Читать книгу "22 улыбки Бога. Или каббала любви"

Тет

Девятая буква, в которой сосредоточена божественная благожелательность к этому миру. Когда явное становится тайным? Тогда, когда есть что скрывать.

По мере того, как я стремился изжить свое художественное прошлое, я исповедовал грехи у своих соседей, а затем публично наказывал себя за них, словно находил в этом какое-то нездоровое удовольствие. Мне нравилось быть плохим, я даже этим гордился. Все дело в том, что мое окружение требовало этого: время было поганое, процветали лишь мерзавцы, – над всей страной реяло свиное рыло первого президента, выхаркивая нечленораздельные слова о демократии и свободе, а на улицах убивали просто так… просто так.

Однажды под окнами нашего офиса мы были свидетелями милицейской погони за бандитами на восьмерке, которую они разбили, не вписавшись в поворот, а затем отстреливались до тех пор, пока их не скосили автоматными очередями. Все было так ужасно, что все мы старались не замечать окружающего и развлекали себя как могли: ходили на свинг-вечеринки, нюхали кокаин в ночных клубах и напивались при всяком удобном случае. Именно мы, а не я – индивидуальность не поощрялась. Единственное, что мы не делали коллективно – публично не испражнялись.

Я так злоупотреблял всякими препаратами, что действительность вокруг меня скорее мерещилась, чем на самом деле существовала. Когда я встретил ее, то подумал, что у меня галлюцинация, приняв ее за мой личностный бред. Да и как не опешить при виде странного существа, в котором смешалось уродство и красота ровно поровну.

Случилось это в гостях у моего приятеля-акциониста, с которым мы вместе заканчивали институт. Что меня к нему занесло, я уже не помню, но первые ее слова в мой адрес не забыл: «Что уставился? Хочешь смотреть – плати».

Она была моделью: позировала по студиям для тех художников, кто еще писал обнаженную натуру. Особенностью ее было то, что внешность ее была двойственной. Левая ее половина была обезображена огромным багровым родимым пятном, начинавшимся от глаза и спускавшимся до плеча, левая рука ее была частично парализована и причудливой сломанной веткой безвольно болталась вдоль покрытого рыжей шерстью бока с еле различимой грудью и изуродованной ногой с вывернутой в сторону коленкой, отчего казалось, что это какая-то собачья лапа. Зато правая ее половина была дивной красоты, со здоровой, гладкой кожей без малейшего изъяна, с пышной грудью и стройной ногой одалиски.

Она словно состояла из двух противоположных половинок, которые какой-то злой шутник соединил вместе, и они срослись, породив столь причудливое существо. Двойственность ее внешности накладывала отпечаток и на ее личность – одновременно агрессивно-взбалмолшую и приветливую. Даже имя ее было под стать ей – Лея. На языке богов это означает «Слабая». Но на самом деле она была сильная, очень сильная. Точнее стойкая – в своих заблуждениях, привязанностях и слабостях.

Я не знаю, какая из ее частей соблазнила меня, но меня влекло к ней из желания испытать себя – смогу ли я овладеть ею, не побоюсь ли. Сломить ее сопротивление было не сложно, стоило лишь пообещать денег. Оказалось, что она охотно приторговывала собой, не видя в этом ничего зазорного. Когда она рассказала мне свою историю, то я не мог ее за это осуждать: уж очень тяжела была ее прежняя жизнь, где целомудрие ничего не значило.

Она родилась в семье вора и тюремной медсестры, которую он соблазнил. При родах мать умерла и ее воспитывала мать ее отца, бабушка, тоже рецидивистка, – при Сталине дважды сидела за воровство, так как во время войны осталась одна с двумя маленькими детьми и ей нужно было как-то выживать, – она ее удочерила и воспитала. Видя врожденное уродство на лице внучки, она сознательно искалечила ей левую руку и ногу, чтобы начиная с пяти лет нещадно эксплуатировать, водя по пригородным электричкам и прося милостыню у сострадательных граждан, расчетливо используя ребенка-инвалида как безотказное средство по выжиманию жалости. Иногда она одалживала свою внучку другим попрошайкам и цыганам за определенный процент от дневной выручки, словно неодушевленный предмет, воспринимая ее как свою собственность, на которой можно неплохо заработать.

В ее семье царила атмосфера уголовной романтики: культ легких денег и глубокое презрение к любому физическому труду, когда весь мир удобно делился на простаков-лохов и джентльменов удачи, которым нужно было лишь воспользоваться своим правом брать все, что хочется у первых. Когда Леи исполнилось 18 лет, она совершила свой первый и самый важны поступок —сбежала от своей семьи, чтобы изменить свою жизнь и из игрушки в чужих руках превратиться в хозяйку своей судьбы.

Из Хабаровска она попала сначала в Пензу, где попыталась стать актрисой местного театра, а когда у нее это не получилось, то по протекции одного известного фотографа перебралась в Москву, где стала подрабатывать моделью, по-прежнему эксплуатируя интерес к своей внешности. Только теперь она зарабатывала уже для себя.

Надо сказать, что она не была девственницей, лет в 15 ее растлил собственный отец будучи пьяным, выйдя в очередной раз из тюрьмы, а затем приемная мать сдавала «попользоваться» каким-то извращенцам за деньги, да и в Москве она пользовалась популярностью у определенного сорта мужчин. Отношения с любой женщиной обретают смысл лишь через близость, когда в самом акте любовной магии постигаешь, подходишь ты друг другу или нет, можешь получать и одновременно доставлять удовольствие…

«Физически» она там ничем не отличалась от «нормальных», а ее фрикции делали нас одним сгустком плотского счастья. Но эстетически это был шок. Она от избытка чувств материлась как портовая шлюха и плакала. У меня от этого эмоции зашкаливали. Я словно вершину какую-то в себе преодолел, поборол врожденную брезгливость и страх прикоснуться к отталкивающему и заведомо испорченному. Самым странным во всем этом было то, что она свою инаковость, отделенность от меня не понимала и не признавала, считая нас одинаковыми, если хотите даже больше – тождественными.

Уродство возбуждает значительно сильнее красоты, поэтому и ценится выше: кунсткамеры до сих пор в моде. Игра с запредельным, с собственным страхом перед чужим несчастьем завораживает. Именно такие чувства я испытывал, вступив в любовную связь с Леей. Корыстолюбие не являлось определяющей чертой ее характера, поэтому уже через третье свидание наши отношения перешли на безвозмездную основу: да, я ей покупал кое-что по ее просьбе, но это уже не была банальная плата за секс, это были знаки внимания, – а я перешел в разряд близких друзей.

Особенностью ее характера была удивительная стойкость, можно сказать укорененность в доброжелательстве, в умении видеть прекрасное во всем, что ее окружало, и радоваться этому. Она была достаточно сильна, чтобы не замечать того, что с ней что-то не так, и прощала нездоровый интерес окружающих к себе: за внешним уродством ты ждал и внутреннего, но был приятно удивлен тем, что внутри этой причудливой оболочки скрывалась вполне самодостаточная и колоритная личность.

С ней было даже интересно, особенно когда она начинала рассказывать истории из своей жизни или ее приемной матери: ярко, с матерком. Мужчин она воспринимала как слепую и безжалостную силу, которую можно приручить и обратить себе на благо, чтобы получать удовольствие. Вместе с тем темная сторона ее личности не давала ровности или завершенности, успокоенности в наших отношениях, проявляясь приступами настоящего бешенства, в случае, если я стыдился нашей с ней связи, чтобы публично демонстрировать свой особый статус любовника при ней.

Моя близость с Леей воспринималась моими друзьями как явное извращение: больше чем причуда – нравственный изъян, повреждение ума. Парни меня просто не понимали, а девушки считали «больным на всю голову» и извращенцем, предпочитающим калеку их выводку физически здоровых стерв. Я же считал ее если не святой, то праведной, потому что ее увечность была знаком ее отмеченности Богом: у нее отняли что-то внешнее, но взамен наделили внутренней харизмой, способностью почти гипнотически воздействовать на окружающих своей стойкостью принимать себя такой, какой она уродилась.

Уродство свое она высоко ценила и умела им пользоваться. Человек здоровый невольно чувствовал себя неуютно в присутствии такой, как она, и не мог ей ни в чем отказать, лишь бы отделаться. В конечном счете и я сам был возможно лишь игрушкой в ее руках, так как мой нездоровый интерес к ее внешности она обратила себе на пользу, как всякая женщина рассчитывая жить за мой счет.

Однажды она со всей прямотой, на которую было способно ее «домашнее» воспитание, задала мне вопрос, хочу ли я на ней жениться. Не то, чтобы это был ультиматум, но ответ требовал от меня честности, – как минимум перед самим собой. В данной ситуации, правда, меня больше беспокоило, а не беременна ли она: ведь обычно эта дилемма возникает лишь тогда, когда женщина решает, не сохранить ли ей твоего ребенка, – о чем я напрямую ей и сказал. Каково же было мое удивление, когда она принялась так жестоко меня высмеивать, словно я предложил ей что-то совершенно непристойное и постыдное, – по ее «понятиям» – неприкрыто издеваясь над моими репродуктивными способностями. Ей это словно доставляло удовольствие, что было совсем странно в свете наших с ней отношений: она как будто открылась с совсем другой, темной стороны. Оказалось, что она терпеть не может детей.

«Зачем же тебе жениться на мне?» – искренне недоумевал я, а она лишь материлась и называла меня слабаком. Когда же я поинтересовался, что ей на самом деле от меня нужно, она без всяких объяснений перестала со мной встречаться. Вот просто так. Словно между нами ничего и не было. Встала и ушла.

В конечном счете, возможно, она была слишком горда, чтобы чувствовать свою зависимость от кого бы то ни было, будь то я или кто-либо другой. Ей хотелось, я так думаю, просто отомстить всем нам «здоровым» за то, что ее так цинично использовали в детстве. Близость с ней для меня была крайне любопытным переживанием, погружением в исковерканный мир, в котором все слегка искажено вследствие природовой драмы: ты вдруг начинал отчетливо понимать, что все твои проблемы ничто по сравнению с физическими и моральными ограничениями, которые приходится преодолевать тем, кто лишен возможности вести нормальную человеческую жизнь с детства, где все на преодолении, на воле к жизни.

Стал ли я от этого лучше? Не знаю, но ее улыбку, наполовину демона, наполовину ангела, не забуду никогда, когда она как будто прислушивалась к тому, что нашептывало ей изнутри искореженное тело, постепенно остывающее после пребывания в плавильном котле нашей любовной игры.

Йод

Десятая буква алфавита любви. Мудрые люди говорят, что она символизирует бесконечное внутри конечного. Прямо как человек. Любой из нас живет лишь своими заблуждениями о том, как устроен этот мир, и не замечает главной ценности, ради которой и был создан весь Универс – самого себя как главного чуда Божьего Творенья.

Самый больной вопрос, который на протяжении всей жизни мучит каждого человека, это что же такое счастье и как его достичь. Раз возникнув – у кого-то в детстве, а у кого-то в юности – он буквально пронзает тебя, добираясь до самого сердца, и сидит там саднящей время от времени занозой до самого конца жизни. Что же такое счастье? Нет ответа, кого ни спрашивай. Но пока ты молод, ты готов поверить, что его знаешь. Тебе кажется, что не хватает самой малости: чуть побольше денег, женщин, развлечений, – приложи немного усилия и его достигнешь.

Я развлекал себя тем, что знакомился наугад. Для этого использовал телефон. Звонил на удачу, а в качестве телефонного номера брал серийный номер любой бумажной купюры на сдачу. Если отвечал молодой женский голос, то пытался завязать разговор, а затем приглашал на свидание. Стратегия моя была достаточно простой – чтобы заставить собеседницу отвечать, нужно было заинтересовать, зацепить ее внимание хоть чем-то: словом, вопросом, шуткой, – поймать на свой голос.

В этой игре важно было самообольщение, кураж от невидимой собеседницы. Когда же это срабатывало, и мы наконец встречались, то самым удивительным было несовпадение реальной внешности и воображаемой, которую ты нафантазировал себе по ее голосу. Как правило, голос был интересней.

Случилось это через два месяца после дефолта, когда все вокруг успокоились, но осадок остался. Мне уже несколько недель как не везло: дела не клеились, деньги за работу платили плохо, и мне надоело ходить в стриптиз лишь затем, чтобы разжиться дешевым кокаином на халяву у знакомых тамошних танцовщиц, а иногда и остаться с одной из них на ночь, – «приличные» девушки меня избегали, так как после истории с Леей моя репутация была безнадежна испорчена. Женщины моего круга готовы были еще терпеть духовную связь мужчины с калекой противоположного пола, но никак не физическую между ними близость: это их, видите ли, оскорбляло… как женщин. И в эти дни скорби и печали я нечаянно наткнулся на настолько необыкновенный голос во время моего ежевечернего звонка «наугад», что даже мои гениталии радостно встрепенулись в предчувствии предстоящей встречи.

Тембральные звуки из телефонной трубки невольно навели меня на мысль о том, что и слепые вот так же, только через голос, воспринимают и себя, и других.

«Интересно, если ты никогда не видел даже себя, то как можно представить другого? Вот все мое воображение базируется лишь на личном опыте: увидел, услышал и запомнил, – с детства. Я точно знаю, что если у человека высокий и писклявый голос, то он маленький, слабый и трусливый, а если голос низкий и басовитый, то он наверняка настоящий богатырь. А как они, слепые, представляют себе людей. С чем ассоциируются у них наши голоса? Ведь внешности для них не существует. Во всяком случае для тех, кто слепой от рождения. Какая для них разница, мужчина ты или женщина, если они все равно не видят этих различий? Как вообще можно заниматься любовью, если ты не видишь не только лица другого, но и его тела. Как они, слепые, вообще открывают секс для себя? И с чем он у них ассоциируется? Возможна ли порнография для слепых?»

Я, не теряя напора оптимизма, ухватился за образ идеальной блондинки, который звенел в ее голосе, и слово за слово уговорил встретиться. Каково же было мое потрясение, когда выяснилось, что она слепая: потеряла зрение в 15-ть лет в результате врачебной ошибки во время лечения близорукости. Она была в темных очках, – платиновая блондинка в черном брючном костюме вместе с белой складной тростью, – похожая на голливудскую кинозвезду, стремящуюся любой ценой сохранить свое инкогнито, надежно пряча умопомрачительный взгляд никогда не выцветающих василисковых целлулоидных глаз под зеркальным саркофагом стекла.

Упругий овал лица с трудом сдерживал пейзаж ее ослепительного, иконописного лика, необхватный, весь за границей возможностей моего восприятия и удержания его черт в памяти. Это было уже даже не лицо, а портал – в другой мир, в мир умопостигаемого, умиротворенного совершенства. Сначала я думал, что она просто дурачится и издевается надо мной, – над всеми моими рассуждениями о слепых, которые я ей так опрометчиво горячо вывалил перед тем, как пригласить, – но она сразу поставила меня на место, объяснив, что приняла мое приглашение исключительно из любопытства увидеть, если можно так выразиться, того наглеца, который способен, приглашая «в слепую», выбрать самую настоящую слепую.

Свой конфуз я попытался превратить в триумф абсурда, заискиваясь перед ней, как Одиссей перед Цирцеей, вымаливая у нее прощение за свое свинское поведение и умоляя вернуть мне человеческий облик в ее глазах.

«Дай мне шанс доказать, что я человек, – пресмыкался я, проявляя все чудеса своего красноречия, – ведь ты настоящая волшебница, и я тобой очарован. Твоя красота меня отравила, позволь мне остаться при тебе в любом качестве, только не гони меня прочь. Только не замышляй против меня ничего дурного».

А затем я расплакался, как ребенок, искренне сожалея, что если она меня сейчас здесь одного бросит, то я не смогу никогда уже ею овладеть: словно у меня отберут, как в детстве, игрушку моей мечты. А она прикоснулась кончиками своих пальцев к моим заплаканным глазам и неожиданно произнесла:

«Ты меня хочешь, я это ясно вижу, потому что ты весь дрожишь от страха быть отвергнутым. Чувствую запах твоих сокровенных мыслей, но ты не бойся. За твою искренность я готова разделить с тобой твое чувство, но предупреждаю, – обманывать себя не позволю. Как только я тебе надоем, беги от меня со всех ног и больше никогда не попадайся на глаза. Мне не нужна жалость, мне нужна лишь любовь и поклонение. Как, впрочем, и тебе».

А потом поцеловала. Первой. Аромат ее духов, вкус губ как пьяное вино кружили голову, а в ушах стучало ее имя Либа, что значит «Любимая».

Я молился Гермесу, богу всех воров и каббалистов, за то, что мне несказанно повезло, когда в тот же вечер я раздвинул ее плоть и погрузился в негу алхимического переполоха. Это была любовь на ощупь, до самых кончиков пальцев, через одни лишь прикосновения, когда все тело подвергалось мучительно-прекрасному обыску с последующим истязанием до полного изнеможения, до сладостной боли самоотречения в другом, до капитуляции перед любовным напором.

Когда я вкушал вкус ее плоти, а шершавая влага ее языка полировала мои текстикулы, невольно представлял себя героем, которому лишь одному принадлежит весь этот мир. Кому несказанно повезло. Это была моя награда за смелость, за то, что я не убоялся в своем желании ею обладать. Ее бездонные синие глаза, в которых ничего не отражалось, включая и меня, были глазами самого Бога, для которого никогда не существовало ни этого мира, ни какого-либо другого, являющегося всего лишь частью Его воображения. Я вообще не уверен, считала ли она и меня существующим на самом деле или же воспринимала как свою эротическую фантазию: тактильно-слуховую, как это распространено среди слепых.

Она была очень богата, – ее отец был сталелитейный магнат, через бандитов в начале 90-х удачно отжавший несколько уральских заводов себе в собственность, – и ни в чем не нуждалась. У нее был черный «лексус» с водителем и огромный пентхауз на Чистых прудах, с родителями она не поддерживала никаких отношений, предпочитая затворнический образ жизни. Целыми днями слушала классическую музыку – Моцарта и Доницетти с Гайдном, – или же сидела у огромного панорамного окна и смотрела на город, шумевший внизу.

Внутри квартиры все перегородки были тоже из сплошного стекла: где-то матового, где-то рифленого или просто прозрачного, – словно она боялась темных углов. Жила как в аквариуме, золотая рыбка, не способная увидеть даже собственное отражение из-за того, что существовала в кромешной тьме. Но она отказывалась в этом признаваться, утверждая всем образом своей жизни, что выше собственной слепоты.

Весь ее мир делился на внешний и внутренний, которые различались лишь тем, что в центре второго была она, и этот мир организовала и контролировала она сама, поэтому он был тщательно измерен и изучен, и всему в нем было определенно свое место. Каждый предмет помещался строго там, где ему полагалось быть, – даже для меня, как допущенного в этот внутренний круг, было отведено свое место. Первый же был воплощением хаоса, враждебный и неорганизованный, из которого в ее мир являлись лишь плохие новости и персонажи типа меня: возникающие из абсолютного ничего, без прошлого и будущего, прилипалы на время.

Она следовала определенным ритуалам, которые вносили какую-то только ей одной понятную осмысленность в ее повседневную жизнь: часовая прогулка по бульвару вокруг пруда с обязательным кормлением уток; чашка кофе с любимым пирожным в кафе напротив ее дома; посещение книжного на Мясницкой, где она осторожно перебирала часами книги, буквально обнюхивая их, словно по запаху типографской краски определяла их содержание; обязательный воскресный вечер в консерватории; ежедневный просмотр фильма «31 июня»; трепетное отношение к экзотическим цветам, за которыми она ухаживала у себя в зимнем саду. Любила играть в казино – в рулетку.

Ей нравилось слушать мой голос, он ее возбуждал: иногда она заставляла просто читать ей вслух газетные объявления, чтобы насладиться одной ей понятной музыкой речи. А еще ей нравилось нюхать мои промокшие после дождя ботинки – это ее прямо «пьянило». Вообще обоняние у нее было обострено до какого-то сверхъестественного состояния: она утверждала, что чувствует, как пахнут мысли людей. В отношении меня она никогда не ошибалась, я для нее был всегда открытой книгой, и она считывала меня на раз, утаить мои настоящие чувства перед ней оказывалось просто невозможно. Это было какое-то волшебство. Я чувствовал себя заложником собственных желаний, в которых она разбиралась лучше, чем я сам.

Она словно помогала мне понять самого себя, свои истинные чувства к ней: я невольно метался между похотью и корыстью, потому что, с одной стороны, я был очарован ее телом, а с другой – влюблен в ее богатство. Наши отношения были так же монохромны, как интерьер ее роскошной квартиры, где были только два цвета – черный эбеновый пол и белые перламутровые стены с потолком. Самым удивительным при этом было то, что ее как личности для меня не существовало. Она как личность для меня все время ускользала, как скользкая рыба из неопытных рук рыбаря: вот, казалось, поймал, держу, прижав к сердцу, но через легкое движение, судорогу она уже где-то далеко, недоступная для меня в своем великолепии законченного эгоизма. Ей позавидовал бы любой самолюбивый сноб, истративший всю свою жизнь на самоутверждение.

Эта ее самоизоляция была чем-то большим, чем просто уединением заурядного аристократа духа в башне из слоновой кости. Надо признать, что ее Супер-Эго требовало в своей самооценке превзойти всех эгоцентриков мира, существовавших прежде нее: замкнувшись в своей башне, она презирала уже саму эту башню за сам факт того, что она недостаточно элитарна для такой, как она, – поэтому постоянно оставаясь в ней и предаваясь своим грезам, она делала вид, что никакой башни не существует, что она стоит с тобой рядом на одной ступеньке, открытая всем гадостям и радостям этой жизни. Юродствовала… потому что свое превосходство над людьми ценила больше всего, но никогда это открыто не показывала. Ей нравилось делать людей счастливыми – это тешило ее тщеславие.

Меня она тоже баловала, начиная от дорогих часов и заканчивая сексом. К ней помимо вожделения я еще испытывал и страх как перед необъяснимой сущностью, природу которой я совершенно не понимал и которая, вопреки моей воле, была выше меня и которую я не мог контролировать: она была черным, совершенно непроницаемым ящиком, из которого в любой момент мог появиться или белый пушистый кролик, или смертельно-опасная разъяренная самка африканской гориллы. Я был свидетелем того, как по ее приказу телохранители забили насмерть подвыпившего хама-нувориша, всего лишь оскорбившего ее своими словестными домогательствами.

Чем дольше длились наши отношения, тем меньше я понимал, за что она меня тогда выбрала, почему ответила на мой телефонный звонок и зачем пришла на встречу. Мое положение подле нее меня беспокоило, так как я ни в чем ей не соответствовал: да, я старался ей доставлять удовольствие в постели по мере моих сил, но я не был человеком ее круга.

Навряд ли она меня любила. Сама ее слепота была олицетворением ее прихоти быть не такой, как все. Когда я однажды спросил, почему она не вернет себе зрение посредством пересадки глазных яблок, она долго молчала, словно испытывая меня, а затем заявила, что не хочет смотреть на мир чужими глазами. А затем как-то сухо и буднично рассказала, что когда ее ослепили, отец велел наказать всю смену в больнице, в которую это случилось. И их всех убили, начиная от хирургов и заканчивая медсестрами.

«Не хочу, чтобы это повторилось в случае новой неудачи» – и посмотрела сквозь меня своими глазами василиска, отчего у меня отхлынула от страха кровь с лица, а по спине побежали мурашки.

Это невольное присутствие опасности в наших отношениях возбуждало меня чрезвычайно, потому что каждый день был как последний: о будущем можно было не беспокоиться, потому что при любом исходе наших отношений дальнейшая жизнь не имела смысла, – если не она, то я сам готов был удавить себя в случае нашего разрыва.

Красивая жизнь развращает, ты к этому не готов и привыкаешь, а после просто не можешь этого потерять. Не имеешь права. Каково же было мое потрясение, когда в один прекрасный день она объявила, что переезжает в Капотню из-за финансовых проблем в ее семье, и мы теперь будем жить, как все: она на пенсию по инвалидности, а я на зарплату, – ни личного шофера, ни ночных клубов и казино. В лучшем случае раз в неделю совместная поездка в центр города на метро и посещение кино с попкорном на сэкономленные деньги.

И тут во мне словно что-то перегорело, я утратил всякий интерес к ней как к женщине. Я прозрел и увидел перед собой лишь крайне милое и беззащитное, совершенно не приспособленное к жизни в нашей стране эфемерное существо: редкий цветок, требующий тщательного ухода. А вся загадка и демонизм ее схлынули в небытие, когда же она предложила мне еще и родить ребенка, чтобы узаконить наши отношения. Я запаниковал.

Представил всю амплитуду прыжка вниз с вершины на самое дно социальной лестницы со всеми вытекающими отсюда последствиями: это была бы жизнь после жизни, незапланированное возвращение на землю после запланированного конца света, – наверное, то же самое чувствовал Адам, после того, как его за проступок Евы выгнали из Рая трудиться в поте лица. Самое большое разочарование – это когда не ты умираешь в результате любви, а любовь умирает в результате тебя.

Итак, моя жизнь в очередной раз преподнесла мне сюрприз, предъявив будущее, которого никто не ждал. И тут мне что называется «свезло» – я попал в больницу почти на год: полгода провалялся в коме и еще три месяца меня возвращали к жизни. Когда выписали и родители забирали домой, я еле мог ходить. Оказалось, мне проломили голову и бросили в подворотне умирать. Повезло, что на мое тело наткнулся наряд милиции и вызвал скорую.

Наконец, когда я нашел в себе силы позвонить Либе, она уже была «вне зоны действия сети». Чтобы поправить мое здоровье, родители отправили меня к бабушке в Брянск. О ней же я больше никогда и ничего не слышал. Но взгляд ее васильковых, пугающе-пустых глаз и обворожительно-змеиную улыбку никогда не забуду. Даже когда буду умирать. Взгляд Бога, в котором нет ничего человеческого.