Текст книги "Стрекоза для покойника"

* * *

Изредка с верхушек рощи за погостом кричали вороны. Под саваном снега заброшенное кладбище не выглядело так убого, как при первом его посещении Лукой. Могилы с костомахами вообще не было видно, а крест на могиле Виктора Литвина щеголял белым пушистым шарфом.

Лука шла впереди, держа завернутое в полотенце и полиэтилен тело Вольдемара. Позади Яр нес лопату и вел Алусю. Та ступала осторожно, как лисичка, вышедшая на охоту. Жадно крутила головой, втягивала дрожащими ноздрями воздух. Что она видела в своей жизни за последние годы: серые больничные стены, скудость больничной же территории – неяркие и неинтересные краски страдания и боли.

Она была здесь… Претка, недодуша Виктора Литвина. Кружила над крестом, переливаясь, как огромный радужный шар. Но вдруг остановилась. Лука ощутила ее пристальный «взгляд», и выдержать его было едва ли не так же сложно, как голос призрака Альберран. Претка ждала. И знала, что ожидание подходит к концу.

Лука нерешительно оглянулась на спутников. Яр, обойдя ее, подошел к могиле, ботинком смахнул снег, потыкал лопатой в мерзлую землю. Хмыкнул, снял и повесил на крест куртку, оставшись в одной футболке. Его мышцы взбугрились, когда он вонзил полотно лопаты на всю длину. Мерзлота поддавалась неохотно, но поддавалась…

Алуся смотрела на брата широко раскрытыми глазами, в которых отражались линия леса, будто выстриженная маникюрными ножницами, и небо над ним. Смотрела, но не видела. Лука поняла, что она знает о тоскующей душе, чувствует ее присутствие. Нет, Алуся Бабошкина не была ни Видящей, ни медиумом. Она просто слишком долго жила на грани, отделяющей жизнь от смерти.

– Готово, – сказал Яр, разгибаясь и бросая последнюю лопату земли на небольшой холмик, резко чернеющий среди снега. – Сама это сделаешь?

– Сама, – твердо сказала Лука.

Все это время в сердце сидела змеей, свившей гнездо, боль от потери Вольдемара. Но как бы больно ни было – следовало довершить начатое.

Она опустилась на колени на краю выкопанной Яром длинной ямы и на миг прижала к себе тело кота. Сглотнула слезы, напоследок погладила жесткий бок, аккуратно уложила Вольдемара в могилу, на истлевшие доски гроба, проглядывающие на дне. И так и стояла на коленях, пока Яр забрасывал яму землей, а сверху накидывал снег, чтобы придать могиле первоначальный вид.

– Ну вот, – сказал он, втыкая лопату рядом и заботливо поднимая Луку на ноги, – мы сделали что могли. Покойся с миром, Виктор Литвин! Ты погиб как герой, спасая свою семью от монстра в человечьем обличье!

– Покойся с миром! – прошептала Лука, отворачиваясь и утыкаясь Гаранину в грудь.

И Алуся повторила за ней эхом:

– Покойся…

Ничего не произошло. Не воссиял крест на могиле, и не стало светлее небо над головой. Не закричали птицы, а редкие машины по-прежнему сердито фыркали, проносясь по шоссе за домами. Все так же чернели из-под снега стены разрушенного пожаром дома… Но Лука ощутила тепло, окутавшее ее. Восхитительное ощущение гармонии и… печали. Виктор Литвин прощался с ней, чтобы отправиться в путешествие, из которого не возвращаются.

На обратном пути никто не разговаривал, однако молчание не разделяло сидящих в машине. Оно было общим. Лука баюкала ощущение причастности к другим людям и думала о том, что ей хочется плакать. Навзрыд. Ведь вместе с Вольдемаром из ее жизни ушло что-то очень важное, а что – она так и не успела понять!

Старый дом был тих и пуст.

– А где Михал Кондратьич? – разочарованно спросила Лука, переступив порог и нарушая молчание.

– В Саратове, – улыбнулся Яр, садясь на корточки у печи и занявшись розжигом. – К тетке с подарками поехал – Новый год скоро!

– Новый год? – изумилась Лука.

Надо же, за всеми этими событиями как-то упустила из виду, что декабрь уже кончается!

– А елку будем наряжать? – уточнила Алуся, выпутываясь из своих ста одежек.

Гаранин нерешительно ответил:

– Попробуем.

И Лука поняла, что он не делал этого все те годы, которые Алуся провела в больнице.

– Даже пробовать не будем, нарядим – и дело с концом! – заявила она и вдруг увидела на крючке в коридоре свою старую куртку: она была тщательно отчищена от крови и гари и выглядела почти как новая!

– Ух ты! – воскликнула она. – А я-то думала, что ее только на помойку теперь!

– Михал Кондратьич постарался. – Яр полез в холодильник. – Что будем есть?

Девушка, радуясь непонятно чему, надела куртку и привычно сунула руки в карманы. Нет, не зря тогда потратила приличную часть зарплаты на эту вещь!

– Так что есть будем? – повторил Гаранин и обернулся на тишину.

Девушка с безумными глазами держала на ладони… небольшой мешочек из пупырчатой рыже-зеленой кожи.

Яр оказался рядом в один прыжок. Развязал ремешок, и ему на ладонь выпала… стрекоза с глазами из наборных самоцветов.

– Я… – севшим голосом сказала Лука, но горячая ладонь накрыла ее губы.

– Молчи! Я знаю, что ее у тебя не было!

Гаранин осторожно вернул брошь в мешочек и потянулся за своей курткой. Луке не было нужды спрашивать, куда он едет, она знала и так. Развернулась и направилась к холодильнику – ужин надо приготовить к его возвращению! В голове звучали слова Беловольской: «Вещи такой силы от начала времен свою волю имеют, и не нам, людям, ее оспаривать!»

Другого объяснения произошедшему не было. Стрекоза, дарующая вечную жизнь, не желала оказаться в руках у человека с мертвой душой.

Покойника при жизни.

* * *

Ночью приснилось, что она опять в больнице. Бежит по бесконечным коридорам, а вздохнуть невозможно – на груди лежит стальная плита, а над ухом назойливо зудит кардиомонитор, следующий за ней по пятам. Лука судорожно вздохнула и проснулась. «Стальная плита», лежащая на груди, оказалась сиамским котенком размером с два кулачка. Котенок пытался грызть ее пальцы и оглушительно вопил. В голосе явственно звучала наглость.

Гаранин в одних тренировочных штанах лежал рядом и стоически терпел кошачьи трели.

– Что это? – прошептала Лука, беря шерстяной кусачий клубочек на ладонь, а другой рукой принимаясь чесать его за ухом.

– Пробегал мимо станции, увидел старушку какую-то… Просто так отдала, – пояснил Яр и поморщился: – Давай уже вставай и накорми его. И меня заодно!

– Не наглей, ведьмак, а то заколдую, – улыбнулась Лука, задумчиво поглаживая шелковистую шерстку.

Удивительные старушки, однако, пристраивают породистых котят у железнодорожной станции в шесть утра!

Зверек под ее лаской затих и прикрыл глаза – такие же неизбывно голубые, как у Вольдемара. За его спиной едва угадывались смешные «металлические» крылышки.

– Не зли меня, ведьма, а то зацелую, – со смехом ответил Гаранин, запуская жадные руки под одеяло.

На втором этаже послышалась возня.

Хохоча, Лука выбралась из постели:

– Отстань, Гаранин, Алуся проснулась!

– Никакой личной жизни теперь, – проворчал Яр, поднимаясь и идя за ней на кухню.

И вдруг насторожился – за забором взревел и замолк мотор припарковавшегося авто.

– Это еще кто? – удивилась Лука, спешно натягивая джинсы, рубашку и пряча котенка за пазуху.

Яр смотрел на дверь с очень странным выражением лица. Похоже, он знал, кто нарочито громко хлопает калиткой и идет по протоптанной в снегу тропинке к дому – широким, тяжелым шагом.

В дверь деликатно постучали. Толкнули створку.

На пороге стоял Борис Сергеевич Гаранин, держащий в одной руке пакеты из супермаркета, а в другой – старую картонную коробку, для крепости перевязанную бечевкой.

– Э-э… Доброе утро! – поздоровался Яр и умолк. Кажется, остальные слова он позабыл.

Борис тоже молчал.

– Здравствуйте, Борис Сергеевич! – взяла дело в свои руки Лука. Обняла спустившуюся сверху и прижавшуюся к ней Алусю в махровом халате. – А мы как раз завтракать собрались! Вам уже все можно есть?

Гаранин-старший моргнул и поинтересовался:

– Что значит – все?

– Ну… вы же после операции!

– Ах, это… – облегченно вздохнул он. – Ерунда! Мы быстро восстанавливаемся! Главное – выжить, остальное – дело наживное!

– А я вас, кажется, видела! – сообщила Алуся. – Давно! А что у вас в коробке?

– Это? – Борис осторожно поставил на пол между собой и девочкой коробку, будто в ней была бомба. – Это я случайно нашел на чердаке… Игрушки новогодние… Марина… твоя мама когда-то покупала! Подумал – скоро Новый год, вдруг пригодятся.

Яр молчал.

Гаранин-старший потоптался на месте, поставил рядом с коробкой пакеты с продуктами и повернулся к двери.

– Ну… Я, наверное, пойду!

Лука ничего не успела сказать, ее опередила Алуся. Шагнула вперед, подняла коробку.

– Подождите… Вас ведь Борис зовут? Это вы маме сервант сделали? Вы Яра папа, да? А правда мама эти игрушки покупала? А вы знаете, какую мы елку нарядим?

Лука, одной рукой прижимая к себе затихшего котенка, подняла тяжеленные пакеты и сунула их Яру. За плечо развернула его в сторону кухни:

– Топай давай! Завтрак будем вместе готовить, даже не думай отлынивать! И, между прочим, ты так и не рассказал мне, как вы завалили ту тварь! Как ее… умкову!

Яр кинул взгляд через плечо на Бориса Сергеевича, которого Алуся крепко держала за полу пальто одной рукой (другой держала коробку), и, пожав плечами, ответил:

– Это наша с отцом работа – заваливать тварей. Да и котел там газовый был… Пригодился.

* * *

Лука сидела в кресле гостевой комнаты Прядиловых и, почесывая пузо развалившемуся у ее ног Семен Семенычу, разглядывала незнакомку, стоящую у окна к ней спиной. На оконном стекле уже были наклеены новогодние картинки: Дед Мороз в санях, несколько снежинок и улыбающаяся елка.

Невысокая худая женщина с коротко стриженными черными волосами совсем не походила ни на Эмму Висенте, ни на старинную фотографию милой и кудрявой дамы, виденную Лукой на столе в кабинете. И звали ее по-другому – Анной. Однако фамилия была та же. Этьенна Вильевна представила женщину Луке как старшую сестру Эммы, жившую за рубежом и приехавшую, чтобы вступить в права наследования имущества и бизнеса, оставшихся после младшей сестры.

Анна Висенте обернулась и посмотрела на Луку взглядом карих глаз, от которых хотелось спрятаться куда-нибудь… в бункер. На лацкане ее черного бархатного пиджака переливалась маленькой радугой брошь. Она поправила ее – и в жесте тонкой руки Лука ощутила сильнейшую нервозность.

– Мы познакомились случайно, в Ницце, – вдруг заговорила Анна. – Он рисовал, а я просто гуляла по набережной. Меня переполнял собственный Дар, казалось, могу изменить к лучшему весь мир! Он окликнул: «Девушка, вы знаете, что просто светитесь от счастья? Могу я вас нарисовать?» Окликнул по-итальянски, но с акцентом, в котором я безошибочно узнала родной. И ответила ему по-русски: «А вы умеете рисовать счастье?» Он улыбнулся… У него уже в молодости были такие морщинки, знаешь, вокруг уголков глаз и губ. Когда видишь их, понимаешь, что человек добр и улыбчив, и самой хочется улыбаться… «Я умею ловить свет, – серьезно ответил он, – попробую поймать и свое счастье!» С того дня мы почти не расставались… с твоим отцом.

Лука перестала гладить мопса. Тот недовольно захрюкал и засучил лапами, пытаясь достать ее руку.

– Провидение идет своими путями, – помолчав, продолжила Анна, – не случись тогда, двадцать лет назад, подмены, не будь я убеждена, что ты умерла, – ты оказалась бы под ударом, как и я, и кто знает, на что пошел бы Богдан Выдра, стремясь овладеть брошью с запаянным в ней лепестком Вселенского цветка! Не погибни я от его рук, не стань привидением, тем, кому ведомо и прошлое, и будущее, – так бы и не узнала о том, что ты жива. Лиза… Лизонька…

Ее голос прервался. Она схватилась за горло, словно произнесенное имя было накинутой на него удавкой.

Лука смотрела на эту красивую немолодую женщину и понимала, что совсем не знает ее. И что если сказанное ею правда – Виктор Литвин, чья часть души была заключена в коте Вольдемаре, был ее отцом, отдавшим свою жизнь за спасение семьи. Отцом, которого она не знала человеком, но узнала призраком. А сейчас судьба давала ей шанс вернуть родного человека! Уже второй шанс!

– Лиза, подойди… – шепотом попросила Анна.

Лука встала и пошла к ней. С прямой спиной, как к доске в школе, когда не знаешь, что отвечать, но держишь лицо. И вдруг бросилась… Обняла и, глотая сердитые слезы, сказала:

– Меня зовут Лука.

Гаранин ждал ее в припаркованной на улице машине. Когда Лука села в салон, произнес, словно не заметив заплаканного лица, взбудораженно расширенных зрачков:

– Вольдемар прогрыз шланг в душевой. Придется сейчас ехать на рынок, покупать.

– Поедем, – тихо согласилась Лука.

Никак не могла отойти от встречи с Анной… с мамой. Как ни старалась держаться, утешая ее, расплакалась сама. Так они и ревели у украшенного новогоднего окна, а за ним мир продолжал жить своей безумной-безумной-безумной жизнью.

Яр завел мотор, тронул машину с места и добавил:

– Новый год будем справлять не дома…

– Да? – вяло заинтересовалась Лука. – А где?

– У твоих.

Глаза еще щипало от слез, Лука щурилась, отчего заснеженный город казался расплывающимся, нереальным, выступившим из сна, даже несмотря на яркие огни иллюминации. Где-то в другой жизни остались универ, работа в клубе, обыденные дни и одинокие ночи. Что-то оттуда вернется, что-то изменилось навсегда…

Она с трудом отвлеклась от завораживающего зрелища и посмотрела на Гаранина:

– Как ты сказал?

– Я созвонился с твоим братом, чтобы пригласить в гости, – пояснил Яр, глядя на дорогу, – а он почему-то ужасно мне обрадовался и сам пригласил на Новый год. Сказал, что мама очень хочет тебя видеть.

– Но позвонить мне не хочет? – уточнила Лука, даже не возмущаясь самоуправством своего парня.

Вот ведь Валентина Игоревна! Упрямая, как… Нет, не Валентина Игоревна – мама! И теперь мам у Луки будет две!

Гаранин улыбнулся.

– Родная, у меня отец такой же – никогда не признается в собственных ошибках, но исправить попытается! Так что я тебя понимаю… – И добавил без всякого перехода: – Так что, покупаем?

– Шланг? Ага.

– Не шланг. Платья. Тебе и Алуське.

Лука положила руку ему на обросший затылок, потрепала.

– Гаранин, ты знаешь, что ты мой принц? Принц на побитом «бумере»!

Яр улыбнулся той нежной и немного растерянной улыбкой, которую Лука так любила у него. И сказал негромко:

– А ты знаешь, что я тебя люблю? И делай с этим что хочешь!