обычных сосцов, а вместо гениталий зияла мохнатая морда льва, сквозь клыки которой высовывался бледно-розовый раздвоенный на конце язык, с которого капала слюна; руки человеческие, а ноги заканчивались птичьими лапами. «Так вот почему у меня была расцарапанная спина, – тут же понял, вспомнив, как она обвивала меня ногами, – значит это не кошка, а птичьи лапки. Значит, я каждый раз встречался с нею в таком обличье? Кто же ее такую полюбит?» «По-любит, любит, л-ю-ю-ю-б-и-т» – прогремело эхом, да так громко, что дрожали листья на дубе, а трава обиженно звенела осыпающейся росой. Она засмеялась в ответ, а я подумал, что эти нечеловеческие глаза, такие неуместные на том ее лице, теперь на своем месте. «Вместе, вместе», – эхом прогремело в ответ, и вот уже она обнимает меня, а я ее. Оттащив меня к алтарю и, словно угадав мою мысль о том, как я буду с ней совокупляться, если у нее там львиная пасть, разворачивается ко мне спиной, залезает на камень и, встав по-собачьи на четвереньки, раздвигает, не оглядываясь, руками ягодицы, бесстыдно обнажая зажмурившийся глазок ануса, приглашая отведать ее. Я пугаюсь, но не того, что мне предстоит, а что даже сейчас эрекция мне не изменяет. Я овладеваю ею и понимаю отчетливо, что то, что я сейчас с ней проделываю – это любовный акт со знаком минус: осквернение самого понятия «любовь», – используя другу друга, мы кощунствуем. И это меня подстегивает продолжать до тех пор, пока не извергаюсь в нее под радостный рев лошади и льва. А затем начинается уже совсем черт знает что. Она встает в центре алтаря и, согнувшись пополам, начинает испражнять из своей задницы младенцев одного за другим, не переставая. Они падают ей под ноги с плачем до тех пор, пока я не пытаюсь закричать «Остановись», но вместо этого громыхает откуда-то сверху грозный голос «Становись», она выпрямляется и, спрыгнув на землю, хватает новорожденных одного за другим и скармливает своим кровожадным гениталиям до тех пор, пока не остается ни одного. Глядя на меня, изрекает: «Твое семя сладко на вкус, не трать слова, я сыта по горло твоими логосами и эйдосами», а ее львиная морда плотоядно облизывается и сыто рыгает. «Чем мы здесь занимаемся?» – пытаюсь я разобраться, а она ржет как лошадь под громогласное эхо «Маемся, маемся, маемся», и я отчетливо понимаю, что меня поимели: забрали мою душу и я теперь лишь жалкая личина; пустой и хрупкий сосуд. И тут у нее в руках я отчетливо различаю кнут, на концах которого металлические змеиные головы, которым она разбивает меня вдребезги, в глиняную пыль.

Очнувшись утром в холодном поту, я проклял свое любопытство. Если она и крала мою «добавочную» душу каждый раз во время наших субботних встреч, то, к сожалению, так и не избавила от мучительных угрызений совести, что все это время я использовал ее субботний светильник не по его прямому назначению: она просто издевалась надо мной. Смеялась над моим мужским достоинством. Колдуньям не нужны мужчины, им нужны жизни… наши жизни и жизни всех наших не родившихся детей. Им нужно наше семя. Семя вечной жизни во славу вечной смерти. О таких, как она, в библии сказано: «В темноте подкапывает под домы… не знает света… так как знакома с ужасами смертной тени».

Реш

Двадцатая буква, означающая решительную способность исправлять природное несовершенство всех вещей.

С ней мы познакомились во время нашей совместной поездки в Данию на Новогодние праздники. Компания была так себе, – все старые друзья, и сплошь неудачники, со своими тараканами в голове, – каждый ехал с девушкой или женой, и только я был один. Я представлял собой полную безмятежность на фоне бесконечных словесных перепалок между остальными участниками поездки. Пары были озабочены выяснением отношений – поездка была лишь предлог – и не стеснялись друг друга. И лишь она одна откровенно нападала персонально на меня по поводу и без повода, словно ей было мало своего мужа.

Будучи наполовину еврейкой, она как всякая полукровка страдала врожденным антисемитизмом, считая себя единственно русской по духу в нашей компании потертых жизнью бонвиванов. А я, как всякий приличный русский человек, был на лучшую свою половину евреем, агностиком и анархистом. На самом деле, меня совершенно не волновало, текла во мне еврейская кровь или нет, но из желания противоречия и желая досадить персонально ей я предпочел считать себя евреем, тем более что семейное предание вело наш род откуда-то из-за черты оседлости, из Витебской области, аж от любавических хасидов. Ее бесило, что я считал себя русским именно потому, что был евреем. А она стеснялась своей крови, но природу-то не обманешь.

Когда я шутил, что твердость со мной ей не к лицу, раз родители ее уже нарекли Адиной, что значит на языке наших далеких предков «Нежная», она грозилась меня проучить. И это ей удалось.

В последний день поездки мы осматривали церковь в Копенгагене, в которой висели картины и огромный макет корабля, бесплотно паривший в центральном нефе. Осмотр не занял много времени, после чего все расселись произвольными парами на скамьи в разных концах церкви и принялись слушать звуки торжественной и печальной органной музыки, струящихся из невидимой стереосистемы. Белые стены, темная теплота старого дерева, почерневшие от времени холсты в тусклой позолоте рам, на которых святых отправляют на небо всевозможными способами умерщвления. Рядом со мной, словно специально, оказалась она.

И тут случилось нечто непредвиденное: соприкосновение двух тел, дыхание у уха, поцелуй мочки, теплота губ, их вкус, шум сердца в ушах, запах духов, начало бесстыдной игры рук, вслепую ощупывающих тело, шальная мысль в голове «а зачем это все мне надо», прикосновение к стыду, горячему и влажному, сладостная судорога под кончиками пальцев, звуки церковных хоралов, кружение головы, чужой язык во рту, горячая волна желания, болью пронзающая одеревеневшую плоть, и невозможность от нее избавиться, гулкая пустота в голове и горькое разочарование, что разум снова уступил телу.

«Господи, неужели все так просто устроено, неужели только физическая близость позволяет нам узнать друг о друге все, что мы обычно прячем под покровом слов и одежды», – закончив ласкать ее, обдумывал я случившееся, прикасаясь кончиками пальцев левой руки к ее прикрытым векам, из-под которых сочились слезы, одновременно слизывая ее сок с пальцев своей правой.

«Спасибо тебе», – наконец тихо выдохнула она и облизала каждый мой палец, жадно захватывая их губами.

«Зачем это тебе?» – шептал я ей на ухо.

«Он мой муж и отец моих детей, – шелестела она в ответ, не переставая плакать, – но мы уже слишком долго вместе, он перестал меня чувствовать. Понимаешь?»

«Понимаю. Но мне казалось, что он тебя любит».

«Да, как свою вещь. Самую дорогую и любимую вещь. Когда он меня берет, то даже не спрашивает, хочу я этого или нет».

«Понимаю. После этой поездки в нашей жизни многое поменяется».

«Возможно… Но я бы этого не хотела».

«Как думаешь, муж меня не будет ревновать?»

«А мы с тобой ничего не делали. Вот сидели тут, музыку слушали. Так слушали, – с надрывом вздохнула она, – что слезы текли… не останавливаясь».

Мы поднялись вместе со всеми. Громко скрипнули половицы. Прошли не торопясь к выходу. Вышли под легкий дождь, возвратились к каналу, рядом с Королевским дворцом, где был причал с билетным киоском и происходила посадка на экскурсионные корабли.

Когда прогулочное судно причалило, все суетливо на него загрузились, и оно отплыло сразу, будто ждало только нас. Широкая палуба была заставлена рядами простых деревянных скамей, прикрытых сверху стеклянным куполом, защищавшим нас от непогоды. Он весь был в воде, струящейся по нему обильными ручьями и причудливо искажавшей окружающие виды, – словно за стеклом был не город, а размытая акварель. Ритмично стучал мотор, шумела вода за бортом, мимо пролетали дома и яхты, волны, набережные, мосты.

Все вновь разбились на пары и сидели в разных местах: и снова я оказался с нею, на корме. Мне было и скучно и любопытно: продолжит ли она игру, что затеяла между нами, или же остановится. Молчали, но как-то так красноречиво, словно провоцировали друг друга на диалог. Наконец я не выдержал:

«Ты вообще в курсе, что муж тебе изменяет?»

«Да, а с кем?»

«Если я скажу, ты же мне все равно не поверишь».

«Не поверю, конечно, не поверю».

«Тебе никогда не казалось, что все, что с нами случается, предопределено?»

«Свыше?»

«Не знаю, но случайности нет, все спланировано».

«Не знаю, но то, что мы с тобой сейчас вместе, – это точно случайность».

«Почему?»

«Не потому, что ты мне нравишься. Я просто хотела подразнить мужа, заставить его ревновать».

«Значит, рассчитывать на твою взаимность в будущем мне не стоит?»

«Не стоит. Я с ним обвенчана, и я ему верна».

«Мне казалось, что умная женщина может иногда позволить себе чуть больше, чем просто верность».

Она красноречиво молчала.

«А как же то, что было в церкви?»

«А что было в церкви? Ничего не было, ничего. Мы просто слушали музыку».

«У этой музыки был отчетливый вкус на губах».

«Ну, так запомни его. Запомни этот вид, этот день, этот шум воды за бортом. Может, это последний день в нашей жизни. Запомни его».

Мне вдруг стало нестерпимо скучно вот так просто сидеть рядом с немолодой женщиной с увядшим лицом, которая говорит мне прописные истины, в которые сама же и не верит, – я просто в этом был уверен.

Все дальнейшее, – дорога в аэропорт, ожидание рейса, – запомнилось как бесконечный полусон-дрема, когда чудилось, что я уже дома, в тапочках и халате, сижу в кресле и смотрю телевизор, по которому показывают порнофильм, где в главной роли я и она. Фильм был снят как домашнее любительское видео. Она лежала на обеденном столе с прядями рассыпавшихся волос, закрывающих лицо, закинув мне на плечи ноги, а я энергично сношался с ней прямо у себя на кухне.

Камера выхватывала крупным планом наши лица, руки, половые органы, сверху, снизу, спереди и сзади. Общий вид двух совокупляющихся тел, снова крупные планы искаженных судорогами лиц, бисер пота на матовой коже… Я приоткрывал глаза и видел безобразное лицо девочки-соседки рядом со мной с непропорционально огромными губами, закрывал глаза, и снова был с ней, с кем было и сладко и гадко… Открывал глаза – и опять видел этот профессиональный рот минетчицы на детском лице, который предопределял уже всю дальнейшую жизнь его хозяйки. Закрывал глаза, и снова мне было сладко и гадко, сладко и гадко, сладко и гадко, гадко-сладко-гадко-сладко-гадко-сладко-стыдно-о-о-о. Открывал глаза – и опять перед глазами плыл мясистый алый рот, который возбуждал меня своим бесстыдством сильнее, чем обнаженные женские гениталии.

Хорошо помню, как снова и снова сквозь сон отчетливо звучала мелодия звонка – тириль-тиль-дон, подгонявшая на посадку в самолет звуками: «скорей, скорей, скорей», словно бы кричала хиндустанская птица не гнусаво, не металлично, а как-то в тысячу раз пострашней: «Владимир Сергеевич! Владимир Сергеевич! На работу – на работу – на х..й – на х..й – на х..й». И снова вставало в мозгу страшное слово СКОТОБАЗА: опять на Родину-уродину, в страну Венечки Ерофеева под власть Командора, где тебя будет непрерывно тошнить новостями о духовных скрепах и небывалом росте благосостояния народа. И опять будут олигархи, духовный онанизм, пенсионный фонд России, куриные окорочка и водка, водка, водка: единственное, что скрепляет вместе всех нас – тотальный алкоголизм.

Уже дома, очнувшись от тупой дремы, прочел смску, присланную мне на телефон после того, как мы расстались: «Жду сегодня в 17.00, мужа и детей не будет. Люблю, чтобы все было красиво и достойно».

Когда, уже стоя у входной двери, я нажал на звонок, то никак не ожидал, что мне откроет ее муж с ее же телефоном в руках. И тут я отчетливо понял, что есть такие ситуации в жизни, когда поправить уже ничего нельзя. Видимо пятница не мой день.

Шин

Ее понятие изменчиво как пламя, как вечно ускользающая сущность всех вещей. Предпоследний из двадцати двух верных путей к Богу, она символизирует надежду на освобождение через любовь, которая как огонь выжигает из души грешника всю скверну, осевшую в ней за время скитаний по миру. Но это все слова, если за ними не стоит настоящей истории. Что было, то было. Ни слова лжи… и ни слова правды.

Ее звали Голда и имя ее я услышал раньше, чем увидел. Сначала о ней упомянули в чужом разговоре как о человеке с золотым сердцем и чистою душой, а затем я встретился с ней на чужом дне рождения, куда попал волею случая, оказавшись в нужном месте и в нужный час: не хватило выпивки и меня попросили ее подвезти. Праздник справляли в Серебряном Бору на открытом воздухе, прямо на берегу Москва-реки, оккупировав один из длиннющих столов рядом с ветхим днями ларьком, торгующим шашлыками на вынос.

Среди початых и уже пустых бутылок вина с одноразовыми изгаженными тарелками с остатками недоеденной закуски она танцевала танец живота, ловко переступая через предметы на столе, манипулируя своими упругими бедрами словно жонглер шарами под музыку «Джеферсон Аэроплэйн». Увидев ее кошачье лицо с голубиным взором я влюбился в нее сразу, окончательно и не раздумывая, желая только одного – чтобы и она ответила мне взаимностью. Я жаждал, я алкал ее и словно услышав мои мысли, небеса разразились ужасной августовской грозой, которую мы бросились пережидать в реке, забравшись в воду и безучастно наблюдая оттуда за тем, как яростный ливень смывает остатки праздничного стола.

Отплыв за нею на середину реки, я пытался ее целовать и чуть не утопил, добившись взаимности: она мне ответила поцелуем на поцелуй. Мы словно нырнули тогда друг в друга без оглядки и растворились в нашей любви, раздув ее пожар до самого неба, подпалили его и прожгли в нем здоровенную дыру, сквозь которую стал виден даже эмпирей во всю свою 7-этажную высоту с сонмами белоснежных ангелов, бренчавших на антикварных порядком расстроенных лютнях и поющих слитным хором только нам и только для нас голосами Леонарда Коэна «Аллилуйя» и «Сюзан», словно мы на рок-концерте. И эта музыка наших сердец, бьющихся в унисон, возносила нас к нашим желаниям в открытый космос любви.

Мы жили, не замечая мелочей, размениваясь по-крупному, и движения наших тел были столь точны, что нам становилось страшно, и мы понимали друг друга без слов, слыша лишь тайный звукоряд, беря непрестанно один повысительный аккорд вслед за другим, пока за неожиданно упавшим минором не взлетал настоящий мажор, чтобы заставить двоих в окончательном восторге голосить «Аллилуйя!» Мы разбирали друг друга на части и собирали вновь, лишние детали оставляя за порогом нашей общей судьбы, укрывшись в ее микроскопической квартирке на окраине города.

«Ролинг Стонс» заменял нам новости, а Камасутра была нашей ежедневной работой. Счастье длилось так долго, что мы уже забыли о мире, а нам потихоньку начинали завидовать. Мы жили как праведники, одним днем, не замечая завтра. Но завтра все равно наступило. Мы поженились и ждали ребенка, когда обнаружили, что кто-то наверху всерьез приревновал нас к нашему счастью и начал мстить: может оттого, что ангелы пели нам, а не Ему?

Вначале она потеряла ребенка. Ее положили на сохранение и из-за грубой ошибки медсестры, сделавшей ей не ту инъекцию, у нее случился выкидыш. А затем обнаружили болезнь, которую не смогли лечить. Все начиналось как какое-то недоразумение, осложнение после неудачной беременности: периодические кровотечения и боли. Хождения по врачам и обследования ничего не дали, но с каждым днем ей становилось все хуже и хуже. Я клал ее в разные больницы и забирал домой, возил по знахаркам и монастырям, но она угасала на глазах. Когда боли усилились настолько, что она уже не могла их терпеть, вцепившись в подушку и тихо воя, мы заговорили о смерти.

Она хотела этому положить конец, умоляя позволить ей покончить жизнь самоубийством, выпрыгнув из окна. Я был категорически против, не желая умножать ее страдания еще и на том свете. Поэтому я ее отравил. Дал смертельную дозу снотворного. И что удивительно, наше государство столь равнодушное к здоровью своих граждан, бросив их на произвол судьбы и не желая хоть как-то облегчить их жизнь, удивительно бдительно блюдет вопрос чистоты их смерти, никому не позволяя, кроме себя, безнаказанно их убивать.

Не успел я оплакать кончину жены, как передо мной предстал следователь прокуратуры, отрекомендовавшийся словами Мефистофеля: «Часть вечной силы я, всегда желавший зла, творившей лишь благое», – и предъявил мне обвинение в умышленном убийстве. Я ничего не отрицал, полагая, что слова уже не смогут передать всю глубину пережитых чувств к ней, да и к тому же делу их и не пришьешь, согласно народной поговорке.

Я сидел в камере, ждал приговора и читал рукописные стихи поэта-любителя, перебирая их слова как четки, повторяя сотни и сотни раз про себя:

 
«Скорбь или радость —
Прекрасно любое
Чувств проявленье
На лике любви», —
 

вспоминая идеальное тело моей Голды и напевал себе под нос «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя».