Читать книгу "Мистический рёкан на краю Киото"

* * *

Утро ничем не напомнило юноше о страшных ночных событиях. Рёкан был пуст.

Он вышел, ни с кем не встретившись, чему был рад. Широко раскинул руки, потянулся, вдохнул прохладный воздух.

Лучи солнца упорно пробивались к земле сквозь рваные низкие тучи и, когда им это удавалось, ласкали теплом всё живое.

– Неужели дождь будет? – Томокадзу смотрел на падающее серое небо, вспомнил о соломенном плаще, достал его из ящика, на дне которого лежали храмовые талисманы.

Он достал омамори123123
  Омамори – мешочек из шёлковой ткани, внутри которого помещаются священные тексты.


[Закрыть], вложил в него небольшой листок рисовой бумаги, затянул красную верёвочку и повесил оберег перед входом в рёкан.

– «Когда приходит время, размышлять некогда. И если ты не успел обдумать всё заранее, скорее всего ты опозоришь себя», – процитировал124124
  Цитата из кодекса воина «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо (1659—1719).


[Закрыть] он любимое изречение, понимая, что рёкан стоял и будет стоять на этом месте, отсылая в казну местному сёгунату большой откуп.

С речки он принёс поросший зелёным мхом камень, который сам напросился ему в руки, и рядом поставил эма125125
  Эма – деревянная табличка, на которой писали пожелания.


[Закрыть].

Как только он скрылся из вида, из рёкана вышла Сэнго, стукнула себя по затылку и прочитала на табличке: «За хорошим советом обращайся к старику». Она засмеялась, вспомнив симпатичного «старика».

* * *

Поздно вечером в Киото входил мужчина.

Он шёл, уверенно и ровно ставя ноги, что выдавало спокойного и целеустремлённого человека, а не уставшего путника, преодолевшего Токайдо.

Издалека походил он на бодрого юношу, наполненного впечатлениями путешествия. Вблизи – на пожилого, умудрённого жизнью старика с молодыми глазами.

– Не хотите ли отведать мяса? – ему под ноги бросился человечек, похожий на каменную ступку в кимоно, с обвисшими ниже плеч щеками. Запахло несвежим мясом.

– Нуппеппо, мне не нужно купленное бессмертие, – сказал Томокадзу. – Я и так вечно молодой.

Нуппеппо ахнул, признав в юноше-старике повзрослевшего Кинтаро126126
  Кинтаро – легендарный японский герой.


[Закрыть].

Елизавета Воронцова.
ИСТОЧНИК ЗАБВЕНИЙ,
ИЛИ ТАЙНАЯ ИСТОРИЯ В ЗАБРОШЕННОМ РЁКАНЕ

Мия подошла к окну и ахнула: снег пришёл ночью тихо и осторожно. Крошечные белые мотыльки, сотканные из лунного света и холода, неторопливо кружились в хороводе, чтобы потом спуститься и украсить землю.

Мия вышла в сад и застыла от восторга. Кто-то сверху рассыпал неповторимые крошечные салфеточки – каждая с уникальным плетением. Мия наблюдала за этим волшебным вальсом и верила, что появление хрустальных мотыльков наконец вернёт ей гармонию, стерев с неё всё плохое. Она выставила ладонь, и тонкое кружево коснулось её. «Не бойся перемен», – услышала девушка снежный голосок и улыбнулась. Снежинки продолжали падать, вышивая узор новой жизни.

Мия работала в лавке древностей «Дом духов» с конца марта, сюмбуна – весеннего равноденствия. Старик Накао уже не просто доверял девушке, она растопила его чёрствое сердце и стала почти родной. С приходом первого снега Накао дал ей новое задание.

– Слушай внимательно, Мия, – глаза Накао мерцали в полумраке лавки, говорил он тихо, голос звучал ровно, но Миа уловила тревожные нотки. – Посылаю тебя в опасное место, в рёкан, откуда мало кто возвращается. Но я верю в твою судьбу, а значит, сложится всё правильно, – Накао откашлялся и продолжил:

– В том рёкане живёт слишком талантливый, но заносчивый художник. Он известен своей виртуозной росписью вееров. Его живопись так хороша, что в руках цветы оживают и благоухают, а реки текут по бумаге. Мне не интересно, как он договаривается с местной обслугой, чтобы там жить, но больше мастер нигде не появляется. Он единственный, кто сможет восстановить мой древний веер и быстро расписать новые для лавки. Ты справишься! Всё имеет свою цену, Мия, но тебе удастся уговорить его. Зовут художника – Кайдзен.

Мия не первый раз получала задания и привыкла к их странностям. Драгоценный веер был покрыт паутиной мелких трещин, а узор, некогда изысканный, был еле различим. Мия осторожно положила веер в коробочку. Верный друг девушки, енот – чайник-тануки, прыгнул в небольшую сумку, а рядом с ним поместились веера – старый и два новых.

Дорога к рёкану петляла, и Мия ощущала, как быстро наступили сумерки, воздух становился плотнее, будто затягивал в свои тёмные пучины, отрезая обратный путь. Девушка замёрзла и ускорила шаг. Чайник-тануки, выглядывавший из сумки на плече Мии, пошевелился, фыркнул и пробубнил: «Не нравится мне это место, здесь даже туман смотрит на нас». Мия нежно погладила холодную крышку чайника в виде головы енота, поправила сумку, обхватила себя руками, согреваясь, и пошла дальше.

Всё тонуло в снежном тумане, стирая очертания даже уличных фонарей. Они, как миражи, выплывали из мглы и тихо мигали, покачиваясь от снежинок. Неожиданно из ниоткуда возникли контуры дома.

Среди вековых сосен и камней, покрытых лишайником и пожухлой зеленью, на окраине Киото стоял старый рёкан. Его деревянные стены почернели от дождей и снега, края изогнутой крыши, уложенной черепицей, обросли мхом. Старинный фонарь освещал блёклым светом тропинку, ведущую к входу, почти не видному из-за густого и обильного снегопада.

Во дворе рёкана жил своей жизнью онсен – горячий источник. Воды источника поблёскивали в лунном свете, пропитанные запахом серы и хвои. Онсен казался живым и дышащим. Тёплый туман поднимался от воды причудливыми формами. Прозрачные призраки танцевали в тёмных и глубоких минеральных потоках, делая это место пристанищем мистических существ. Старые каменные изваяния Дзито, охраняющие путников, стояли по четырём углам и следили за порядком в этом месте. Вода в источнике мягко журчала и успокаивала всех, кто осмеливался сюда прийти. Поговаривали, что, если заснуть в нём, тело хоть и согреется, но потеряет разум, и человек превратится в вечного скитающегося призрака.

Фонари-андон127127
  Фонари-андон – фонарь с бумажным абажуром, который защищает огонь от ветра. Корпус делали из бамбука, металла и дерева.


[Закрыть], в бумажном абажуре, с керамической лампой и масляным фитилём внутри, бросали дрожащий свет на обветшалые от времени стены рёкана. Место действительно было непростым; о рёкане ходили легенды, и люди сюда давно не заходили. Однако сейчас в воде онсена у бортика отдыхал худощавый мужчина с пучком чёрных волос. Перед ним змеёй извивалась в танце призрак Окику, в чёрные волосы которой вплелись дорогие фарфоровые блюдца. Лицо мужчины было спокойным и расслабленным, он наблюдал за духами и пребывал в блаженстве, созерцая представление.

Мия не сразу увидела запорошённые снегом каменные ступени у входа в рёкан. Они стёрлись и были тонкими посередине, а ветхий коврик у порога, с расползшимися нитями, безразлично лежал без всякой надежды на новую встречу с путником.

Сквозь снежную пелену на входе проглядывала вывеска с выцветшими иероглифами, которые Мия с трудом разобрала: «Пристанище Духов». Старуха в потрёпанном кимоно, будто ожидала именно её, стоя у порога, молча встретила гостью. Она отодвинула шире дверь и кивком головы пригласила войти. Её лицо было морщинистым, узкие щели глаз сверкали неестественным блеском; возраст старухи невозможно было определить.

Мия переступила порог, и её сразу окутал влажный воздух с примесью ладана. Узкие коридоры делили пространство вглубь раздвижными скользящими дверьми – фусума или сёдзи128128
  Фусума или сёдзи – раздвижные перегородки в традиционном японском доме. Фусума имеет более декоративный вид, сёдзи – из прозрачной или полупрозрачной бумаги.


[Закрыть] – оклеенными с двух сторон бумагой в деревянных рамах, за которыми находились комнаты. Девушка с любопытством разглядывала выцветшие перегородки с едва проглядывавшим на них рисунком: лотосы в окружении цапель. Пока они шли, их сопровождали кривые тени ёкаев по ту сторону рисунков, а половицы так сильно скрипели, словно шептали и жаловались новому посетителю на немощную жизнь. Наконец они зашли в просторную комнату, где на стенах висели хирагана и катакана129129
  Хирагана и катакана – азбуки с фонетическими символами, обозначающие отдельный слог.


[Закрыть]. Бумажные фонари под потолком горели тускло, и казалось, могли погаснуть от любого движения Мии.

– Добро пожаловать, – вдруг раздался очаровательный девичий голос, исходящий от старухи. Она повернулась лицом к Мии и предстала юной девушкой в ослепительно-белых одеждах, с накидкой, сотканной словно из льда, с белоснежной, почти прозрачной кожей, искрящимися тёмными глазами и чёрными волосами. Каждый раз, когда она начинала говорить, с её словами изо рта вылетало облачко белого тумана. Она была так красива, что Мия застыла от неожиданности.

– Ты Юки-онна? – догадалась, но все ещё пребывая в изумлении, спросила Мия.

– Да, я – Снежная дева, хозяйка мороза и льда, – неприветливо и бесчувственно ответила Юки-онна. Её холодность совсем не сочеталась с изящными и плавными движениями. – И хозяйка этого места. Сейчас принесут чай и ты сможешь согреться, – она хлопнула в ладоши, и из пустоты появились ёкаи, которые быстро сервировали чайный столик для Мии. – Но перед чаепитием тебе придётся поведать красивую историю. И если она нам понравится, ты расскажешь, зачем ты здесь, что ищешь в нашей сакральной пустоши.

Комнату заполняли видимые ёкаи, они с любопытством рассматривали девушку и ждали легенду. Мия тоже с интересом изучала духов, пытаясь хоть что-то о них вспомнить. Кого здесь только не было: Нингё – человек-рыба с человеческим лицом и рыбьим хвостом, Суйко и Нобусума – вампиры, они хоть и были разными, но питались человеческой кровью, Унгайкё – живущий в зеркалах, Ари – ещё один водный призрак, Кидзё – женщина-демон, Ноппэрапон – дух, меняющий облик, и масса других неприятных существ – просто парад духов, на который Мии было страшно смотреть.

Мия настраивала себя, ночь в рёкане будет испытанием. Но отступать поздно, если история не понравится, Мию удержат здесь навсегда. Продержаться бы до рассвета. Она положила тануки к себе на колени, взяла в руки древний веер на удачу, глубоко вздохнула и начала свой рассказ.

– Давным-давно, – начала Мия, охватив ещё раз взглядом всех, кто находился в комнате, – в небольшой деревне, окружённой лесами, жила девушка Акойя. Она была дочерью художника и с ранних лет постигала тайны отцовского мастерства.

Акойя была чрезвычайно талантлива. Но талант – ничто без души. Она верила, что без души кисть не создаст красивую историю на бумаге, которую люди помнили бы веками. Однажды в их деревню приехал знатный аристократ, вельможа из самого императорского дворца. Он приехал специально к Акойи сделать дорогой и важный заказ. Но среди жителей жил ещё один художник: молодой и завистливый Судзаку. Ночью, когда семья Акойи спала, он пробрался в мастерскую и поменял рисовую бумагу на ткань, сотканную из паутины злых духов. Акойя ничего не заметила и нарисовала прекрасную картину на фальшивой ткани.

Когда она показала свою чарующую работу вельможе, все стоявшие рядом ахнули от необыкновенной красоты. Но любование было коротким. Вначале на изящных журавлях, танцевавших на рисунке, зажглись чёрные как ночь глаза, потом птицы по одной вздрогнули и взмахнули огромными крыльями. С визгливым курлыканьем журавли резко сорвались с полотна и стали кружить между людьми, задевая крыльями, раня их лица и тела, словно лезвием. Много жителей погибло на месте, а некоторые истекали кровью несколько дней, и не все из них выжили.

– Ты осквернила мой заказ! – гневно кричал вельможа и приказал заточить девушку в старой башне за деревней до оглашения приговора.

Акойя догадалась, что стала жертвой художника Судзаку. Не теряя времени Акойя в последний раз взяла кисть в руки и нарисовала на стене кленовое деревце с красными листьями. Когда последний мазок был завершён, Акойя посмотрела на свой изящный рисунок и прислонилась к нему, сливаясь с клёном в одно целое. Тут же сильный ветер распахнул окно, завихрился в комнате, срывая яркие листочки, подхватил тонкий ствол деревца и унёс в далёкие земли. Только один листочек не успел примкнуть к общему потоку, так и остался лежать красным пятнышком на полу башни. С тех пор дух Акойи всегда помогал очищать сердца от зависти и просить прощения.

Когда Мия закончила говорить, вокруг неё повисла тишина. Ёкаи не шевелились и уважительно смотрели на девушку. Мия сделала глоток чая, когда один из ёкаев проговорил писклявым голоском, смахивая слезу сожаления: «Ты рассказала историю о жертве и самопожертвовании во имя правды, чудный дух получился».

– Что ж, ты заслужила право не превратиться в духа этой ночью, – сказала Снежная дева Юки-онна, выпуская ледяные пары. – Чего ты хочешь?

– Я здесь, чтобы встретиться с художником Кайдзеном, разрешите мне поговорить с ним, – с поклоном сказала Мия.

Юки-онна не успела ответить, как одна из перегородок отодвинулась и в комнату вошёл худощавый мужчина в потёртом кимоно неопределённого цвета, с мокрыми чёрными волосами, собранными в длинный хвост. Он бросил полотенце в единственный глаз Каса-обакэ, бамбуковый зонтик, и тот быстро засуетился с мокрой тряпкой. Лицо мужчины было бледным и утомлённым от горячего источника, пронзительные глаза и черты лица говорили о сильной и властной натуре. Как по команде ёкаи замерли. Миа не смогла определить его возраст при таком тусклом освещении, но определённо он выглядел ещё достаточно молодым.

На его шее висел магатама – амулет из тёмного обсидиана, изогнутого камня, напоминающий зуб дракона и с узорами в виде змей и паутины. Амулет явно символизировал духовную силу. В центре камня была крошечная лунка, в которой застыла похожая на кровь капля. Она источала слабый, но тревожный свет. Художник подошёл к чайному столику и поклонился Мии в традиционном поклоне одзиги130130
  Одзиги – традиционный поклон в Японии; искусство поклона изучают с раннего возраста.


[Закрыть]. Девушка ответила ему сидя, склонившись как только могла; она сразу догадалась, что перед ней и есть художник.

– Госпожа, – приветствовал художник и сел напротив Мии, – что ты принесла для меня?

– Кайдзен-сан, позвольте вас просить расписать два веера, а также поработать над древним редким веером, исправить фрагменты и потёртости, нанесённые временем, – сказав это, Мия сначала раскрыла два новых веера. Каркас одного был сделан из переливающегося перламутром металла, светящегося тёплым блеском, а у другого – из тёмного, приятного на ощупь сандала. Потом Мия осторожно развернула перед художником дорогой старинный веер, чьё полотно держалось на полосках из бамбука.

Замысловатый узор драгоценного веера всё ещё притягивал взгляд; с блёклыми, безжизненными красками пробивался лунный свет сквозь густые ветви сакуры, на цветах которого резвились птицы. Кайдзен осторожно с почтением взял веер и долго его рассматривал. Его белёсые руки, похожие на иссохшие корни, нежно касались древнего полотна. Изредка он поднимал глаза, которые скользили по Мии, а губы растягивались в холодной улыбке. Наконец он сказал:

– Это шедевр. Вы знаете, что в его трещинах застряли голоса прошлого. Его нельзя восстановить, не потревожив духа. – У Мии бешено заколотилось сердце.

– Я распишу два веера, это не сложно, – он усмехнулся и, прищурившись, продолжил, – Но нанести и оживить рисунок – значит отдать ему свою душу. Я выполню вашу просьбу, но взамен… вы оставите здесь часть себя.

– Что именно? – со страхом прошептала Мия, думая о самом плохом.

– Мне нужно кое-что ценное, нечто большое. Ответ найдётся сам, когда я закончу, – довольно улыбаясь, сказал Кайдзен; он наклонился вперёд, и их глаза встретились. Ёкаи вокруг зашевелились, стали кряхтеть от радости и шептаться, будто знали, какое решение придётся принять художнику за Мию.

– Каждая душа – это штрих на полотне. Каждый штрих – часть коллекции, – изрёк художник, просверливая взглядом Мию, держа амулет в руке.

– Где вы берёте краски? – Мия пыталась сохранить спокойствие и решила увести разговор, страх так переполнял девушку, что казалось, она попала в ловушку, а комната до предела сузилась и из неё уже нет выхода.

– Мои рисунки – бессмертны. Для росписи я использую лунную ночь, туман и слёзы утопленниц, – тут художник начал громко смеяться, и вслед за ним засмеялись Снежная дева и ёкаи, – всё есть на болоте и в нашем онсене – источнике. В полученную жидкую смесь я добавляю нужные краски, чернила, порошок чёрного жемчуга и кое-что ещё, – Кайдзен не договорил, а хлопнул в ладоши, и тут же ёкаи пошли за кистями и красками. Подле художника стояла Юки-онна, она самозабвенно поглаживала его спину холодными белёсыми руками.

Ёкаи принесли большой лакированный с росписью ящик. В нём находились старинные кисти с мягкими и тонкими волосками, маленькие флакончики с тушью, чернилами и красками, порошки, блестевшие как лунный свет, инструменты для реставрации – крошечные пинцеты из серебра, золотые карандаши… Все эти предметы напоминали ритуальные принадлежности, хранившие дыхание древних мастеров.

Художник выбрал нужную кисть и коснулся поверхности нового веера. Время замедлилось. Каждое движение руки с кистью было похоже на танец. Кайдзен расписывал миры мягкими уверенными мазками, кисть двигалась с невероятной виртуозностью, будто ею руководит невидимая сила. Вот появились миниатюрные горы с драконами в изящных изгибах между складками бумаги, а хрупкие лепестки цветов, окружавших рисунок, распускались на глазах. Мия заворожённо наблюдала за движениями художника. Не успев насладиться искусством, девушка увидела две готовые работы. Они были прекрасны.

Старый веер лежал на столе, его ткань пожелтела и истончилась от времени, стала хрупкой, как высохший, отживший своё осенний лист. Тонкие деревянные спицы с тёмным налётом времени изгибались, создавая впечатление, что они устали сохранять свою форму, затёртые узоры лишь напоминали сюжет рисунка. Глаза художника сузились, казалось, он видел ткань насквозь. Не только Мия наблюдала за магией росписи, глаза ёкаев, неотрывно следивших за движением рук художника, поблёскивали. В них отражался свет фонарей. Они любили наблюдать за работой, но тайно от ревности всегда хотели навредить Кайдзену.

Художник поцеловал свою кисть и аккуратно прошёлся ею по поверхности, очищая от пыли, разгладил трещины и заломы.

– Теперь время вернуть ему голос, – важно сказал художник.

Он выбрал кисть с тонким, словно игла, кончиком и окунул её в густые вязкие чернила, обещая оживить то, что считалось уже мёртвым. Первый мазок был осторожным, словно кисть, боясь провалиться в холодную бездну воды, шагала по хрупкому льду. Он водил кистью по ткани медленно, постепенно вкрапляя в изображение энергию. Кайдзен будто разговаривал с веером, пытаясь уловить его дыхание. Тот преображался на глазах – старые трещины исчезали, ветки сакуры гнулись от невидимого ветра, птицы замирали в полете, а облака заскользили с горных вершин за пределы веера.

По завершении он взял флакончик с блестящим порошком из перемолотого лунного камня и дунул щепотку сияющей пыли на веер. Искорки осели на узорах, как звёзды в ночном небе, и ткань засияла мягким светом.

После окончания работы Кайдзен не мог сразу пошевелить рукой, его пальцы скрючились, будто всё ещё удерживали кисть. Каждый раз, создавая искусство, он выкладывался в полную силу, вся его сущность сгорала от такой работы. Он склонил голову к вееру в ритуальном поклоне, благодаря за данный ему талант. Потом он снова приложил кисть к губам, как бы запечатлевая своё творение. Теперь его глаза блестели от безумного восторга, восхищения своим творчеством.

Мия была свидетелем чуда: это была не просто реставрация – это было возрождение. Ёкаи тянули свои полупрозрачные лапы, пытаясь коснуться магии, витавшей в комнате.

Сейчас Мия смотрела на амулет на шее художника, который он постоянно трогал во время работы. В центре тускло светился алый камень. «Неужели это сосуд для запертых душ? Вот откуда он черпал силы и власть над ёкаями, а важнее всего над Юки-онна, она здесь главная! Вот оно – тщеславие и его слабость!» – вдруг поняла Мия.

– Теперь ты должна отдать часть себя, – его лицо растянулись в холодной улыбке. – Твоё дыхание в ночи, твоя тень на рассвете, душа, что отражается в твоих глазах…

– Но я не могу отдать таму и не хочу, – Мия почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она оглянулась. Стены, украшенные древними свитками, и впрямь сдвинулись, комната стала меньше.

– Но ты здесь, а выход уже закрылся, – художник мрачно смотрел на Мию. Он видел перед собой пленницу, лёгкую добычу. Кайдзен резко схватил Мию за запястье своей белой костлявой рукой, сжимая пальцами с длинными ногтями, нежную кожу девушки.

Мия сглотнула, стараясь сохранить самообладание и придать голосу твёрдость, но сердце бешено колотилось.

– Я знаю, от твоих работ невозможно оторвать глаза, но самая большая похвала от твоей свиты не заменит подлинной славы в мире людей, – холодно и с уверенностью сказала Мия, пытаясь освободить руку. – Ты говорил, что каждая душа – это штрих на полотне, но твои работы забыты в этом пыльном рёкане. Никто не знает о тебе, разве что мой хозяин. Ты этого хотел для себя?

– Ты лжёшь, – художник зло посмотрел на Мию, он колебался. – Моё искусство вечно!

– Я могу тебе помочь, – из последних сил Мия давила на художника. – Я верну твои работы в свет. Твоё имя будут знать все мастера и коллекционеры. Разве это не лучше, чем забытые души в твоём амулете?

У Кайдзена вспыхнули глаза от возможности получить славу, его лицо сильно дёрнулось, как будто треснула маска. Свободной рукой он инстинктивно схватился за свой амулет. Ёкаи замолчали, напряжённо следя за неравным поединком.

– Что ты хочешь взамен? – торговался художник. Кайдзен всё ещё колебался. Его пальцы теребили амулет с запертыми духами. Голодные ёкаи смотрели на него, предчувствуя перемены.

– Просто уйти со своими веерами, – тихо произнесла Мия, и чайник-тануки запрыгнул в сумку.

– Хорошо, – кивнул Кайдзен. – Но если ты солжёшь, я найду тебя, и ты займёшь место среди духов в моем амулете. Не подведи себя! – Художник громко засмеялся и разжал пальцы, рука Мии вновь обрела свободу, но сильно горела от сжатия и царапин.

Мия положила веера в сумку рядом с тануки. Её продолжал одолевать страх, в груди всё сжалось от нехорошего предчувствия. Она обвела комнату взглядом, и ей показалось – стены ещё удерживали её.

– Я передумал! – прошипел художник, глаза горели одержимостью. Он крепко сжимал свой амулет, только камешек в середине заблестел ярче, и костлявые руки опять потянулись к девушке. – Слава не стоит того, чтобы отпустить тебя, ты слишком хороша.

Юки-онна громко засмеялась и выпустила клубы ледяного дыма в пространство. Ёкаи вокруг всполошились, наконец-то, сейчас они обязательно получат долгожданную пищу. Мия поняла, художник не собирался сдерживать обещание. В уме сразу пробежало предупреждение её хозяина, Накао, и данный им совет для непредвиденной ситуации. Она резко выхватила из сумки отреставрированный веер, всё ещё пропитанный древней магией, и со всей силой взмахнула им, поднимая ветер.

– Так ты не хотел славы! – крикнула Мия и взмахнула веером. – Тогда получи свой финал!

С этими словами поток ветра дотронулся до художника и пронёсся по комнате, поднимая спрессованную пыль из всех углов. Перегородки затрещали, начали ломаться и падать. Лица ёкаев исказились от ужаса. Кайдзен почувствовал, как холод пронизывает его кости, он сбросил ледяные руки Юки-онна со своих плеч.

Художник взглянул на стену и понял, что его тень исчезла. Вместо неё на стене остался силуэт кисти и веера, которые он носил всегда с собой за поясом. Его лицо и жилистые руки стали ещё бледнее, а тёмные волосы на глазах Мии превратились в седые, словно все краски стекли с художника. Кайдзен быстро таял; лицо и тело начали покрываться трещинами, словно старый пергамент.

Магатама у Кайдзена раскололся надвое, и из него начали вырываться призрачные души, заполняя небольшое пространство. Прозрачные фигуры обступили художника, а кто был ближе – прижался к нему. Их холодные руки касались его лица и тела; серые утопленницы стонали от боли, чей-то яростный шёпот и зловещий тихий смех скоро перешёл в крики, а ледяной туман от Юки-онна заполнил всё вокруг. Это напомнило Мии сон.

– Нет! – закричал Кайдзен в отчаянии. – Мои души, моя сила! Я не хочу умирать. – Он поднял глаза на ёкаев и попытался улыбнуться, протягивая к ним руки сквозь силуэты утопленниц. Его губы шевельнулись, словно он хотел что-то сказать.

Ёкаи переглянулись. Один из них, с глазам как угли, усмехнулся: «Ты уже исчезаешь, художник. Твоя гордыня съела тебя давным-давно». Последний взгляд Кайдзена был полон ужаса. Откуда ни возьмись появилась аосагиби – серая цапля, которая принесла мистический огонь. Она взмахнула одним крылом, потом другим, и Кайдзен стал чернеть, покрываться ещё большими трещинами, как скомканная бумага, брошенная в огонь.

Тщеславие художника, которое делало его могущественным среди духов, теперь сжигало дотла. Последний взгляд был полон ужаса, губы ещё шевелились, но звук утонул в хоре шёпота ёкаев и освобождённых духов. Тело Кайдзена вспыхнуло и вмиг осыпалось пеплом.

Разгулявшийся ветер разнёс по всей площади рёкана чёрный пепел и смешал с ледяным туманом, превращая эту грязную массу в холодный дождь. Он медленно оседал на кривой пол. Ёкаи, потерявшие хозяина, стали исчезать; постепенно пространство опустело. Юки-онна превратилась в сгусток тумана и вылетела через окно с пронзительным визгом.

Взмахнув веером, Мия разогнала грязную жижу истлевшего художника, словно стирая следы его существования.

На полу валялся раскрытый личный веер Кайдзена, и Мия смогла увидеть изображение самого художника на нём. Лёгкий дымок демона тэнгу – духа художника – пролетел круг над веером и опустился в портрет, заключая себя в собственное произведение.

Нетронутые огнём мелкие осколки магатамы разлетелись по грязному полу. Мия подняла один из них, чёрный с алой крапинкой, и сжала в ладони. Затем подхватила веер художника, развернулась и вышла наружу, оставив позади лишь тишину и забвение.