![](/books_files/covers/thumbs_240/novye-zavety-samye-izvestnye-lyudi-rossii-o-svoih-mechtah-strahah-i-uspehah-115540.jpg)
Автор книги: Коллектив авторов
Жанр: Публицистика: прочее, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Андрей Васильев. Что-то женское
Советник председателя совета директоров ЗАО «Коммерсантъ. Издательский дом» Андрей Васильев пишет о наболевшем, причем не у него, а у другого человека.
Началось все невинно. Поехал в Moscow City получать здоровую такую медаль «Медиаменеджер десятилетия». Сначала хотел, правда, прогулять: боялся нажраться, а в 10.45 рейс на Венецию, выезжать надо, с учетом лужковского эксперимента над Ленинградкой, часов в шесть, вещи не упакованы, с женой-дочкой поссорился, и кошка с позавчерашнего дня сидит в клетке, чтобы ее не забыли. Плюс см. название колонки.
Короче, пошел. Во-первых, очень просили: я после широко объявленного дембеля с топ-поста в ИД «Коммерсантъ» стал на короткое время престижной светской персоной с трагическим налетом. Во-вторых, медаль (здоровая такая) «Медиаменеджер десятилетия» – все-таки символ конца какой-никакой триумфальной журналистской карьеры. Не считать же таковым часовое интервью «Эху Москвы»? Ну вот, сходил – и ничего страшного: стакан двойного бурбона. А время – всего полдевятого. Зато в 21.00 был назначен ужин с президентом АФК «Система» Леней Меламедом. В модном новиковском клубе Tattler. Опять соблазн прогула: тут шансов нажраться было побольше. Причем дело не в приглашающей стороне: просто время чересчур урочное. Плюс стихийный протест от воздержания на «Медиаменеджере». А в Шереметьево выезжать по-прежнему в шесть утра. И вещи не упакованы.
Короче, пошел. Во-первых, западло не повидаться со старым товарищем перед месячным (у меня, разумеется) отпуском. Во-вторых, Леня – большой начальник. В-третьих, очень хотелось услышать от него, какое тонкое, умное, правдивое и бескомпромиссное интервью я дал «Эху Москвы» и как жаль, что такой человечище уходит из мировой журналистики. И – опять ничего страшного: три двойных бурбона. Ну четыре. С женой-дочкой помириться уже не успевалось, зато вещи собрать – сколько угодно. А то и поспать пару часов. Если бы…
Если бы не Митя Борисов. Он как раз отмечал день рождения в свежеоткрытом им же клубе «Март» на Петровке. Тут уж за прогул меня не осудил бы даже изобретатель бурбона. Причин много; назову одну, самую беспощадную: Митя Борисов – один из владельцев «Маяка». Короче, пошел.
После какого двойного бурбона это случилось, не так важно. И не бурбон вообще тому виной. Клуб «Март» ведь Митя Борисов открыл на поляне музея той разновидности современного искусства, что связана с образом его покровителя Юрия Лужкова. То есть с веранды клуба открывался темный вид на груду чего-то исполинского, мертвого, стремного. И вот я сидел на этой веранде в компании прогрессивной клубно-творческой молодежи с такими же темными и стремными видами на будущее. В смысле упаковки чемодана и успевания в Шереметьево.
…Я пишу эти исповедальные строки на веранде нашего palazzo. В двух шагах местный Черкизон, более известный туристам как Rialto. Место, однако, тихое, как может быть тихим дворик на Canal Grande, который мы делим с нашим любимым рестораном Campiello del Remer, где я, почти не отрываясь от этих записок и даже не надевая штанов, могу перехватить стаканчик-другой ледяного сприца. И не искушенный в моем творчестве читатель может наивно подумать, что все кончилось хорошо той страшной ночью.
Я не вспомню всех поименно. Тех, с кем делил стол той страшной ночью. Может, и не знал никого – мне это редко мешает в клубной атмосфере, ведь основняк творческой молодежи знает меня. И думает, что это ей на пользу.
Она, конечно, причисляла себя к основняку. Судя по тексту. Текста, впрочем, я тоже не помню, как и лица и имени. Но обращалась Она со мной по принципу «вась-вась» – наверное, не имея в виду нахамить. Типа так: «Вась, ну как же ты не сдохнешь столько пить?» Обычный интеллигентский треп. А я, надо сказать, не люблю, когда меня называют Васей. Другое дело, есть масса людей из числа т. н. старых друзей (типа жены), которые это прекрасно знают, но которым хоть рот зашей – ушами будут звать меня Васей. Я, когда это осознал, принял трусливое менеджерское решение: хрен с ними. А вообще меня с Васи ломает. Неоднократно заявлял публично. Даже дочку хотел Василисой назвать, чтобы Вася – хоть для нее – не звучало кличкой. Бабки запретили: кошачья, сказали, кличка – только через наш труп.
После десятого «васи» я решил позволить себе намек. Нет, я не назвал Ее мокрощелкой, как могли бы подумать поверхностно знающие меня люди. Я даже не скомандовал: «Встать, когда разговариваешь с медиаменеджером десятилетия!» Даже не напомнил про то, что начинал творческую деятельность, когда Она еще не числилась в творческих планах родителей.
– Дочка, – сказал я. – Я не люблю ходить в васях у незнакомых людей. Я прошу вас извиниться и называть меня Андреем. Вы же умненькая, вы же так поступите, правда? И вот вам моя рука.
Почему я запомнил свою фразу после стольких бурбонов – очевидно. Знающие меня – например, по «Маяку» или по «Коммерсанту» – отдают себе отчет, как редко я поднимаюсь до такого уровня вербального благородства.
Главное, Она подала мне руку. И рассмеялась так светло, так по-девичьи: «Ну, Вася, ты прикольный». И тогда я пожал Ей руку. Крепко пожал. А когда уже не осталось сил смотреть в искаженное болью девичье лицо, я понял, что пальцы не разжимаются. И тогда я помог нам обоим закончить наш диалог. В армии это называется «сделать шмась». Это не больно, но обидно. Зато помогает быстро расцепить рукопожатие. Кто виноват, что, потеряв мою руку, она упала со стула?
В общем, пора было ехать собирать чемодан. У выхода из клуба меня нагнал негр. Поклонники потом спрашивали меня: «Что, правда реальный негр?» Ну как сказать: в принципе да, но какой-то серенький. Так вот, я понял, что он собирается драться. Я поинтересовался, что будет, если он промахнется. Вместо ответа он ударил. И промахнулся. Вместо повторного вопроса я нанес разящий удар в пах. И тоже (о бурбон!) промахнулся.
Чему учат в автобате Таманской дивизии? Тому, что боец – даже если ему не попал прямой в пах – все равно наклоняется вперед, инстинктивно прикрывая причинное место. И тогда рви его, падлу, на себя за плечи и падай вместе с ним. Так я и сделал. В смысле упал. И с ужасом понял, что не помню дальнейших действий.
Потом, уже у «Ауди Лонг» меня нагнал партнер Мити Борисова Дима Ямпольский и страшно кричал, что я больше не клиент их с Митей заведений. То есть ОГИ, АПШУ, «Джона Дона» и, трудно представить, «Маяка». Но дальше было еще страшнее. Из клуба выбежала, стеная, какая-то женщина с искаженным лицом и распущенными косами (по-моему, с вплетенными в них водорослями) и, воздев руки к небесам, стала падать в обморок на чужой капот. Все вопияло о том, что совершенные мной поступки дурны. Но какой более дурен, я так и не понял. Излишне крепкое рукопожатие? Или то, что, беспомощный, лежа на спине под телом хоть и серенького, но увесистого негра, я откусил ему ухо?
Р. S. Обычно в конце моих колонок следует мораль. Здесь их две. Одна дорога мне лично, вторая, думаю, главному редактору «Русского пионера». Итак.
1. Если вы не старый друг Васи (типа жена), не надо больше его называть Васей – хотя бы в качестве подарка на дембель.
2. Будь вы хоть Андрей Васильев, не надо ни при каких обстоятельствах нарушать формат колонки «Прогул уроков».
Виктор Вексельберг. Выносимая тяжесть бытия
Виктор Вексельберг не берется рассуждать о спасении души. Даже его богатая событиями – причем далеко не всегда счастливыми – жизнь не позволяет судить о такой тонкой материи.
Но о том, как душу не потерять, он кое-что знает.
Предложение «Русского пионера» написать авторскую колонку о душе меня удивило: вооружившись душой, можно о чем угодно написать. Редакция убеждала меня, что это и хорошо: поводов для лирических отступлений будет больше. Но задачи отступать у меня не было, как, впрочем, и наоборот. Тогда напишите, как спасти душу, знаете ведь наверняка, настаивали по ту сторону издания. Как спасти, не знаю, а вот как не потерять, догадываюсь. На том и договорились.
Когда живешь стабильной повседневностью, все выглядит гладко. Но приходит кризис, и как на негативе проявляются недостатки, пороки, трещины. Я не сторонник восторженных заявлений о том, что кризис несет оздоровление и очищение. Посмотрите на современный финансовый кризис. Это не только проблема бизнеса. Этот кризис очевидно отражает дефекты отношений разного характера (партнерские, дружеские, личные) и корректирует привычные рамки. Для одних скорректированные кризисом нормы означают моральную катастрофу, для других это лишь новое правило игры, которое нужно принять к сведению.
Я тоже в кризисные времена задаю себе вопросы. Вот ты шел вперед и уперся. Действовать, как раньше, не можешь. Что делать? Остановиться? Пойти на компромисс? А не будет ли это означать, что ты проиграл? Отступился от своих принципов? Получается, что кризис – это хорошее время потерять душу, какое уж тут оздоровление.
Но в подобных ситуациях я всегда вспоминаю слова своего педагога. На последней лекции в институте он дал нам совет, который я повторяю своим детям: если ваши представления не совпадают с действительностью, то меняйте представления. Важно поставить перед собой цель, идти к этой цели, но не менее важно найти в себе силы переосмыслить цель, если того требуют неопровержимо изменившиеся обстоятельства.
В таких рассуждениях всегда наталкиваешься на один вопрос. А где та грань, за которой приятие обстоятельств превращается в предательство себя, своих ценностей? У меня нет ответа на этот вопрос. Просто потому, что каждый сам определяет для себя эту грань. Мир постоянно меняется и порой не оставляет нам шансов следовать принципам прошлого и сохранять при этом адекватность сознания. Еще вчера стрелялись за карточный долг, сегодня долги – норма всеобщей действительности. Почувствовать грань сложно, но всегда следует помнить: еще чуть-чуть – и ты уже переступил черту.
Думаю, каждый из нас начинает формировать и чувствовать свою систему ценностей тогда, когда его действия и поступки имеют прямое влияние на окружающих, а мнение окружающих начинает формировать наши собственные представления о действительности. Это только художники говорят, что их не интересует мнение других, но в этом есть доля лукавства. Всех нас интересует мнение окружающих, не считая Маугли, конечно. Кроме того, нашу систему ценностей определяет и генная основа. Я бы даже сказал, что она доминирует.
Я вырос в советской системе, где каждый проходил систему отбора и на каждом уровне достижений принимал на себя новый багаж обязательств. Эту систему я испытал на себе довольно рано. Тогда я понял, что ответственность – это еще и проблема морального выбора, тест на ту самую грань, которая имеет отношение к душе и всему тому, что остается за ее пределами.
Я был секретарем комсомольской организации школы, когда разгорелся скандал с участием горкома партии. Ребята в нашей школе, включая меня, ходили с длинными волосами. Директор категорически требовал, чтобы мы подстриглись. Мы отказались. Меня предупредили, что разговор будет серьезный. Так и произошло: огромная аудитория, красная дорожка (но не та, что сейчас, другая), серьезные лица из горкома и я в центре группки обвиняемых. Мы выстояли, точнее, отстояли право на волосы. Подстриглись, конечно, но чуть-чуть.
В институте получилось серьезнее. Я отвечал за идеологическую работу в комсомольской организации факультета, когда наши студенты устроили бунт на картошке. Кормили там отвратительно, и не стоило никакого труда рассмотреть в блюде из мяса неудобоваримые включения. Это было время диссидентов, эмиграции, а значит, хорошего идеологического фона, чтобы устроить забастовку, пусть даже и на картошке. Протест длился несколько дней, а когда ребята вернулись в институт, то выяснилось, что приказом ректора отчислены одиннадцать человек. Приказ не обсуждался, поэтому нам стоило невероятных усилий вернуть нескольких человек. Но я поступить по-другому не мог, а времена, на счастье, иногда меняются.
Потерять душу, совесть, принципы легко в непредсказуемых обстоятельствах. Живешь себе по совести, а потом происходит нечто невообразимое, и ты, оглушенный внезапной реальностью, теряешь почву под ногами. Не зря говорят, что нет ничего страшнее неизвестности. Поэтому готовьтесь к неизвестности заранее, какой бы она потом ни оказалась.
Я столкнулся с такой неизвестностью в школе на выпускном вечере. Вручение медали в нашем городе обставлялось широко: центральная площадь, директор на трибуне, вокруг собравшиеся друзья и родственники в праздничной одежде и с цветами. Вечный отличник, я готовился получать свою золотую медаль, может быть, единственную в нашей третьей школе. Объявили медалистов первой школы, потом второй, потом четвертой… Никогда не забуду вопросы друзей: «А ты-то где?», и потом слова директора: «Извини, я сделал все, что мог». В тот вечер я первый раз напился. Я тогда не понимал, что люди с такой фамилией, как у меня, должны с детства готовиться к тому, что они будут на особом счету. Хотя мой отец еврей, в нашей семье всегда преобладали русские традиции (мама украинка). Мы никогда не говорили на идише, в синагогу я попал впервые, когда мне было двадцать пять лет. Но незнание, как известно, не освобождает от последствий.
Этот сюжет повторился в институте. Мне дали красный диплом, я был первым в списке на распределение, имел право выбирать любое место работы. Но представитель Министерства оборонной промышленности не оставила мне ни одного шанса: какое бы место я ни выбрал, она тут же сообщала, что все вакансии уже заняты. Работать в самом безнадежном месте, куда никто не решался подать документы, я отказался, хоть режьте меня, и покинул институт с открытым дипломом.
Описанные мною сюжеты отнюдь не эксклюзивны. Такие истории в советские годы происходили сплошь и рядом с тысячами обычных людей. Для кого-то они вылились в невыносимую тяжесть бытия, кто-то смог извлечь уроки и пойти дальше.
Лично во мне эти истории сформировали готовность к разным ситуациям. Чтобы ни происходило потом в бизнесе, в личной жизни, я был уверен, что психологическая устойчивость, подаренная советским прошлым, меня не подведет. И тем не менее мне не нравится фраза: «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». Я не уверен, что человеку, особенно ребенку, нужны тяжелые жизненные испытания, ведь боль от пережитого и увечья – совершенно разные вещи.
Стремясь сберечь, сохранить свою душу, мы часто ищем внешние источники для восстановления сил и порой находим их в религии. Как и большинство людей, я верю в высшую силу, ценю и чувствую справедливость универсальных религиозных постулатов. При этом меня сложно назвать верующим человеком в традиционном смысле этого слова, просто потому, что я не следую общепринятым ритуалам в рамках отдельного религиозного направления, хотя с искренним уважением отношусь к чувствам и образу жизни верующих людей.
Так сложилось, в том числе в силу внешних обстоятельств, что моя собственная структура ценностей и жизненных правил сформировалась на основе христианства и иудаизма. Я рос в семье, объединяющей разные национальности, на стыке двух культур, и это во многом определило мою систему ценностей. Нельзя не отдать должное и советской системе, в которой выросли многие из нас, те, кто был по разнарядке сверху дистанцирован от религиозных основ. В этой ситуации мы были вынуждены сами отстраивать себя. И до сих пор я следую своим правилам, трансформация которых будет означать потерю моего собственного «я».
По своей природе я диалектик и исхожу из того, что любая мысль, облаченная в слово, это ложь. Я искренне верю в то, что абсолютно откровенный диалог возможен лишь с самим собой. Только внутри себя ты можешь попросить прощения и почувствовать освобождение. Самому себе и соврать гораздо сложнее, чем чужому человеку. И только себе можно ответить на вопрос о своей душе. Так же как и потерять душу можем только мы сами.
Галина Волчек. Театровидение
Художественный руководитель «Современника» Галина Волчек в своей колонке для «Русского пионера» борется с «каботинством» и верит в «Современник» и современников так сильно и искренне, что ей самой поверят, без сомнения, и читатели журнала.
Андрей Колесников предложил мне написать колонку в «Русский пионер», в номер, посвященный театру.
Наверняка Андрей рассчитывал на веселые истории, которых полно в любом театре. В нашем тоже. Случается, и совсем нередко, что мы, сгибаясь от хохота, рассказываем их не только новичкам, но и друг другу.
Я бы и сама хотела находиться в радостном состоянии, когда травить байки – одно удовольствие.
Не получается. Попробую вам объяснить почему.
О театральном кризисе я слышу столько лет, сколько занимаюсь своей профессией – стаж у меня, как вы знаете, немалый. Разные люди и по разным поводам говорили о нем постоянно. Глубокоуважаемые коллеги обсуждали его на высоких собраниях, посвященных осмыслению всего и вся. О нем то и дело твердили кликуши из «околотеатральной общественности». Его с плохо скрываемой радостью возвещали те, кого я называю «модельерами от театра». Последние под «кризисом театра» часто понимали неуправляемость процесса. Вернее, то, что он управляется не ими. Как бы они ни навешивали ярлыки, какие бы рекомендации зрителю ни давали, как бы ни предвещали смерть одному и триумф другому – прогнозы в большинстве своем расходились с результатами.
Иногда я реагировала на эти выступления резко, иногда – равнодушно, даже посмеиваясь. Но никогда не воспринимала все эти высказывания как нечто, способное всерьез повлиять на «Современник».
Сейчас любители прогнозов мечтают похоронить русский репертуарный театр как неактуальное искусство. Их я не боюсь, так как знаю цену их предсказаниям. Равно как и то, что форма организации театра, которую сформулировали основатели МХТ, – лучшее, что есть в мире. Это настоящее достижение русской культуры. Конечно, необходимы реформы, но только не варварские, не комиссарские – с шашкой наголо все разрушить, а потом из кирпичей строить новое здание. Я верю, что обойдется без катастрофы. Хватит мудрости у одних и силы убеждения у других, чтобы сохранить то, что создавалось десятилетиями. Знаю, что каждый из вас будет защищать эту идею до последнего. Со всей страстью, которой у одаренных артистов всегда в избытке.
По-настоящему страшит меня другое.
Я с огромной тревогой наблюдаю, что время делает с театром. И с нашим, и, уверена, с большинством остальных тоже.
Мы сильны – надеюсь, об этом можно говорить в настоящем времени, – своей общностью, единением вокруг одного дела, вокруг общей идеи. Так было в «Современнике» всегда. И когда репетировали по ночам, еще только мечтая о своем театре, и когда в семидесятые всей труппой отказались ехать на гастроли в Швецию, потому что четверых наших товарищей объявили невыездными, и сейчас, когда объединяемся в горе и радости.
Сегодня слово «мы» не модно. Торжествует другое – «я». Эгоизм, служение себе любимому многим заменили религию. Трудно винить в этом кого-то конкретно. Человек слаб, а ему предлагаются легчайшие формы достижения успеха – не важно, что ты собой представляешь, не важно, что ты сделал. Главное, чего бы это ни стоило, – быть знаменитым. Из всех рупоров вопят и из всех щелей шепчут – существуешь только ты, думай о себе. Надо переступить – переступи, обмануть – обмани, предать – предай.
Сопротивляться этому трудно. Тем, кто слаб духом, – невозможно. Модным или «актуальным» хочется быть каждому.
Это уже привело наше общество к страшным результатам. Может привести и к трагедии. К сожалению, изменить окружающий мир не в наших силах, но все вместе мы можем другое – сохранить наше общее дело, не позволив разрушить его изнутри.
Понятие «я» стало все чаще и чаще даже в театре главенствовать над понятием «мы». Это не чьи-то осознанные действия, не чья-то провокация, не чья-то злая воля. Вы все – хорошие артисты, художники. А значит, не можете не слышать того, что происходит вокруг, не реагировать на это.
Только делать это можно по-разному. Плыть по течению или, отдавая себе отчет в происходящем вокруг, сопротивляться, настаивая на своем. Второе, как вы прекрасно знаете, для художника гораздо более выгодная позиция. К ней я вас и призываю. Ведь сохранение театра, этого нашего «мы», важно и для каждого из наших «я».
Вижу, как то, что кому-то кажется мелочью, может вот-вот начать разрушать театр. Как в течение последних лет меняется отношение артиста к общему делу. И уже не под текущий репертуар и репетиционный график назначаются съемки, а наоборот. Вы прекрасно знаете, что я не против съемок и радуюсь, когда узнаю о ваших актерских победах в кино. Вопрос не в факте съемок, а в том, что первично, что вторично. За этими победами чаще всего стоит именно театр, на сцене которого и становятся артистами.
Не говорю уже, насколько разрушительна для общего дела эта попытка диктовать театру, обусловленная сторонней работой артистов. Может ли сложиться подлинный ансамбль, если один диктует свою волю другим? Пока в этом смысле я не могу ни в кого из вас кинуть камень, но если сегодня не остановиться, очень скоро все станет возможно.
Предельно внимательное и трепетное отношение к собственному «я» порождает и другую, крайне опасную тенденцию: неверие и даже нежелание верить в того, кто рядом. Если коллега в чем-то не соответствует нашим представлениям о том, каким ему следует быть и как действовать в той или иной ситуации, с легкостью необыкновенной реализуется право быть свободным от обязательств перед театром. Соглашаться или не соглашаться с назначением на роль, самому себя освобождать от репетиций, снимать с репертуара спектакли, пользующиеся успехом у зрителей.
Сомнения, споры, дискуссии нужны и даже необходимы. Неприемлема абсолютная уверенность в своей правоте и непогрешимости, в том, что ошибается кто угодно, кроме тебя. На взращивание в себе этого «обладателя единственно верного знания» уходят огромные творческие силы. Бывает, что они отрываются от главного. Самое важное для каждого из нас – сделать хорошо свое дело на сцене или вне ее, а не оценивать, насколько тот или иной коллега соответствует великому или выдающемуся «я».
Олег Ефремов – создатель нашего театра – много лет назад называл все это «каботинством». И страстно ненавидел. Мне кажется, каждый из нас, вне зависимости от возраста и срока работы в театре, обладает сильным иммунитетом против него. Другие люди в «Современнике» не задерживаются. Но бывают ситуации, когда сопротивляемость вирусам, идущим извне, ослабевает. Я очень остро ощущаю опасность для каждого поддаться искушениям сегодняшнего дня. Возможно, последуют какие-то короткие личные победы, сиюминутный триумф и фанфары. Увы, ненадолго. Вы знаете не хуже меня, что легкий успех кончается забвением.
Я уверена, что наш театр справится и с этим испытанием. Верю в стойкость «Современника», в наше общее «мы», в каждого из нас.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?