Читать книгу "Мистический рёкан на краю Киото"

Елена Гулкова.
НЕ СМОТРИ НА НЕБО ЧЕРЕЗ ТРОСТИНКУ9898
  Смотреть на небо через тростинку – иметь узкий кругозор (пословица).


[Закрыть]

Мати бугё9999
  Мати бугё – должность: градоначальник, подчиняющийся Большому Совету.


[Закрыть] почтительно склонился. Он опустил голову ниже, чем положено, чтобы не выдать, как беспокойно забегали глаза.

Дзедай100100
  Дзедай – должность: наместник сёгуна в Киото, отчитывался перед сёгуном.


[Закрыть] коротко кивнул, не удостоив его взглядом.

Встреча между ними закончилась быстро, подобно мимолётному летнему дождю: наместник говорил – градоначальник слушал.

– Созданное нами мэцукэ101101
  Мэцукэ – система тотального надзора за населением.


[Закрыть] неслучайно называется «прикреплённое око», – наместник еле открывал рот, заставляя градоначальника тянуть в его сторону голову, поворачиваться, как ирис к солнцу.

Наместник неторопливо прохаживался взад-вперёд, делая небольшие шаги. Сесть не захотел, намекая, что долго не задержится. Мати бугё следил за его передвижением, отчего не мог сосредоточиться на своих мыслях.

Градоначальник сам превратился в проницательное мэцукэ, охватывая фигуру дзедая полностью, чтобы не пропустить словесный удар или пренебрежение жестом.

– Око должно за всеми следить, не допускать нарушения закона. Но есть дальние территории, которые выпадают из поля зрения.

Дзедай замолчал. Пауза была говорящей: намекала, что градоначальник недорабатывает.

– Много жалоб мы стали получать с Токайдо. Дорога становится небезопасной. И речь сейчас не о разбойниках, которые есть и будут, и не о безработных самураях, ищущих пропитание и соглашающихся на всё ради еды.

У градоначальника дёрнулся кадык, он судорожно пытался вспомнить последние донесения, смотрел преданно, не поднимая взгляд выше живота наместника.

– Появилось много подданных, теряющих рассудок к концу пути. – Дзедай выпятил и опустил подбородок, на шее, как у жабы, собрались складки. – Сёгун требует разобраться и доложить к началу одиннадцатого месяца…

* * *

…Градоначальник отцепил от пояса кисет из морщинистой дублёной кожи с рисунком оксалиса. Но курить передумал: заболела голова, наполнившись смутными мыслями, которые метались пойманными крысами от стенки до стенки черепа. От пролившейся крови побагровело лицо, словно нарисованная на кисете кислица, да и во рту появился кисловато-терпкий привкус страха. Он сглотнул, взял себя в руки.

– Пора встретиться с Томокадзу.

* * *

– Завтра отправляешься в Киото по тракту Токайдо под видом монаха. – Градоначальник посмотрел на юношу. Они встречались в жалкой хижине, подальше от посторонних глаз. – Нет. Какой из тебя монах? У тебя плутоватое лицо, дерзкое выражение.

Томокадзу стоял, опустив голову, не смея улыбаться. Он был из окаппики102102
  Окаппики – не самурай, из низшего класса отверженных, информатор и шпион.


[Закрыть], личный осведомитель градоначальника, мечтающий пробиться по службе. Он выполнял особые поручения, минуя досина103103
  Досин – командовал низшими членами полиции и внештатными сотрудниками – окаппиками.


[Закрыть] – градоначальник любил экономить: окаппикам не нужно было платить – Томокадзу работал за еду.

– Форма должна соответствовать содержанию, – продолжил градоначальник. – Пойдёшь как ботэфури104104
  Ботэфури – торговец вразнос.


[Закрыть]. Подорожную тебе выпишут.

Мати бугё наблюдал за юношей: умный, крепкое тело, сильные руки и ноги, выносливый. По службе начал взбираться снизу. Незрелый, но умеет подвесить большой камень на нитке из стебля лотоса: сделает то, что невозможно сделать. И самое главное, умеет молчать, а это душевная сдержанность, говорящая о силе духа. Никогда не предаст – самолюбие не позволит, иначе никогда не оторвётся от касты отверженных.

– Лошадь узнают в езде, в человека – в общении. Твоя задача – наблюдать, запоминать, выявлять, почему путники, добираясь до Киото по Восточному морскому тракту, теряют рассудок.

Говоря это, мати бугё недоумевал: отчего можно помешаться в дороге? Он подозревал, что это выдумка наместника. Наверняка мечтает задвинуть его и посадить на его место кого-то из своих приближённых.

– Бывалые путники тратят 12 дней, добираясь до Киото пешком, делая остановки на станциях, которых 53. Это дорога больше 125 ри105105
  Ри – один ри – расстояние в 4 км (примерно). Токайдо – путь больше 500 км.


[Закрыть], она для сильных мужчин: придётся переправляться через широкие реки, которых в изобилии внизу, на побережье. Ты будешь идти медленнее, разговаривая с паломниками, подслушивая разговоры даймё106106
  Даймё – элитная верхушка самурайского сословия.


[Закрыть], отправляющихся в санкин котай107107
  Санкин котай – система «командировок» в Эдо, при которых в заложниках у сёгуна оставалась семья даймё.


[Закрыть], поэтому в дороге будешь двадцать четыре дня.

– Позвольте задать вопрос, мой господин? – Томокадзу наклонился так низко, что разглядел мелкого коричневого жука на земляном полу. – Почему бы мне не пойти по Накасэндо? Говорят, что эта дорога длиннее, но добраться до Киото можно быстрее.

– Это «женская» дорога. Высоко в горах, где рождаются реки, они легки для перехода: мелкие и узкие. Наместника интересует тракт вдоль восточного побережья: он оживлённее. Люди снуют там туда-сюда как муравьи.

* * *

Томокадзу закинул за спину соломенный ящик с храмовыми талисманами на продажу, спрятал за пазухой несколько связок медных монет. Обвёл глазами свою лачугу: красть тут нечего, разве что котелок, который передавался из поколения в поколение. На боку с запаянными трещинами он увидел две капли. Попробовал на вкус: солёные… Уложил котелок на дно ящика, потеснив товар.

В купленной у старьёвщика поношенной одежде, которую уже давно нужно было распороть на воротники или подкладку, Томокадзу отправился в путь. Незаметно пристроился к группе потрёпанных солнцем и ветром паломников, оживлённо беседующих и принимающих в свои ряды мирных и добрых людей. Узнав, что юноша – торговец изделиями для храмовых церемоний, они обрадовались, пообещав скупить весь его товар.

– Уступлю талисманы по самым низким ценам. Вы теперь мои друзья! – Томокадзу вытянул руки вдоль тела и поклонился.

Пологая дорога удивила выложенным щебнем, сверху посыпанным песком, который со временем всё равно, как время, уйдёт в землю.

Никаких повозок не встречалось – дорогу берегли от колеи. Пешим путникам было спокойно: не нужно отскакивать. Шурша соломенными башмаками108108
  Соломенные башмаки использовались вместо подков.


[Закрыть], мелкими шажками брели навьюченные мешками низкорослые лошадки. Погонщики кнутами усмиряли злой нрав этих трудяг, скаливших жёлтые зубы на незнакомцев. Все соблюдали негласное правило: люди идут по левой стороне.

На горных склонах путь был выложен обтёсанным камнем, спасающим ноги от грязи в дождь, частый от близости моря.

Деревья по обочинам, склонившись над дорогой, укрывали людей от обильных лучей щедрого солнца. Стояли обманчивые тёплые дни начала десятого месяца – ночью уже было прохладно.

Паломники не спешили, шли размеренно, не сбивая шаг, редко останавливались на короткий отдых у родников, восхваляя богов за вкусную воду. Томокадзу от них не отставал, слился с попутчиками, как горная пиявка, прикинувшаяся на листе сухой палочкой: она мирная, пока не прыгнет с дерева на жертву.

Пока ничего интересно Томокадзу не услышал, хотя старался на привалах подходить и к другим отдыхающим.

Он радовался путешествию, новым впечатлениям, путникам, приветливым и весёлым, обыкновенным людям, простым и добрым, как белоглазки мэзиро109109
  Мэзиро – японская птица, дружит с воробьями во время цветения сливы-умэ.


[Закрыть].

Каких таких помешанных имел в виду градоначальник? Как их выявить?

* * *

Правильно говорят старики: помянешь человека, а его тень уже тут.

На одной из станций, когда путники отдыхали под вечнозелёными криптомериями110110
  Криптомерии – деревья, высаженные вдоль дороги Токайдо.


[Закрыть], подошёл мужчина в ветхой одежде, густо покрытой пылью.

– Зола нужна? – морисадо манко111111
  Морисадо манко – скупщик золы.


[Закрыть], седой, крепкий, но измождённый, нёс за спиной большой мешок. Глаза его безумно вращались. Он постоянно оглядывался и качался от усталости. И вовсе не седой он был – волосы покрывал слой матово-серебристой золы, слетавшей ему на плечи после каждого движения.

Томокадзу в знак отказа показал ему крест из указательных пальцев на уровне груди, встал и сделал шаг назад. И вовремя.

Морисадо манко скинул тяжёлый мешок, который, ударившись о землю, поднял облако золы и пыли.

– Мне остаётся только сделать это, – сказал торговец горестным голосом, развязал мешок и стал сыпать золу себе на голову, пытаясь пробудить к себе жалость.

– Бедняга, – сочувственно посмотрел на него уборщик станции. – Бродит тут уже с восьмого месяца. Туда шёл с лошадью, скупал по дороге золу. Было у него шесть мешков, хотел в Киото сдать. Обратно пришёл без лошади и с одним мешком: зола тяжёлая, много не унести. Обокрали, наверное, хорошо жив остался.

– Зачем ходить с одним мешком? Головой он, видно, повредился, – добавил носильщик, вытирая пот головной повязкой.

– Говорят, что на окраине Киото он, как безумный, выбежал из рёкана112112
  Рёкан – традиционная японская гостиница, дом путника.


[Закрыть]. Бросил там всё и пошёл не в город, а обратно по Токайдо, – подключился к разговору худой паломник, опираясь на палку.

– Слышал я уже несколько раз о том рёкане. Подозрительное место. Всех принимает, у кого завалялась хоть одна монета, – вставил свою фразу пожилой, загорелый в дороге мужчина.

– Пускают туда всех, даже с татуировками, – оглянувшись, прошептал погонщик. – Гиблое место. Говорят, что там ночуют эдосцы, у которых и на одну ночёвку денег нет…

Томокадзу обрадовался: вот они, сладкие лепёшки в открытый рот113113
  Полученное без усилий (японская поговорка).


[Закрыть]! Переходил от одной группки путешественников к другой, слушал и запоминал. История обрастала деталями, страшными в своей увлекательности и поучительными в своей непредсказуемости.

* * *

К жёрдочкам над речкой стояла очередь114114
  Жёрдочки над водой – импровизированный туалет.


[Закрыть].

Паломники делали вид, что отворачиваются, а сами посмеивались, наблюдая за путником, делающим своё тело чище и легче.

Томокадзу смотрел в другую сторону, любуясь природой, ведь, поднимаясь по тропе, смотришь только на пыльные ступни идущего впереди, стараясь не отстать.

Горная речка мгновенно уносила грязь, оставаясь неосквернённой. Обласканные со всех сторон стремительным течением округлые камни просматривались через холодную прозрачность воды.

Сопки уже вовсю пестрели жёлтыми, красными и оранжевыми пятнами, но зелень разных оттенков продолжала радовать глаз.

Редко стоящие стройные гладкоствольные сосны устремились в пронзительно голубое небо, начинающее быстро терять яркость, словно много раз стиранная ткань. Цвет размазывался, темнел, густел и забивался под кустарники, путался между ветками кедров.

Вверху затрещал хворост – Томокадзу усмехнулся: кто-то подглядывает? Ай-ай, бесстыдник!

Кусты раздвинулись – выбрался старик, неуклюже поднимая ноги, спотыкаясь и пошатываясь. Небольшого роста, с сомкнутыми веками, он прощупывал тропу кривой палкой, делал осторожные шаги. Его ветхую одежду, казавшуюся старше своего хозяина, побрезговал бы купить самый захудалый скупщик тряпья.

Старик шёл вниз по склону, который становился всё круче и круче.

– Неужели этот несчастный слепец – жертва убасутэ115115
  Убасутэ – вынос престарелых членов семьи в лес, в горы на холодную и голодную смерть.


[Закрыть]?

Томокадзу кинулся ему наперерез. Старик, услышав шум, остановился и выставил вперёд ладони, словно защищаясь. Его худое тело наклонилось и полетело к земле, словно брошенный с уклона камень. Юноша подхватил старика и снёс к речке.

Очередь к жёрдочкам оглянулась, взвыла и рассыпалась в разные стороны, как бобы из треснувшего стручка.

Недоумевая, удивлённый Томокадзу посадил старика на камень и уселся рядом.

Старик издал рычащий звук и протянул к лицу юноши руки: на ладонях огромные глаза светились красным цветом – Томокадзу вздрогнул и замер, не отрывая взгляда от вращающихся зрачков.

– Ё… ёкай?! – он, ожидая продолжения, понял, что не может пошевелиться.

– Ты что? Не боишься меня?! – рявкнул Тэ-но мэ, ещё больше выпучивая глаза на ладонях.

– Б-боюсь, но убегать поздно, – внутренне задрожал юноша, пытаясь пошевелить ногами.

– Я сейчас… Я сейчас… – ёкай растерялся: первый раз от него человек не убежал. – Я сейчас тако-о-е сотворю!

Томокадзу молчал. Для него это – первое близкое столкновение с ёкаем. Что делать, он не знал. Говорили, что Тэ-но мэ любит пугать, любит, когда от него убегают. А убегать действительно поздно: они сидели возле речки на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

Тэ-но мэ недоумённо оглядывался ладонями: слегка стемнело, не растаяли ещё силуэты деревьев. Рано вышел! Какой страх от старика при свете? А ещё этот странный молодой человек… Помог, не дал упасть. Только вдуматься в это: че-ло-век е-му по-мог!

Он с тоской посмотрел на юношу.

– Беги!

– Нет, уважаемый. Устал я, – схитрил юноша. – Завтра снова выходить до солнца.

Замирая от страха, Томокадзу храбрился, но ему так хотелось сорваться с места. Сердце выпрыгивало из груди, он глубоко вдохнул и сразу выдохнул.

– В таком почтенном возрасте бегаете по сопкам… – дрожащим голосом спросил он, кашлянул и уже твёрдо продолжил. – Зачем вам это, ото-сан116116
  Ото-сан – обращение к отцу.


[Закрыть]?

Ёкай спрятал руки за спину. Глаза на ладонях моргали, не понимая, кого пугать. Они разглядывали друг друга, как будто виделись впервые. Тэ-но мэ тоже казался смущённым.

– Я был бродячим торговцем, тогда уже слепым. – Ёкай, приподняв веки, под которыми была чернота, неожиданно для себя стал жаловаться. – Дела шли хорошо, но разбойники ограбили меня. Долго пытали и мучили. Выкололи и без того незрячие глаза.

– Они же забрали товар и деньги? Что же хотели выпытать? – Томокадзу внешне был спокоен, но тело, как натянутая тетива, было готово бежать.

Ёкай покусал обветренные губы и с горечью проговорил:

– Злые они. Жизнь у них без радости и удовольствий. Издеваются над людьми, боль других подпитывает их, как рисовая настойка пьяниц. Стараются этим страх в себе заглушить.

Из-под век старика выкатились две огромные слезинки и повисли на сморщенных щеках цвета высушенной хурмы.

– Ищу я их. Даже если я их не увижу, то узнаю по голосу.

– И что? Напугаете их? Или убьёте? – недоумевал Томокадзу.

– Не знаю… – Старик задумался, поднял лохматые брови. – Напугаю, наверное. Но си-и-льно напугаю. А ты куда путь держишь?

– Я торгую храмовыми талисманами.

– Врёшь! Я вижу! – странно было это слышать от слепого ёкая, руки которого были за спиной. – Я ви-и-жу тебя насквозь: идёшь ты в рёкан, что в окрестностях Киото.

Томокадзу замер, поражённый его проницательностью.

– Ты спас меня – я тебя предупреждаю: люди там сходят с ума от страха. А страх внутри есть у каждого. Тайный, леденящий. Так вот, запомни: каждому ёкаю нужно задать такой вопрос, которого он испугается. Только нащупав слабое место, ты обезоружишь нечисть и выйдешь оттуда в здравом уме.

– Вы знаете… Ну, что… Что вы тоже нечисть?

– Да-да, я знаю, – махнул рукой старик и поднялся. – Ничего не бойся. Победи страх внутри себя. Сильный во злобе силён и в добрых делах.

Он сделал паузу, пересилил себя.

– Это напутствие тебе вместо благодарности. Прощай. У меня дела.

Он протяжно завыл, вытянул вперёд руки и кинулся к одинокой фигуре на дороге. По прямой старик бежал резво, поднимая высоко ноги и вращая выпученными глазами на ладонях. Путник оглянулся, ойкнул и помчался прочь, как стрела, выпущенная охотником из лука. Он был намного моложе ёкая и хотел жить.

Томокадзу облегчённо вздохнул и смахнул со лба крупные капли пота.

* * *

– Значит, в доме путника сборище ёкаев, которые доводят путешественников до ужаса, – размышлял Томокадзу.

Он ещё немного посидел, разглядывая, как фиолетовые сумерки спускаются с сопок, обволакивая густым туманом кусты возле реки.

Ночь потрясла чёрным покрывалом и высыпала звуки, которые наполнили пространство над рекой шипением, воем, криками.

Глухо гукнул рыбный филин из дупла застонавшего столетнего дерева. Захлопал длинными крыльями урутау117117
  Урутау – козодой, птица-призрак.


[Закрыть], издавая холодящий душу хрип, словно бился в предсмертной агонии путник. Засветился бело-синим огнём аосагиби, выдыхая переливчатую жёлтую пыль, которую рассеивал ветер.

Юноша побрёл к рёкану, где уже был оплачен ночлег и где, как он надеялся, не было ёкаев.

* * *

Миновали ещё две станции.

Рёкан с нечистью он узнал сразу: на мрачной местности, лишённой растительности, притаилась старая хижина с крышей, заложенной трухлявыми досками, придавленными камнями. Подозрительные неопрятные личности, оглядываясь, сдвигая на лоб шляпы и закрывая лица головными повязками, тенями просачивались в видавший виды рёкан.

Томокадзу спрятался за горкой нарубленных дров, обдумывая, наблюдать или зайти попроситься на ночлег. Решил подождать две палочки118118
  Палочка – время тления одной палочки с благовониями – 30 минут.


[Закрыть] и идти, ведь доказательства лучше рассуждений.

Всхлипнул ребёнок и захлебнулся плачем – юноша вздрогнул. Откуда звук? Неужели кто-то пытается вернуть ребёнка в мир богов?119119
  Речь о «прореживании», т.е. убийстве ребёнка, который в семье – лишний рот.


[Закрыть] Томокадзу приложил ладони за уши, чтобы лучше слышать: плач то приближался, то удалялся.

Он кинулся на звук, который затихал где-то впереди, напротив рёкана. Увидел шевеление воздуха и белый отблеск, догнал маленькую фигуру. Это была девочка в бело-красном кимоно, постриженная коротко, под мальчика. Услышав торопливые шаги за спиной, она не остановилась, продолжала шагать по придавленной ночной влагой пыльной дороге.

– Кто ты и где твои родители? – Томокадзу протянул руку, чтобы дотронуться до плеча ребёнка.

Девочка оглянулась, скривила губки и растаяла в воздухе. Юноша понял, что Дзасики-вараси покинула рёкан, предчувствуя конец благополучия.

– Значит, рёкан обречён? – Томокадзу подобрал свой соломенный короб возле дров и зашёл в подозрительный дом путника.

Юноша разулся перед первой ступенькой, встал на колени, поставил соломенные дзори в левую сторону и шагнул вперёд. Никого не было. Стал ждать у входа.

Появился человек. Нет, это был почти человек. За спиной – крылья. Он изредка взмахивал ими, освежая воздух. Но если приглядеться, то создавалось впечатление, что это собака… с клювом и повадками птицы.

Томокадзу остолбенел. Он не был готов к такому. Собакочеловек облизнулся – юношу обдало холодом, сердце звякнуло льдинкой, раскололось и упало в ноги. Он изредка поглядывал в жёлто-коричневые глаза существа и судорожно вспоминал: кто это? Чем опасен?

– Переночевать? – проклёкотал птицесобакочеловек. – Я тэнгу.

У него удлинился красный нос. Он встал. Рост у него был под потолок.

– Платите, и я покажу вам свободное место.

Деревянный пол кряхтел под ногами, пахло застывшей стариной, тёмными делами и страхом, который выглядывал из каждого уголка, скрывался в прорехах циновок.

Тэнгу остановился, надменно приподняв свой огромный нос.

– Что вы думаете обо мне?

– Я… я не думаю о вас, – Томокадзу слегка поклонился. – Я у-устал и хочу спать.

– Вы дерзки не по возрасту! – Тэнгу разозлился, нос ещё больше покраснел.

– Про-… простите, я… я не хотел, – язык не слушался, юноша еле им ворочал, выталкивая слова, как сухие крошки.

– Не постигший свиток мудрости не должен заноситься перед тэнгу, – наставительно произнесло чудовище. – А вы его точно не читали. Карасу-тэнгу может отсечь вам голову секирой власти.

– За что?! – просипел побледневший Томокадзу, догадавшись, что допустил ошибку, небрежно отвечая ёкаю.

– За непочтение. Хорошо, что отсутствует Дай-тэнгу, он не стал бы разбираться, взмахнул бы веером власти и… всё!

Томокадзу услышал много угроз, но звучали они как-то неубедительно, хотя и неприятно. Они походили на угрозы ребёнка, сказанные сгоряча во время ссоры со сверстником.

Вспомнился наказ старика-слепца.

– Послушайте! Можно… я тоже задам вам вопросы? – осмелился юноша.

– Попробуйте, – снисходительно ответил уверенный в своей мудрости тэнгу, удивившись.

– Что вы любите больше всего?

– Читать свитки.

– Нет! Вы… – Глаза юноши вспыхнули. – Вы любите пить саке и веселиться!

Ёкай дёрнул крыльями.

– Чего вы боитесь больше всего? – Томокадзу прищурился.

– Я ничего не боюсь!

– И опять вы ответили неверно! Вы боитесь упасть и повредить свой нос! – Юноша еле сдерживался, чтобы не рассмеяться, но в груди крутился снежок страха.

Тэнгу резко развернулся, поднимая пыль с циновок, открыл клюв, показав мелкие острые зубы, и удалился. Огонь в очаге затрепетал и угас.

– Спасибо за подсказку! – Томокадзу подержал руку над чайником, который булькал кипячёной водой и с которым успел переговорить его котелок, тоже проживший больше ста лет и тоже давно ставший цукумогами.

Ложиться спать было опасно. Но усталый Томокадзу зашёл на татами, подложил под голову валик, сделанный из соломенного плаща, вытянул ноги. Приятная усталость разлилась по всем членам и проникла в голову.

Сквозь вату воспоминаний явилась к нему круглолицая возлюбленная Морико, печальная и недосягаемая: она была из клана хеймин120120
  Хеймин – японский социальный клан, обозначающий простолюдина.


[Закрыть], им не суждено быть вместе.

Томокадзу вяло сопротивлялся усталости и ночи, поминутно открывая глаза, но быстро уснул.

От прикосновений, горячих и нежных, обрадовавшись, проснулся и позвал:

– Морико! Любовь моя!

Прикосновения прожгли его тело – он вскрикнул и окончательно проснулся.

Рядом сидела Морико, так юноше показалось. Из маленького оконца проникал свет луны, освещая девушку. Она улыбалась легко и нежно, изогнув розовые, как цветок лотоса, губы. Но… это была не его возлюбленная.

– Кто вы? – он приподнялся, в тревоге вспомнил, что это рёкан ёкаев.

Она не была похожа ни на ёкая, ни на асобимэ121121
  Асобимэ – женщина для удовольствия.


[Закрыть] одеждой и внешностью.

Незнакомка поправила длинные чёрные волосы, чистые и блестящие, в глазах мелькнуло и исчезло озорство.

– Меня зовут Сэнго, я дочь хозяина рёкана. Он послал меня спросить: не желает ли господин поужинать?

– Сейчас? – удивился юноша, мельком подумав: послал ночью дочь к незнакомцу?!

Девушка протянула Томокадзу плоскую тарелку с рисом и палочки.

– Вы очень поздно пришли. Отец сказал, что вас никто не накормил.

Вторую, небольшую, тарелочку с маленькой горкой риса она держала в руке.

– Я тоже поем с вами, если не возражаете, – дочь хозяина опустила длинные ресницы.

Томокадзу любовался Сэнго: точёный носик, чувственные губы, маленькие зубы – как коралл, поднятый со дна моря ныряльщиками, блестящий и белый-белый.

Увидев, что юноша разглядывает её, девушка изящно прикрыла рот небольшой ладонью, продолжила есть. Зёрнышки риса она брала аккуратно, по одному.

Милая и такая… домашняя. Но странно… Есть на постели? В такое время?

Томокадзу покраснел: на время он забыл и о недосягаемой Морико, и о своём задании.

В тишине раздались чавкающие звуки. Сэнго сдержанно улыбнулась. Звуки становились всё громче.

– Что такое? – он отставил тарелку. – Вы слышите?

– Нет, кроме дыхания уставших людей я ничего не слышу.

Громкая отрыжка заставила юношу вздрогнуть. Шла она со стороны девушки. У него расширились глаза: длинные пряди Сэнго, как живые, поднимались к её затылку, таща хорошо пропаренные зерна риса, прилипшие к волосам. Слышалось смачное чавканье: кто-то слизывал рис с волос.

Томокадзу замер, холодная испарина покрыла всё тело: волосы хватали рис и тянули его к затылку девушки, поднимались, оставляя рис на голове.

Она помрачнела, губы вытянулись в одну тонкую линию. Глухой смех, словно пробиваясь через рот, набитый рисом, раздавался со стороны её затылка.

– А ты не такой умный, каким хочешь казаться. Её зовут не кораллом, не Сэнго. Это она так хочет себя называть. Она Футакучи-онна. Падай в обморок, а я повеселюсь! – сжатые губы девушки не шевелились, это говорила не она.

Сэнго, словно её заставили, с неохотой повернулась к нему затылком. Там показывала острые длинные зубы безобразная пасть. Красные мясистые губы растягивались в улыбке. Рыхлый язык не забывал слизывать с них рис. Говорил и смеялся этот чудовищный рот!

Затылок, скалясь, потянулся к юноше, волосы ощупывали его лицо, словно хотели затянуть его в пасть. Зловоние ударило в нос Томокадзу – он поморщился, съеденный рис подступил к горлу, рвался наружу.

– Бедная! Как ты с ним живёшь? – воскликнул он, брезгливо отодвигаясь. – Ты не принадлежишь сама себе?

Пасть засмеялась, щёлкнула зубами. Томокадзу еле сдержался, чтобы не вскочить, но не хотел быть трусом в глазах девушки.

Она закрыла лицо руками, сквозь рыдание горечью прорывались слова:

– Я наказана за то, что убила… – она судорожно всхлипнула. – Убила голодом сына своего мужа. Но я не виновата! Время было голодное… Кормить его было нечем!

Девушка стала раскачиваться, словно одновременно просила прощения и убивалась по ребёнку.

– Муж предлагал отнести маленького в лес, чтобы он там быстрее умер. Я не соглашалась… Но он всё равно умер! А я… меня назначили виноватой…

Слёзы лились даже через пальцы. Девушка не могла их остановить, но оторвала руки от лица.

Перед Томокадзу сидела взрослая женщина с печальным, раньше времени состарившимся лицом. Спутанные волосы потускнели, возле рта появились горестные складки.

– Горе иссушило меня. Своих детей у меня нет. Муж нечаянно ударил меня обухом топора по затылку, когда рубил дрова. Рана не заросла, превратилась в пасть. Это моё наказание: она живёт отдельно от меня и жрёт, жрёт, жрёт!

Томокадзу, потрясённый рассказом, молчал. Страх отступил. Что тут скажешь?

– Ты не убежал… Не испугался… Почему? – печально спросила женщина.

– Мне жалко тебя. Ты понесла наказание за то, в чём не виновата.

Она взмахнула мокрыми ресницами, в глазах застыл вопрос. Томокадзу продолжил, борясь с желанием уйти.

– Разве твоя вина, что были голодные времена? Ты же не отнимала у ребёнка ни рис, ни ячмень? Твоя ли вина, что ты мачеха ребёнка, потерявшего мать? Нет. И не твоя вина, что рана переродилась в чудовище.

Юноша помолчал. Что ещё сказать ей? Как утешить?

– Если от твоего рассказа отворачиваются путники, убегают – значит, у них нет сердца. Ты всё равно остаёшься человеком, Сэнго. Подозрительность других сделала из тебя призрака. Старайся контролировать ёкая, который поселился в тебе. Скажу тебе по секрету… Хотя… Какой это секрет? В каждом человеке есть что-то плохое. Оно может захватить всего человека, его разум.

Томокадзу удивился мыслям, живущим у него в голове. Оказывается, полезно не только читать, но и думать.

Он продолжил:

– Понимающий человек может давить в себе скверное, сопротивляться ему. Пасть на твоём затылке постоянно хочет жрать – не потакай этим желаниям. Пусть она тоже умрёт от голода, как маленький мальчик умер от скудной пищи.

Томокадзу вспомнил, что он должен задать вопрос.

– Зачем ты пугаешь ночью постояльцев?

– Я хочу, чтобы меня пожалели…

– Пугая путников, ты сводишь их с ума, заставляя совершать плохие поступки. Ты об этом мечтаешь?

Женщина встала, сложила руки на груди крест-накрест122122
  Жест отрицания.


[Закрыть] и, кланяясь, стала пятиться к выходу. Издалека она была похожа на юную Сэнго. Дойдя до выхода, она слилась с темнотой.

– Скорей бы эта ночь закончилась… – Томокадзу растянулся на постели, онемевшие ноги поблагодарили его приятным покалыванием. Он думал, что уже не уснёт. Уснул. Или его усыпили?