Читать книгу "22 улыбки Бога. Или каббала любви"

Аин

Шестнадцатая буква творения бытия. Похоже, Бог ее создал лишь для того, чтобы присматривать за нами. Так говорят знающие люди. Не оставляет нас одних, мерзавцев, боится, что мы наломаем дров. Но за мной, похоже, никто не присматривал, пока я крутил роман с лилипуткой. Не знаю, чем бы это все закончилось, – навряд ли я сумел бы прописаться в ее кукольном домике, – но вернулась Злава из Севастополя и моя жизнь завертелась по новой вокруг нее.

Она словно наверстывала упущенное в наших отношениях, стремясь перевести их на другой уровень. Но как невозможно дважды обрезать одного мужчину, так невозможно заново полюбить одну и ту же женщину, если она разочаровала и перестала увлекать: это все равно, что пытаться читать вчерашнюю газету, – а любовь это всегда прикосновение к запретному в другом, возбуждение первооткрывателя.

Новизна между нами уже безвозвратно прошла, осталась лишь банальная рутина секса, когда трешься половыми органами друг о друга в надежде испытать, уловить вспышку оргазма: и гадко, и отказаться не можешь. Вульгарность хороша в малых количествах, как приправа, но каждый день терпеть ее похабные речи было выше моих сил. Эта ситуация меня чрезвычайно раздражала, а она это прекрасно чувствовала, но не хотела меня терять. Поэтому сама же познакомила меня с сестрой мужа, чтобы покрепче привязать к своей семье.

Волкушина сестра была не совсем умственно здорова – этим и интересна для меня. Хотя, словно в насмешку, ее имя было Бина, что значит «Ум». Так же, как и старший брат Волкуши, она была жертвой алкоголизма родителей и появилась на свет умственно отсталой. Надо сказать, что ненормальность очень ей шла: по-детски трогательный взгляд и всегда легкое удивление на лице.

Злава нашептала, что ей необходимо от меня родить. И она с упорством идиота принялась домогаться меня. Как говаривал хитрован Абрам Терц: «Главное свойство дурака – это то, что он дурак и все делает по-дурацки. Говоря иными словами, совершает все невпопад и не как все люди, вопреки здравому смыслу и элементарному пониманию практической жизни». Опять же, с дурака и спрашивать нечего, ведь он дурак по определению.

Вот я и решил сыграть при ней эту роль, тем более что и имя у меня для этого было самое подходящее – Иван. Я принялся валять ваньку с Биной, уверяя, что не подозреваю, для чего даны чресла моей нечаянной дурочке, мешая свое семя с ее частями речи и экскрементами. А она все ждала, что из этого что-то путное родится на свет. Сам я объяснял ей свои действия примерно так: «Отверстий, ведущих внутрь, всего два, следовательно, одно из них искомое. Методом творческого тыка у нас рано или поздно все получится, нужно только стараться».

И мы старались, с ее стороны это был поистине самоотверженный труд. Злава никогда не оставляла нас одних, обожая подсматривать, как я над ней издеваюсь. Знала же, что сам я уже не брошу такую игрушку, что коварно подсунула мне для развлеченья. Я был достаточно разумен, чтоб ничего не менять в наших с ней отношениях, но даже урожденные дуры не любят делиться своими любовниками: Бина приревновала Злаву ко мне и пожаловалась на нее брату. Правда, скандала не получилось, хотя перепугался я страшно, оказавшись лицом к лицу с моим одноклассником. По сути дела, его жену обвинили в измене со мной.

Глядя в его холодные оловянные глаза навыкате, я уже думал, что мне конец, но он лишь рассмеялся и предложил выпить, после чего вполне дружелюбно сообщил, что я не первый, кого она пыталась соблазнить.

«За это я ее и выбрал, – уточнил он, – мне нравится, что она меня провоцирует. Дразнит. Это придает остроты нашим чувствам».

Странно было слышать о чувствах от человека, который в школе всем рассказывал, что когда вырастет, то будет потрошить женщин как куриц, всаживая им между ног здоровенный тесак и вспарывать их до самого подбородка. Теперь он самореализовывал свои школьные фантазии на иной манер, но выбор женщины был достоин его образа жизни: для него она была нужна, чтобы выгрызать мозг в обмен на легкое физическое насилие, – а мозг ему был совершенно не нужен. Очевидным образом он его обременял и мучил. Казалось, что он даже завидует брату Петру и сестре Бине – их легкости бытия, безответственности в поступках, в отсутствии чувства реальности, словно у тебя в запасе целая вечность, потому что живешь лишь одним днем. Совсем как по евангелию. Видимо, он все же хотел стать совершенным человеком, освободившись от всего человеческого в себе.

Об этом он и говорил со мной, но только другими словами: «Бинка дура, я знаю, но она моя сестра и этим все сказано. Сделай ее счастливой и не пожалеешь. Она человек, хотя и выглядит не очень. Если хочешь – женись: все равно никого лучше не найдешь. Я за вами буду присматривать».

И я снова остался один на один с Биной. Только теперь смотрящих за нами было уже двое. Казалось, что мне ничего не оставалось, как все бросить и бежать от них куда глаза глядят, только бы подальше, но я не мог, – уже не мог, – бросить эти глаза и выражение ее лица, по-детски не искушенного, абсолютно безгрешного, чем бы я ее не заставлял заниматься. Так, наверное, выглядело лицо женщины до грехопадения. Для нее не было никакого добра и зла, – была только она сама, ее «таковость». Любители мудреных слов называют это экзистенциальным началом.

У нее многому можно было научиться. И прежде всего отсутствию стыда: она просто не понимала, что это такое, – для нее, так же как и для любого животного, это не имело никакого практического смысла. Когда мы совокуплялись, ее нисколько не смущало присутствие посторонних рядом: в ее личном пространстве существовала только она одна наедине со своими чувствами. Если я и дальше хотел оставаться с ней, то мне необходимо было избавиться от необходимости соблюдать нормы приличия; начать есть, сношаться и испражняться публично. А еще меня мучило чувство гадливости по отношению к самому себе: перед тем, что я должен был пасовать и капитулировать перед худшим в себе, – и неизбежно предавал раз за разом мои самые сокровенные детские мечты стать художником, когда надеялся прикоснуться к красоте, чтобы открыть секрет прекрасного, а вместо этого добровольно варюсь в каком-то дерьме и к чему не прикоснусь – все гадко. Это было не правильно, противно всему моему предыдущему пониманию жизни.

Но как и Мухаммеду, мне в этой жизни были интересны только три вещи – духи, женщины и молитвы, поэтому я не мог отступать. Невзирая на ненормальность Бины, я все же овладел ею, как это принято между мужчиной и женщиной, наперекор своему отвращению иметь от нее детей, но чтобы досадить Злаве: не люблю ревнивых. И я выпустил из нее демона, пробудив в ней чувственность. Она словно расцвела, а с ее губ не сходила полубезумная улыбка животного счастья.

Мне было даже стыдно за ту роль, что я играл при этом перед ее семьей. Ее братьев это веселило, зато невестку бесило, потому-что она ей завидовала. Не обходилось без драк, когда обе начинали лупить друг друга почем зря, пока Волкуша не разнимал их, разгоняя пинками в разные углы. Так продолжалось до тех пор, пока она не забеременела. С появлением живота у Бины драки прекратились, но атмосфера взаимной ненависти накалилась невероятно. Не проходило и дня, чтобы они не оскорбляли друг друга словесно или молчали, но как-то не добро. Очень зло молчали. Иногда по несколько дней.

Когда ее брат заговорил со мной впервые о женитьбе, по глазам его жены я понял, что добром все это не кончится. Я юлил, как мог, откладывал на потом, но через два месяца это «потом» все-таки наступило. Он положил мне свою железную лапу на плечо, когда мы что-то там праздновали, – подробности не помню, – и сказал так просто: «Пора», – что мне и сказать-то в ответ было нечего.

Стал лепетать что-то про его юношеский максимализм в отношении женщин, заискивающе «А помнишь?..», а он смеялся, делая вид, что меня не понимает. Она сидела рядом с братом и сияла словно начищенный медный самовар на солнце. Дура дурой, но понимала, что это день ее триумфа. И тут невестка ее не выдерживает, хватает со стола нож и всаживает ей со всей силой в живот и начинает кричать в ярости, что она здесь единственный мужик, который может доказать, что у него еще есть яйца. Что у нее есть нож вместо члена, чтоб всех нас сделать в отличие от ее мужа-импотента.

Ну а дальше милиция со скорой, арест убийцы, следствие. На ее похороны я не пришел: не хотел себя расстраивать. После суда, на котором Злава получила 10 лет, мы с Волкушей больше никогда не виделись: избегали друг друга, чтобы не вспоминать случившееся.

Пе

Семнадцатая буква, отвечает, по мнению каббалистов, за наше левое ухо по четвергам. Всякое знание требует, безусловно, устной передачи: лицом к лицу, из уст в уста.

Встретившись с ней, я был поражен ее манерой общения: главным условием был запрет прикасаться к ее гениталиям. Она не ограничивала себя в своих тратах, ей нравилось жить на широкую ногу. Раз в месяц снимала просторный полулюкс обязательно в пятизвездочной гостинице и уединялась со мной, где мы занимались вербальным сексом. Ей хотелось, чтобы все было изысканно: может потому, что ее красота была на излете, еще чуть-чуть и она начнет увядать.

Ее звали Бейла, и она была старше меня лет на 25-ть. Состоятельная, замужем, но не любимая: муж ей изменял и не скрывал этого. Дети уже выросли, и она была предоставлена сама себе – так и развлекалась. Снимала парней в ночных барах и приводила к себе. Секс в обычном смысле слова ей был не интересен, она хотела говорить: о фантазиях, о жизни, о любви. В конечном счете о любви. Таким образом она сохраняла свой брак – изменяла мужу. Мысленно.

Когда она предложила мне пойти с ней, подсев за барную стойку, я согласился из любопытства: я никогда не интересовался женщинами намного старше себя. Она была привлекательна и очень ухожена, а для меня это был шанс от скуки: когда я взглянул на ее лицо, то у меня мелькнула мысль, что плохо скрываемая брезгливость по отношению ко мне всего лишь признак ее сексуальной неудовлетворенности и разочарованности; у таких, как она, и гениталии имеют такое же брезгливое выражение, словно им смертельно оскорбительна сама мысль о сексе. Я первым делом попросил их мне показать, заверив, что мной движут лишь эстетические чувства. Она молча сняла свои кружевные трусики, задрала подол юбки и, сев в кресло, широко раздвинула ноги. К счастью, я не ошибся. Гладко выбритые, они олицетворяли все презрение, какое только возможно состроить человеческому лицу. Их хотелось поцеловать, раздвинув кожаные лепестки бутона, и жадно присосаться к сочной сердцевине, но я этого не мог себе позволить. Правила игры не позволяли. Я мог лишь смотреть, прелюбодействовать глазами.

А она принялась говорить. Рассказывать, как ей нравится, когда ее берут против ее воли. О, она была поистине достойна своей кожаной устрицы между ног. Ее слова ранили меня сильнее, чем реальные прикосновения рук. Я стоял на четвереньках перед ней и смотрел на нее жадными и влажными глазами снизу вверх, словно кобель перед течной сукой, истекая слюной от сладострастия. Она видела это и умело вела игру, скинув с себя несколькими движениями оставшуюся одежду. Оказалась чуть полновата, но ровно на столько, чтобы еще больше меня завести: одна мысль о ее тяжелых и выпуклых округлостях грудей с бледно-розовыми ореолами сосков не давала покоя моим рукам, жаждущим ощутить их тяжесть, почувствовав на ощупь упругую плоть холеного тела. Но я мог только подобно псалмопевцу повторять как молитву:

 
«О, ты прекрасна, возлюбленная моя,
ты прекрасна!
Глаза твои голубиные.
Округление бедр твоих
дело рук искусного художника;
живот твой – круглая чаша,
в которой не истощается ароматное вино…»
 

Слезы лились у меня против моей воли, – душа плакала, – потому что я был влюблен в эту красоту, в эту тяжелую сладость. В голове творилось черт знает что. Это был мой грех. Это было мое блаженство: великое блаженство любви, любви к красоте. А она встала, потянулась с грацией кошки, включила музыку и затанцевала, закружилась по комнате, засверкала ягодицами и сосцами колышущихся, словно шарообразные маятники, грудей, мурлыкая себе под нос и вроде как не замечая меня, пока я к ней не присоединился, ухватив ее за бедра, и заструился вслед за ней бледной тенью сладострастья. Она как будто заново открывала для меня через себя смысл женщины, который заключался всего лишь в желании ее вожделеть: если она не возбуждает, значит, ее уже нет. Так она боролась с призраком своей смерти, навеянным ей мужем, для которого она уже умерла. Доказывала, что еще жива, что еще не увяла, что ее лоно достаточно свежо, чтобы к нему слетались все любители сладкого. Когда ей надоело танцевать, мы принялись пить вино и обсуждать перемены: она своего мужа, а я свою несостоявшуюся жену.

Ее муж оказался примечательной сволочью: умудрился попасть в тюрьму, работая в администрации президента одним из заместителей ее главы; организовал сеть черных риэлторов, отправляя на тот свет сотни одиноких хозяев квартир по всей стране; пока сидел, сумел заочно получить диплом юриста и открыл адвокатскую практику, когда его амнистировали. В мире воров он очень успешно существовал, обманывая своих клиентов и разводя их на деньги как заправский шулер: у него они надеялись получить защиту от правового беспредела, а в результате он обирал их до последней копейки. Судя по словам Бейлы, он обладал поистине дьявольским обаянием и неиссякаемой энергией творить зло.

Даже брошенная, отвергнутая, она по-прежнему была в него влюблена, при этом отлично понимая, насколько он плохой человек. Ее речь начиналась со слова «он», а я вынужден был начинать свою со слова «она», будто не было других тем для разговора наедине. Она словно хотела меня убедить, что не все для нее потеряно, и он к ней еще вернется: в этом было что-то ненормальное, когда абсолютно голая женщина пытается тебя соблазнить разговорами о том, как она любит своего мужа, который ей изменяет.

Когда мы переместились в ванную, моя экзальтация достигла предела. Сидя голым в горячей воде, я ощущал своей ногой ее бедро, и это меня возбуждало сильнее, чем если бы она ко мне откровенно приставала. Пикантность ситуации навела меня невольно на мысль, что эрекция непредсказуема и не всегда уместна, когда тебе объясняются в любви. Заметив, что я стыжусь и прикрываю свой срам руками, она мне снисходительно открыла самый большой женский секрет – эрекция приветствуется всегда, когда ты с женщиной наедине, потому что неоспоримо доказывает ее превосходство над тобой: тело лучше слов говорит о том, чего его хозяин хочет на самом деле.

«Я знаю, что ты больше всего на свете сейчас желаешь меня, но ты этого никогда не получишь. Наслаждайся моментом», – рассмеялась она и, взяв за голову, ткнула меня носом прямо себе в ложбинку между грудей. И тут я взорвался.

Цади

Не путать со словом цадик, что значит святой, безгрешный человек. Эта восемнадцатая буква тоже означает кое-что сакральное – веру праведника, но в чем она заключается? Во вкусе к жизни? В умении брать от жизни все и ни за что не платить? Думаю, что нет. Мне кажется, что вера праведника заключается в исповедании греха. Да, да. Ведь посредством греха мы получаем искупление от Бога. Его прощение. Парадокс? Но в нашей жизни парадоксы встречаются на каждом шагу.

Она была олицетворением парадоксов: у нее не было ног; она была стриптизершей; ей все завидовали. Она умела продавать свое тело намного лучше своих подруг с ногами, потому что в этой жизни, как уже было сказанно, уродство ценится выше красоты. Звали ее, кстати, Браха, что значит «Благословение». Кого? Уточнять не буду.

Она потеряла обе ступни с лодышками в 15-ть лет, подорвавшись на мине времен Второй мировой войны, копая огород у своей бабушки под Могилевым. У нее были совершенно футуристические протезы: причудливая смесь пружин и криволинейных рычагов, – из прозрачного оргстекла и углепластика, отчего казалось, что она андроид из будущего. Сочетание стройных женских ног и причудливо изогнутых отростков, которыми они заканчивались, цепляло глаз, словно крючок рыбу, намертво фиксируя на этой аномалии. Эта ненормальность притягивала, хотелось разобраться, как это устроено: покопаться уже внутри нее самой, словно и она механизм, а не человек, чтобы понять ее чувства, как она живет, что ей движет. И хотя я понимал, что она такая же, как и остальные, но ее протезы будоражили мои сексуальные фантазии и не позволяли адекватно воспринимать ее как жалкую калеку. Мне она мыслилась как секс-машина из будущего, наделенная личностью, но все же машина.

«Если ее вскрыть, то внутри наверняка какой-то моторчик, который имитирует видимость того, что она живая», – стучало непрерывно у меня в голове, когда я глядел на нее. Возбуждала именно эта связь живого и неживого, их симбиоз. Возбуждали именно протезы.

Вся ненормальность ситуации инспирировала на ее продолжение. Общаясь с ней, я старался всячески избегать темы ее инвалидности, но она сама все время говорила об этом, словно бравировала, только о себе, не переставая и, по-моему, даже не слыша меня. Глядя на ее крупные белые зубы в оплетке вульгарно накрашеных губ, я явственно представлял себе белые костяшки ее несуществующих пальцев на ноге, как их облизываю, и как это ей нравится, как она ими шевелит, когда я щекочу ее за пятку.

Она меня уговаривала что ей невероятно повезло, когда ей ампутировали стопы: с тех пор она всегда в центре внимания; все о ней заботятся; все ей интересуются и хотят помочь. Свои чудо-протезы она получила после того, как о ней сделал репортаж один немецкий журналист: какой-то зарубежный фонд взял над ней шефство и снабдил целой дюжиной экспериментальных моделей, спроектированных специально под нее. В отличие от традиционных протезов, имитирующих утраченные конечности, ее были подчеркнуто античеловечны в своей машинной эстетике. Благодаря им она и стала звездой, когда попробовала себя в стриптизе. Из-за несчастного случая с ногами она так и не закончила школу, поэтому ее интеллект не был обезображен образованием. Зато она сохранила совершенно детскую непосредственность, оставшись, по сути, большим ребенком.

Удивительно беспечная, она воспринимала жизнь как один сплошной праздник, организованный персонально для нее. Ее наивный оптимизм меня невольно раздражал, так как совершенно не вязался с моим видением ее как жертвы: прежде всего, для меня. Мне было как-то даже стыдно и неловко от своих мыслей использовать ее для удовлетворения моего явно нездорового любопытства к ее ампутированным конечностям. Но я не мог удержаться, чтобы не продолжить, не попробовать затащить ее в постель, чтобы убедиться, что она живая. Такая же, как и я, из плоти и крови, что, по сути, она такая же несчастная как и я, только еще не знает об этом; еще не поняла, потому что не выросла, не повзрослела; просто ей никто этого еще не объяснил, не показал. А что может быть для этого наглядней, чем любовный акт: ты пытаешься достичь удовольствия, а оно от тебя убегает; ты никак не можешь его испытать в полной мере, тело не позволяет; со стороны ты ничем не отличаешься от животных, но они хотя бы движимы инстинктом самосохранения, а тебя не извиняет даже это, потому что ты занимаешься осознанным саморазрушением, используя чужое тело.

Оказалось, что до меня ей никто прямо не предлагал заняться сексом, ограничиваясь лишь платоническими ухаживаниями и заказами приватных танцев наедине. Я думаю, что никто не отважился растлить ее, просто потому, что она была удивительно светла и наивна одновременно. Жалко было топтать такой чистый цветок, оставляя на нем свои следы. Был риск нарваться на неприятности. Чтобы подстраховаться, я настоял на том, чтобы «это» мы сделали у нее, а заодно было интересно посмотреть, как она живет.

Когда мы садились в машину, чтобы отправиться к ней, я запаниковал и хотел отказаться, но она не отпустила, почти силой затащив к себе на заднее сиденье. Рядом с ней, одетой, я уже ничего не чувствовал, кроме неловкости, что скоро буду вынужден демонстрировать ей свое мужское достоинство, а она станет оценивать меня как самца, что, как минимум, унизительно для меня как человека.

Пока ехали, она успела рассказать историю всей своей жизни, которая сводилась к простой формуле: «Есть люди, которые должны быть счастливы, и она именно такой человек. Поэтому все, кто встречаются у нее на пути, ей в этом помогают». Получалось, что она эталонный везунчик по жизни. Lucky girl. Sugar baby. И даже ее квартира производила впечатление места, где никто ни о чем не беспокоится: грандиозный бардак из плюша и розовых рюшей с мягкими игрушками по всем углам.

Самым примечательным предметом в квартире был шкаф с ее протезами, где на стеклянных полках ждали своего часа попарные наградные кубки разных форм и материалов, в которые она погружала обрезки своих ног, чтобы в буквальном смысле встать на ноги. Их вид вернул меня на землю, вновь заставив вспомнить, зачем я здесь и что привело меня сюда. С целью освежить свои желания, я попросил ее обнажиться и показать протезы. Теперь их вид ужасал меня, потому что они прикрывали то, ради чего я явился сюда, чтобы испытать себя как мужчину. Точнее, даже не так: не себя как мужчину, а себя как личность, способную глубоко и тонко чувствовать и сопереживать, но вместе с тем достаточно сильную, чтобы перешагнуть через это во имя открытия чего-то нового в самом себе.

Она, устав меня ждать, села на край дивана и, вынув свои культяшки из протезов, нетерпеливо заерзала, шевеля покрасневшими обрубками, покрытыми белыми змейками шрамов. Пропорции ее тела совершенно переменились: из восприятия исчезли ноги как самая волнующая часть; оставшиеся бедра глаз отказывался признавать ногами, считая их продолжением длинного, словно многоколенчатая сосиска, туловища. Почесав себя за кончики культей, она медленно переползла на руках вглубь дивана и, откинувшись на подушки, принялась молча смотреть на меня, качая головой из стороны в сторону, словно китайский болванчик.

Она смотрела на меня, а я на ее обрубки ног, отчетливо белеющие на темном велюре дивана, и все пытался представить, как вместо них выглядели бы сейчас ее ступни с грязными мозолистыми пятками, но коварное воображение против воли рисовало картину расчлененной плоти с белой сердцевиной кости, стыдливо прикрытой сейчас тонким презервативом кожи, стянутой на конце в грубый узелок неряшливых швов, от одного прикосновения к которым кожаная оболочка наверняка лопнет и раздастся, обнажив кроваво-ливерную начинку этих самодельных колбас. Мысль о крови пробудила аппетит, захотелось попробовать ее на вкус; облизать эти зарубцевавшиеся швы, ощутить запах натертой за день протезом плоти; прикоснуться к тому, что когда-то было полноценной ногой.

Я встал на колени и попытался дотронуться до нее, но она вдруг испуганно попятилась от меня, словно давая понять, что не желает, чтобы я к ней прикасался. И вот этот интуитивно проявленный запрет возбудил меня просто чрезвычайно, как будто мне вкололи сверхмощный стимулятор. Мне даже не потребовалось в этот момент к ней прикасаться, чтобы кончить: достаточно было просто смотреть на уродливо-округлые конечности ее ног, трогая себя руками. Да я и сам теперь не хотел близости с ней, чтобы не оскверниться еще и грехом прямого надругательства над ее телом; для меня уже это был акт моей духовной дефлорации.

Я несколько раз встречался с ней и все заканчивалось всегда одним и тем же: я смотрел на ее обрубки ног и кончал от одного вида ее кожаных культей, боясь прикоснуться к ней, не говоря уже о намерениях овладеть ею. Как оказалось, я не был исключением. Все попытки мужчин переспать с нею уже после меня неизбежно наталкивались на стойкую неспособность переступить через робость растоптать это невинное дитя, обращенное всем своим существом к счастью. Наполненная внутренним светом она наглядно олицетворяла собой светлую половину человечества.

Видимо, у всех ее поклонников был врожденный вкус к жизни: не хотелось портить свою карму.