Текст книги "Стрекоза для покойника"

– Встань рядом с лозой, дитя, – прозвучал хриплый, но сильный голос.

Говорила смуглая пожилая дама, одетая в черное широкое платье и закутанная в цветастую шаль. На худых запястьях – массивные золотые браслеты, на высокой скульптурной шее – многочисленные мониста. Непонятно, как и носить-то такую тяжесть!

– Мулло пусть остается с тобой!

Вольдемар прижал уши и заворчал.

– Цыц! – прикрикнула она на него. – Не твое место и не твой вопрос!

Лука на всякий случай вновь взяла кота на руки и подошла к бочке. Вблизи растение еще сильнее напоминало белую кость, иссушенную ветром и временем. Неприятное зрелище.

– В 1165 году эта лоза понесла плоды, – заметив ее взгляд, заговорила дама, – она была сильна и упорна, тянулась к свету, питаясь соками земли Риоха-Алавеса. Только филлоксера смогла убить ее, и случилось это лишь в 1865-м. Она стоит здесь как символ.

– Символ чего? – уточнила Лука. Она бы еще спросила – кто такая филлоксера, но понимала, этот вопрос сейчас не главный.

Собеседница улыбнулась.

– Того, что рано или поздно все заканчивается. Помолчи и дай посмотреть на себя!

Лука прищурилась на взгляд глубоких темных глаз, но промолчала. Что ж, пусть они смотрят на нее, а она пока посмотрит на них!

Разные, как стихии, и такие же опасные. Женщины – и ни одного мужчины. Четыре явные азиатки, три темнокожие, с неодинаковой степенью черноты кожи – от коричнево-шафранового до иссиня-черного, остальные светлокожие, но непонятно откуда. В разнообразных одеяниях – как современных, так и явно традиционных. Пустое кресло тревожило взгляд. Так нарушает покой внезапно занывший зуб. А в кресле с туманной сущностью неожиданно обнаружилась еще одна женщина – полупрозрачная. Несмотря на эфемерность, четкие сияющие линии – словно кто-то рисовал голубой и золотой красками – позволяли разглядеть не только ее одеяние, но и черты лица. Заметив, что Лука разглядывает ее, она озорно улыбнулась.

«У меня сегодня день рождения, – раздался в голове у девушки голос, – а ты – мой подарок!»

«Ну вот еще, – фыркнула Лука, крепче прижимая к себе кота, – не собираюсь быть чьим-то подарком!»

«С характером? – вмешался другой голос. – Это неплохо! Мирела, я – за!»

«Упряма, скрытна и злопамятна… – задумчиво добавил еще один. – Я – против!»

«Несдержанна! Против».

«Девушку никто не учил, а ошибки расстраивают ее! Я – за!»

Они обсуждали Луку беззвучно и так, словно ее здесь не было. Вспоминали случаи из детства, шалости и провинности, тайные мысли, которые есть у каждого и которых каждый стыдится, добрые дела и слова, происшествия во снах, лужу с живыми облаками и головастиков из глины, ласковый язык огня в печи и… трагедию, произошедшую с братом.

Осознав, что они знают про нее ВСЕ, Лука решила, будто попала на Страшный суд, и ЭТИ сейчас решают, куда определить кандидатку: в рай или в ад. Последнее, скорее всего! Кошачье тело на руках тоже было напряжено. Вольдемар странным судиям не доверял и готов был биться за хозяйку до последнего. Непонятно, кто кого из них успокаивал больше – Лука, нервно почесывая кота за ушами и прижимая к себе, или Вольдемар – тихонько мурлычущий и ободряюще втыкающий когти в ее плечо.

– Мы можем спорить до хрипоты, – вслух сказала Мирела и зябко запахнула шаль. Мониста устало звякнули. – Эммы нет, значит, кворум не соблюден. Но ждать мы не можем – Альберран решила покинуть этот мир, а желание духа – закон! Нужно принимать решение!

– Сестры позволят мне сказать?

Лука вздрогнула. Ее будто током прошило – так звучал в реальности голос призрачной Альберран. Сразу вспомнилась слышанная где-то фраза: «По ком звонит колокол? Он звонит по тебе!»

– Говори, – за всех ответила Мирела.

– Девушка необразованна, но мы все видели, как чутко она воспринимает погрешности бытия. Она может сколько угодно ошибаться в личной жизни, однако на них реагирует верно! Кто из вас, сестры, может сказать обратное?

Ответом было молчание.

– Как и положено, я провела слияние со всеми кандидатками в ковен, – продолжила Альберран. – С этой девушкой мы пробовали целительство, подвернулся подходящий случай – молодой ведьмак, зараженный ядом альгуля. Опыт оказался самым удачным из всех. Кроме того, она молода, а значит, у нее будет много времени на обучение и приобщение к мудрости. Я за то, чтобы дать ей шанс!

– Сестра, мы всегда уважали и уважаем твое мнение, – церемонно склонив голову, заговорила одна из азиаток, сидящих напротив, – но голоса разделились поровну. Голосовать без Эммы при равном разделении голосов нельзя, так же как и ждать, когда она сможет явиться перед нами в свой день рождения – в сорок дней со дня смерти. Я предлагаю рассмотреть другую кандидатку!

Лука смотрела на нее в некотором обалдении. Слова звучали не на том языке, который был ей родным, но она понимала их! Знание пришло неожиданно – каждая из присутствующих говорила на своем наречии, однако это не доставляло им проблем в общении.

Альберран поднялась. Странно смотрелась призрачная фигура, висящая в воздухе. Ног у нее не было – тело развеивалось в светящийся шлейф где-то на уровне бедер.

– Я прошу ковен об Испытании души! – негромко сказала она, но слова гулко разнеслись по залу, отразились от стен, загудели погребальными колоколами.

Сидящие переглянулись. Мирела наклонилась вперед, и мониста недовольно звякнули.

– Чью жизнь ты готова поставить на кон, Альберран? – спросила она.

– Мы решим это, – спокойно ответила та, – но без кандидатки! Ей ни к чему знать, кто из ее окружения покинет этот мир!

– Что ж… – подала голос азиатка. – Мы не вправе отклонить твою просьбу об Испытании. Но тебе придется задержаться. Пусть это ненадолго, однако сопряжено со страданиями, ты же знаешь?

Светящееся лицо призрака скривилось.

– Знаю. Свет давно и внятно зовет меня, но я потерплю… Ибо чувствую – так будет правильно!

– Ощущения Сестры Равновесия святы, – подвела итог Мирела и посмотрела на Луку. – Ступай, молодая лоза!..

– Один мой знакомый утверждает, что в бочки с напитком обязательно должен попасть десяток жучков, и тогда напиток становится божественным!

Последний голос никак не мог принадлежать сидящим на каменных креслах, хотя бы потому, что был мужским!

– Десяток? – засмеялась Анфиса Павловна. – Думаю, на бочку нужно не меньше пяти десятков жучков различных пород!

От громкого смеха Лука вздрогнула.

– Ну что ты ржешь, как конь? Разбудил девоньку! – шикнула старушка.

Лука открыла глаза и обнаружила себя уютно лежащей на плече Ярослава Гаранина. Ни каменной кладки вокруг, ни лозы, похожей на скелет, ни пугающих и красивых женщин, решающих твою судьбу…

– Ты чего? – встревоженно спросил Яр, глядя, как резко, полосой, бледнеет порозовевшая со сна девушка.

Она молчала. Неожиданно вспомнила, сколько было кресел в том зале.

* * *

На следующее утро Лука проснулась в отличном настроении. Тревожащие воспоминания из полусна-полуяви накануне постепенно стирались из памяти, сменяясь путаными картинами, свойственными обычному сновидению. Лука оставалась уверена в реальности одного – где бы она ни была, Вольдемар оставался с ней. Оставался, чтобы защищать. Между ней и котом будто образовалась связь, позволившая хозяйке и зверю чувствовать друг друга.

– Эх, молодежь! – ворчала за завтраком Анфиса Павловна. – Не вложили в вас понятие о пользе систематизации! Сколько дней мы уже не занимались?

Луке было очень стыдно, но посчитать она не смогла. Последние события сплелись в какой-то клубок, из которого более-менее четко она могла вспомнить лишь смерть Эммы Висенте и прощание с ней в «Черной кошке» да тепло гаранинского плеча под щекой вчерашним вечером.

Поскольку клуб еще не открылся и день оказался свободным, Лука прибралась в квартире, сходила в магазин, поиграла с котом, а после до самого вечера занималась с учительницей отработкой новой стихии – земли. Девушка старалась и выкладывалась по полной. Эта стихия давалась ей куда легче, чем огонь, возможно, потому, что последний всегда вызывал в живых существах страха больше, нежели остальные, вместе взятые.

– Анфиса Павловна, а Яр очень похож на маму? – спросила она в перерыве.

Старушка усмехнулась.

– Всяко сильнее, чем на отца. Это сейчас парень заматерел, в плечах раздался, двигается, как тигр в камышах, а раньше щепка щепкой был, прямо как Марина – одни глазищи!

– А какая она была, Марина Гаранина?

– Марина Доманина, – поправила домохозяйка, – стихийница потомственная. Гаранин – фамилия Бориса. Ведьмы свои фамилии в браке не меняют.

– А как же Этьенна Вильевна Прядилова? – удивилась Лука.

– Прядиловой была – Прядиловой и помрет. Род у них такой, Прядиловых, – пожала плечами Анфиса Павловна. – Муж ее фамилию взял. Видела их пару раз вместе – любит он ее сильно, супружницу свою.

– А Марина Бориса любила? – сверкая глазами, спросила Лука.

Старушка внимательно посмотрела на нее поверх очков.

– История старая, иллюминация. Тебе зачем?

Лука отвела глаза и увидела Вольдемара. Кот, сидя на пороге кухни, увлеченно вылизывал заднюю ногу с растопыренными пальцами. Но едва почувствовал взгляд, это интереснейшее занятие прекратил. Муркнул и, подойдя, вспрыгнул к хозяйке на колени, боднув ее в плечо ушастой головой, будто говоря: «Ну чего же ты? Признавайся!»

– Яр мне нравится, – вздохнув, призналась Лука. – Знаете, как нравится, не чтобы в койку с ним завалиться, а чтобы узнать поближе. Только он молчаливый… нет, не так! Есть вещи, о которых, мне кажется, его нельзя спрашивать. Но, – она вскинула умоляющий взгляд на Анфису Павловну, – знать-то хочется!

– Конечно, хочется, – хмыкнула та. – Я тебе расскажу, что знаю, а об остальном ты все-таки найди возможность с ним поговорить. Яр ведь все в себе, в себе. А это тяжело. Марина такая же была. Слышала песню «Та, что идет по жизни, смеясь»? Вот это про нее. Для других – солнце ясное: приветит, обогреет, поможет. О том, что в своей жизни происходит – о болячках ли, о тоске-грусти, – ни слова. Борис, едва увидел ее, влюбился без памяти. Она мне жаловалась тогда, мол, ведьмак какой-то сумасшедший попался – преследует, цветами заваливает, по телефону звонит и молчит в трубку, а она точно знает, что это он! Ну коли точно знала, значит, заметила все-таки? – лукаво улыбнулась рассказчица. – Пару лет их роман длился. Гаранин старался все время быть рядом, решал все проблемы – у нее мама болела тяжело в старости и умирала нелегко. Он и больницу организовал, и лекарства заграничные… В общем, как-то она пришла ко мне и говорит: «Анфиса Павловна, я замуж выхожу за Бориса. Он – тот человек, что мне нужен! Я за ним как за каменной стеной!» – «А ты любишь ли его?» – спрашиваю. Молчит, в глаза не смотрит. Потом уронила: «Я ему нужна…»

– Так она его не любила? – изумилась Лука.

Как-то не сочетались у нее представления о матери Яра и «нелюбовь».

Анфиса Павловна пожала плечами.

– Недаром говорят: «Стерпится – слюбится!» Поначалу-то все у них хорошо было. Борис дикую охоту оставил, устроился в Службу безопасности и начал карьеру делать. Зубами конкурентов рвал – все заработанное в дом, в дом. Для любимой жены и сына. Квартиру они купили, загородную виллу отгрохали… Марина к тому времени учиться у меня закончила, однако старуху не забывала! В гости заглядывала, иногда одна, но чаще с сыном, которого девать некуда было: Борис все время на работе, и его, и ее родителей уже не было на свете. И, знаешь, иллюминация, она будто таять начала. Вот как свеча сгорает, а огарок все прозрачнее и прозрачнее становится. Улыбается, а глаза нерадостные. Я даже испугалась, что она больна, как и мать ее… Наследственность, понимаешь, страшное дело! Стала спрашивать, что происходит, но она ж, как Яр, – молчальница. Упорно молчала, да я упорно ответа добивалась. Добилась только одной фразы: «Душно мне, Анфиса Павловна, за каменной-то стеной».

Домохозяйка замолчала, глядя в окно. Память туманила картинку, рисуя перед глазами лица давно ушедших.

– А потом жизнь меня как-то закрутила, и я их на время из виду потеряла. Да и Марина пропала – перестала звонить, заходить. Это я уже после узнала, что она с Борисом развелась и второй раз замуж вышла, тоже за ведьмака. Я на нее не в обиде – она заслуживала счастья, а когда получила его, окунулась по самую макушку и забыла обо всем. По слухам, со вторым мужем у них страсть такая была, что едва не вспыхивали оба. Наверное, Борис не хотел ее отпускать… Наверное, между ними все было непросто, и как оно происходило, не знаю, иллюминация, врать не буду… – Голос Анфисы Павловны дрогнул: – Потом они с мужем поехали на шашлыки к друзьям, а когда возвращались, попали в автокатастрофу и оба погибли. Яр вот остался и девчонка от второго брака… Не помню, как ее зовут.

– Алуся, – подсказала Лука.

«Бабошкина я… Алуся».

– Алуся? – переспросила старушка. – Это, наверное, в честь Алены – так мать Марины звали. Алена Доманина. Ты ее видела?

Девушка кивнула. Рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах она виделась с младшей сестрой Яра, не посчитала возможным – не ее тайна!

– А Дар у Алуси есть? – уточнила Анфиса Павловна.

Лука пожала плечами. Какой Дар, когда жизнь из девочки истекает ежедневно, капля за каплей?

– Жаль, – покачала головой домохозяйка, – Марина сильной стихийницей была. Ты вот как она…

– Чего? – удивилась Лука. – Я – сильная стихийница?

– Сильная, но глупая, – хихикнула старушка, – необразованная еще…

«Девушка необразованна, но мы все видели, как чутко она воспринимает погрешности бытия».

– Мы это порешаем, – задумчиво улыбнулась Лука.

Слово вылетело само собой, не поймаешь. Вот не ко времени вспомнила Найджела, прости господи, Паршонкова. От кого, а от него, мажора, не ожидала услышать такое простецкое «порешаем»!

– Порешаем, – не менее задумчиво повторила Анфиса Павловна, – так один мой знакомый говорил… Эх, давно дело было! И вообще, что-то мы заболтались! Давай-ка продолжим!

«Вечером, – решила для себя Лука, – схожу к Прядиловым и поговорю с Этьенной Вильевной, заодно еще раз посмотрю на фото Марины Доманиной!»

Вольдемар, внимательно прослушавший весь разговор, спрыгнул на пол и снова занялся мытьем задней ноги.

* * *

Петр Васильевич Прядилов человек был темпераментный, увлекающийся, заслышав или прочитав что-нибудь интересное, тут же спешил донести известие до домашних, очки при этом засовывая куда ни попадя: в ящики стола, под диванные подушки, за телевизор. Один раз они даже были обнаружены в корзине с грязным бельем. Вот и сегодня, когда Лука пришла к Муне, вся семья искала очередные любимые окуляры хозяина дома, причем упрямый предмет не обнаруживался даже при помощи сверхспособностей Видящих мамы и дочки.

– Ты их на улице где-то оставил! – звучал в недрах квартиры сердитый голос Этьенны Вильевны. – Нет их дома, я их не вижу!

– Но я же только что читал в них газету! – восклицал Петр Васильевич. – На кухне? В гостиной? Или я статью писал в кабинете?

– Господи, дай мне терпения! – взмолилась супруга и выглянула в коридор на радостный лай Семен Семеныча, прыгающего вокруг гостьи. – Лука, привет! Мы ищем очки, присоединяйся!

– Лучше бы они нашлись, а то у папы надолго испортится настроение, – вздохнула Муня, – а когда у папы портится – мама звереет.

– И где вы искали? – уточнила Лука.

– Везде! – пожала плечами Муня. – Их нет нигде! Скорее всего, мама права: папа забыл их или в машине, или где-нибудь еще! Но он не признается и стенает…

Стенания Петра Васильевича сотрясали стены.

– Давай еще раз поищем, – прислушавшись, предложила Лука. – Где будем искать?

– Пойдем в кабинет, я там не смотрела! – опять вздохнув, сказала подруга.

Кабинет у супругов был общий. Просторная комната продолжала «книжно-сувенирную» тему гостиной, но вместо уютных диванов и кресел здесь стояли письменный стол и изящная кушетка у стены, напоминающая кушетки в кабинетах психоаналитиков, виденных Лукой в зарубежных фильмах. Приглушенные бордовые тона ковров, штор и обивки, темный – дерева книжных шкафов разбавляли многочисленные бронзовые подсвечники и светильники, явно антикварные, а также люстра, украшенная красными ограненными подвесками, которые Луке показались драгоценными камнями из сокровищниц каких-нибудь королевских семейств. Она представила, как будет выглядеть комната, если зажечь свечи, и затаила дыхание от восторга – кабинет представлялся дивными чертогами, полными несметных богатств.

Черный массивный стол с полированной столешницей был почти пуст. Очков не обнаружилось ни в органайзере из какого-то красно-черного камня со множеством отделений, ни в корзине для бумаг под столом. Под подушкой на кушетке их тоже не было, как и на подоконнике. Соскучившийся Семен Семеныч, радостно пыхтя, бегал за Лукой и лез под руки – видимо, решил, что это такая игра.

– Лука, – вдруг тихо сказала Муня, – а знаешь, я с ним встречалась!

– С кем? – не поняла та.

– С Мефодием… С капитаном Арефьевым.

Лука изумленно оглянулась.

– Он тебя вызвал на допрос?

– Ну если можно так назвать, – криво усмехнулась подруга. – Мы в кафе сидели.

– И как? – осторожно поинтересовалась Лука.

– Как – что? – не менее осторожно спросила Муня.

– Как посидели?

Муня молча и сосредоточенно рылась в ящиках стола. Лука подождала ответа, но не дождалась. Вместо этого подруга неожиданно пробормотала:

– А это старье что тут делает?

В руках у нее был пожелтевший номер «Криминальной хроники». Газета как газета… но при взгляде на нее у Луки побежали по спине мурашки.

– Можно я полистаю? – спросила она.

– Держи!

И Муня снова полезла в ящики.

Из коридора доносились стенания Петра Васильевича, экспрессия которых развивалась по экспоненте.

Сев на кушетку, Лука принялась листать страницы. Газета двадцатилетней давности, зачем держать такую древность в ящике стола? Разве только в ней есть что-то памятное для хозяев.

На одном из разворотов была размещена фотография почти полностью сгоревшего дома. Крыша провалилась, остались лишь закопченные развалины стен.

– Здесь ничего нет! – раздался расстроенный голос подруги. – Да что ж это за горе такое!

– Разве ж это горе? – пробормотала Лука. – Вот где горе…

Муня подошла, склонилась над газетой. Палец Луки, с коротко подстриженным ноготком, окрашенным черным лаком, ткнул в статью под фотографией.

«Страшная трагедия произошла в одном из частных домов, расположенных в колхозе „Красная Явь“. Около полуночи загорелось двухэтажное здание, в котором проживал известный художник Виктор Литвин с супругой и новорожденной дочерью. Время было позднее, соседи уже спали. Пожарных вызвали, лишь когда заполыхала крыша.

– Пожарные приехали быстро, но дом уже горел, – рассказывает очевидец происшествия, 53-летний местный житель Василий Соболев, – хозяева, видать, крепко спали. Мы сами-то проснулись, когда черепица стрелять от жара начала, треск стоял – аж уши закладывало.

В тушении пожара участвовали двадцать человек личного состава 54-й пожарной части и две автоцистерны. Площадь возгорания составила 80 метров. Пожарные прибыли через двенадцать минут после вызова. Казалось, спасать из горящего дома уже некого, однако, услышав раздававшийся из подвала крик о помощи, пожарные разломали стену и вытащили обгоревшую женщину с младенцем. Хозяин дома погиб. Женщина с ожогами семидесяти процентов поверхности тела была доставлена в местную больницу, туда же привезли и полуторамесячную девочку. Последняя, к сожалению, скончалась. Причины возгорания устанавливаются. Предварительной причиной названа неисправность в электропроводке».

– Виктор Литвин! – воскликнула Муня. – У нас же его картина есть! У родителей в спальне висит!

Лука застывшим взглядом смотрела на фото. Она вспомнила, где видела надпись «Кхз. Красная Явь»… и этот дом.

В комнату заглянула Этьенна Вильевна:

– Не нашли, девочки?

Муня покачала головой, вытащила газету из пальцев Луки.

– Мам, это, наверное, завалялось? Я выкину?

Этьенна Вильевна подошла, глянула и вдруг изменилась в лице. Выхватила газету из рук дочери, молча свернула. Губы у нее дрогнули. Лука с удивлением разглядывала ее. Старшая Прядилова быстро прошла к столу и убрала газету обратно.

– Это мне нужно! – отрывисто сказала она. – Пойдемте в гостиную поищем! Или мне придется сейчас все бросать и ехать с ним покупать новые очки! Но перед этим он мне весь мозг вынесет!

– Солнышко, ты выражаешься неполиткорректно! – донесся из-за дверей голос Петра Васильевича. – И потом, очки я уже нашел! Видишь, какой я молодец!

– И где они были? – в один голос спросили Прядиловы.

– У Семен Семеныча в корзинке! Должно быть, я их туда смахнул с тумбочки и не заметил!

– Ура! – расцвела Муня, а Этьенна Вильевна облегченно вздохнула: – Значит, можно чай пить спокойно!

– Идемте, я вас напою! У нас как раз пирожные есть из нашей любимой кондитерской! – подмигнула девушкам Этьенна.

Ее оживление показалось Луке наигранным. Глядя на хозяйку дома, она вновь видела появившееся всего на мгновение выражение ее лица. Замкнутое, холодное, чужое… Страшное. Вспомнилось вдруг, с какой легкостью Этьенна навела на нее морок в доме Эммы Висенте… Вспомнился странный взгляд и поведение тогда, на похоронах… Что она знает о старшей Прядиловой, кроме того, что та мама Муни и потомственная Видящая? Ничего. Что она знает про ее отношения с Эммой, кроме того, что в молодости они дружили?.. Но люди со временем меняются! Поэтому она и об этом не знает ничего! Что она, наконец, знает о проклятой стрекозе с глазами из наборных самоцветов? Почему Эмма носила ее, не снимая? Почему кто-то посмел похитить ее на виду у всех?

Тяжесть знания, точнее, незнания, обрушилась, будто цунами. Впервые с тех пор, как узнала о периферическом мире, Лука почувствовала себя в ловушке. Она и раньше не любила делиться с близкими своими проблемами, но знала, что в крайнем случае всегда может это сделать. А сейчас ей не с кем было поделиться… С Муней? Так она дочь Этьенны, разве можно ей говорить о подозрениях насчет матери! С Анфисой Павловной? Та давно живет в покое и мире с самой собой, подобные откровения ее только расстроят и напугают. С Димычем? Отчего-то не хотелось вмешивать его в эту историю… Ведь никто из ребят до сих пор не знал о том, что Эмма Висенте умерла у нее, Луки, на руках. А если бы узнали? Как бы смотрели на нее? С любопытством или с опаской? Нет, лучше не нужно!

Мелькнула мысль о капитане Арефьеве. Вот кто наверняка сможет понять все хитросплетения этой истории и вычленить главное, то самое, чего она никак не может увидеть… Но он влюблен в Муню и сделает все, чтобы защитить ее и ее семью, если виновной окажется Этьенна Вильевна. Хуже продажного мента только влюбленный! Кроме того, она не вправе рассказывать ему о периферическом мире. И с Этьенной теперь не поговоришь о собственном Даре… Не стоит.

Отчаянно захотелось оказаться в старом доме на болотах. Слушать, как свистит чайник на плите, бубнит Михал Кондратьич Бабайка… Есть такие места, в которых ты оставляешь свое сердце, даже если вынужден их покинуть. Там дышится легче, солнце и звезды светят по-иному, а сны родом из детства. В гости, что ли, напроситься к Гаранину? И пусть думает что хочет!

– Знаешь, Мунь, я пойду, – Лука остановилась на пороге кухни, – совсем забыла, мне для универа надо презентацию сделать! Прости!

– Я думала, ты со мной и ребятами гулять пойдешь! – расстроенно сказала Муня. – Раз «Кошка» сегодня закрыта, сходили бы еще куда-нибудь, музыку послушали или просто погуляли бы?

Решительно отказавшись, Лука оделась и вышла на улицу. Охранник в будке приветливо кивнул и дистанционно открыл калитку в подворотню. Зябко обхватив себя руками, девушка вышла в полную огней ночь большого города.

Одиночество – точка в предложении, состоящем из потерь.

* * *

От стены отлепилась высокая фигура. Девушка машинально отшатнулась, но крепкие пальцы схватили ее за плечо, а знакомый голос успокаивающе сказал:

– Тихо-тихо, ты чего? Это я…

Лука разглядела Ярослава Гаранина. Ноги будто в асфальт вросли. Так не бывает! Когда думаешь о ком-то, а он тебя ждет на улице – так не бывает!

– Мне Анфиса Павловна сказала, что ты к Муне пошла, – сказал Яр, – я… хотел тебя пригласить куда-нибудь.

В его спокойном негромком голосе смущения не было вовсе, лишь некоторое удивление, будто он сам себя спрашивал – а что я тут делаю и на хрена мне это нужно?

– Давай погуляем? – предложила Лука. – А потом можно зайти куда-нибудь кофе выпить… Или шоколада горячего!

В ее голосе прозвучали такие мечтательные нотки, что Гаранин засмеялся.

– Ты сладкоежка? – спросил он, когда они вывернули из подворотни на улицу.

– А ты? – вопросом на вопрос ответила она.

– Боже упаси, – ужаснулся Яр, – я мясо люблю!

Лука поглядывала на него снизу вверх и тайно гордилась тем, что такой парень идет рядом. В нем ей нравилось все – и давно не стриженные волосы, падавшие на лицо, и мимолетно-дикий блеск зрачков в темноте, где не горели уличные фонари, и распахнутая куртка, из-под которой выглядывала футболка с изображением хамелеона в смешной шапочке, и верный рюкзачок…

– Твой рюкзак Алусе принадлежит, почему его носишь ты? – спросила она.

– Я ей обещал, что буду его охранять. Так охранять удобнее всего! – ответил Яр. – Ей, когда в больницу в первый раз ложилась, с собой ничего не разрешили брать, даже носильные вещи. Это сейчас какие-то послабления есть, вроде игрушек, а тогда к ней в бокс даже не пускали никого.

– Мама переживала сильно? – тихо спросила Лука.

Отчего ей казалось, что она первая, с кем он говорит об этом?

– Очень… похудела на десять килограммов… Если бы не отчим, не знаю, как бы она это все выдержала!

– Отчим? Алусин отец? Как его звали?

– Макс… Максим Бабошкин.

Они замолчали. Лука не догадывалась, о чем думал Гаранин, но он шел рядом все так же размеренно и широко, будто предстояло пройти еще не один километр. Его лицо было спокойным. Пережил? Или маска невозмутимости настолько срослась с его образом, что стала второй личиной?

– Он… хороший был? – спросила Лука и ощутила, как тоскует по своему отцу.

Точнее было бы сказать, по Павлу Владимировичу Должикову, но язык не поворачивался.

– Мама была счастливой, – ответил Яр, вложив в три коротких слова все возможные объяснения, и посмотрел на Луку. – Ты так и не скажешь мне, почему с родителями не живешь?

Горло перехватило.

– Скажу, – хрипло сказала Лука, – вот сядем где-нибудь, и я тебе все расскажу о себе… если тебе интересно, конечно.

– Мне – интересно, – улыбнулся Гаранин. – Ты вообще интересная, Лука. Маленькая, взъерошенная, как сычик…

– Какой я тебе сычик? – возмутилась Лука. – Сам ты…

И вдруг заметила лукавые ямочки в уголках его губ и смех в глазах.

– Ах ты!..

Яр легко ушел от ее попытки стукнуть его промеж лопаток. Лука погналась за ним, хохоча и задыхаясь – двигался, подлец, молниеносно. Одиночество в ее душе испуганно съежилось и испарилось…

В маленьком кафе оказался свободным столик у самого окна, под уютным оранжевым абажуром. Лука, обжигаясь, выпила горячий шокочино, собралась с духом и принялась рассказывать Гаранину все, что случилось с ней с того самого момента, как она узнала, что неродная дочь. Яр слушал молча, небольшими глотками отпивал эспрессо из смехотворной чашки, куда накидал столько сахара, что у девушки глаза на лоб полезли. Не перебивал. Смотрел в окно, на проходящих мимо людей, кутающихся в пальто и пуховики от морозного ветра, на проезжающие машины, подмаргивающие фарами. Лишь один раз перевел взгляд на собеседницу, когда она, заикаясь и подбирая слова, принялась описывать смерть Эммы Висенте.

Как роднику стоит пробить мерзлую землю – и уже не остановишь, так и Лука, махнув рукой на собственные опасения, говорила Гаранину обо всех своих подозрениях и страхах. Не рассказала лишь о странном сне: о подземелье со стоящими в нем кругом тринадцатью стульями, о виноградной лозе, похожей на скелет.

Когда она замолчала, Яр осторожно, будто боялся разбить, поставил чашку на блюдце и констатировал:

– Ситуация – дерьмо.

– Дерьмо, – немедленно согласилась Лука, не уточняя, какую именно ситуацию – с семьей или со смертью Висенте – он имеет в виду.

Рука сама собой полезла в карман куртки, за пачкой с сигаретами. Гаранин следил за ней неотрывно, наверное, думал, что Луке станет стыдно курить при нем. Но она только что сделала то, чего никогда ранее не делала, а именно – вывернула наизнанку душу… Сигарета была решительно необходима!

Его ноздри дрогнули, когда их достиг запах дыма.

– Тебя что больше волнует, Лука, – вдруг спросил Гаранин, – убийство Эммы или ситуация с семьей?

– Семья! – вырвалось у нее, и… она стушевалась.

Так легко, оказывается, довериться кому-то, но еще легче потом пожалеть об этом!

– Я бы на месте твоего отца тебя отлупил, – вдруг улыбнулся Яр, – да и с мамой твоей поговорил бы серьезно. Родные-неродные, они тебя вырастили. Вы – семья! А ведете себя как дети малые! Да, ты молодец, доказала им, что одна не пропадешь, но что дальше? Ни твоя мама, ни ты, я так понимаю, первый шаг к примирению делать не собираетесь?

Лука пожала плечами. На ее лице застыло несчастное и гордое выражение обиженной девочки, жаль, она не видела себя со стороны. Обида вновь вскипела в душе, как кислота. Разве она виновата, что Должиковы удочерили ее? Вообще, она их об этом просила?!

– Все понятно, – покачал головой Яр, – давай попробую с другой стороны. Что ты знаешь о своих настоящих родителях?

Девушка посмотрела на него, как на идиота. А что она может знать, если ничегошеньки не помнит?

– Ты пробовала выяснить, кто они? – продолжал спрашивать Яр. – У твоей нынешней мамы должны быть документы об удочерении с указанием номера детского дома, откуда тебя забирали. Ты их видела?

– Ничего я не видела! – закричала Лука, отчаянно жалея, что рассказала ему обо всем.

Не видела и не хотела видеть! Даже думать себе запрещала об этом! Раз те, прошлые, бросили ее, значит, она была им не нужна! И тем не нужна, и этим… Больно-то как!

– Тиш-тиш… – Гаранин подвинул свой стул и обнял ее. – В твоей жизни слишком много загадок, а это вредно для здоровья. Хочешь, попробуем решить их вместе?

Лука подняла на него полные злых слез глаза:

– Как это?

– Давай попытаемся найти настоящих предков? Сделать это необходимо, иначе ты всю жизнь будешь мучиться неопределенностью. Узнав, что случилось тогда, тебе будет легче принять настоящую семью…

– А Эмма?

Яр пожал плечами.

– А что Эмма? Она мертва. Если то, что она хотела сообщить тебе, действительно важно, ее преемница встретится с тобой, когда все уляжется. Нужно только подождать. К похищенной броши ты никакого отношения не имеешь… – Он заглянул ей в лицо: – Или имеешь?