Читать книгу "История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 2"

Поскольку Мюрат не писал 22-го и 23-го, будучи занят вступлением в Мадрид, Наполеон 28-го и 29-го оставался без новостей. Он весьма беспокоился о том, что могло случиться в Испании, и в таком состоянии крайней обеспокоенности был какое-то время склонен видеть вещи в самом неблагоприятном свете. Неожиданное прибытие благоразумного и хорошо осведомленного очевидца, убежденно и бескорыстно противоречившего небескорыстным донесениям военных, произвело в Наполеоне внезапную, но, к несчастью, кратковременную перемену, ибо продлилась она не более суток. Он тотчас написал Мюрату, что опять посылает Турнона в Испанию с новыми приказами, так как, кажется, действует слишком быстро и слишком торопится в Мадрид; что слишком поспешно выдвинул генерала Дюпона по ту сторону Гвадаррамы; что не нужно было оголять Сеговию и Вальядолид при известии о возвращении войск генерала Таранко в Старую Кастилию; что следует остерегаться вмешательства в дела испанцев и вступать в столкновения с ними, ибо всякая война с ними будет губительной; что нельзя считать испанцев безобидными только потому, что они безоружны; что помимо природной свирепости они обладают всей энергией нового народа, не изнуренного политическими страстями; что испанская армия, хоть и малочисленная и неспособная сопротивляться даже самому слабому французскому войску, рассеется по всем провинциям, чтобы служить в них ядром вечного мятежа; что священники, монахи и знать, хорошо понимая, что французы идут для реформирования старого общественного строя Испании, употребят всё свое влияние, чтобы возбудить против них фанатичный народ; что Англия тотчас воспользуется случаем доставить Франции новые неприятности и создать огромные трудности; что поэтому следует сохранять крайнюю сдержанность в отношении отца и сына; что сын по сути является врагом Франции, ибо в высочайшей степени разделяет все испанские предрассудки, и что его предполагаемое отвращение к политике отца (политике уступок Франции) немало значит в его популярности; что Фердинанд скоро станет открытым врагом французов, но с ним не следует рвать, ибо, при всей его посредственности, столкновение с Францией сделает его героем; что не следует торопиться с выбором между отцом и сыном и гадать о решении, которое еще только будет принято, тем более что он, Наполеон, еще сам его не знает; что Мюрата ни в коем случае не должны заподозрить в личной заинтересованности; что Наполеон позаботится о нем, лишь бы он не заботился о себе сам; что самый верный из его помощников и муж его сестры будет вознагражден за свои услуги короной Португалии.

Таковы были благоразумные советы, которые Наполеон собирался отправить Мюрату под влиянием и через посредство Турнона, когда наконец получил письмо Мюрата от 24 марта. Тот сообщал о мирном вступлении в Мадрид, об оказанном ему превосходном приеме, о желании старых государей броситься в его объятия и их готовности опротестовать отречение от 19-го числа, а также о том, как легко освободить трон, отказав в признании Фердинанду VII и оставив Испанию с уже отрекшимся и еще не признанным королем. Вновь обретя все подручные средства, в которые он на какое-то время перестал верить, Наполеон вернулся к первоначальному плану и подтвердил приказы, отправленные незадолго до прибытия Турнона с генералом Савари. Вследствие чего в новом письме от 30 марта Наполеон написал Мюрату, что одобряет всё его поведение; что он поступил правильно, войдя в Мадрид; что нужно в то же время продолжать избегать всяческих столкновений и помешать тому, чтобы причинили какое-либо зло князю Мира, даже отослать его в Байонну, если возможно; тщательно защищать старых монархов, заставить их перебраться из Аранхуэса в Эскориал, где они будут рядом с французской армией; не признавать Фердинанда VII и дожидаться прибытия французского двора в Байонну, куда он собирается незамедлительно переместиться.

Наполеон тотчас отправил Турнона, не отдав ему своего столь прозорливого письма, но с поручением продолжать за всем наблюдать и подготовить ему жилье в Мадриде. Сам Наполеон 2 апреля отбыл в Бордо, где хотел провести несколько дней, дождаться новых писем от Мюрата и дать время добраться до Байонны всем тем, кого должны были, волей или неволей, туда привезти. В Париже, для бесед с представителями европейской дипломатии, которых потребуется ободрять или сдерживать после прибытия каждого курьера из Мадрида, он оставил Талейрана, взяв с собой послушного и верного Шампаньи, от которого не ждал серьезных возражений. Готовясь к долгому пребыванию на границе с Испанией и приему многих государей, Наполеон приказал Жозефине присоединиться к нему в ближайшие дни и 4 апреля, горя нетерпением узнать новости от Мюрата, прибыл в Бордо.

События в Мадриде, замедлившись на то время, пока Мюрат ожидал приказов из Парижа, а Фердинанд VII – каноника Эскоикиса и герцога Инфантадо, вскоре вновь пошли своим ходом. Мюрат пришел в восторг, получив письмо от 30 марта, и с еще бльшим усердием последовал изобретенному им самим плану действий, недостойному его честности. Савари привез ему тайные волеизъявления Наполеона, пребывавшие в столь печальной гармонии с его собственными желаниями, и колебаниям не оставалось места. Не признавать Фердинанда VII, убедить его отправиться навстречу Наполеону, в случае сопротивления обнародовать протест Карла IV и объявить последнего единственным королем Испании, а принца Астурийского – мятежным сыном и узурпатором, вырвать князя Мира из рук его палачей – из человеколюбия и из расчета, ибо ему предстояло стать полезным орудием в данных обстоятельствах, – такой план подсказывали Мюрату события и излагал Наполеон, который в ту минуту направлялся к Байонне.

Мюрат и Савари договорились о том, как наилучшим образом расставить сети. У них под рукой имелся удобный помощник – господин Богарне, тем более удобный, что в своем слепом доверии он был убежден, что для Фердинанда VII нет ничего лучше, чем мчаться навстречу Наполеону, броситься в его объятия или к его ногам и добиться признания нового титула и руки французской принцессы. Богарне ежедневно рекомендовал такое поведение Фердинанду, и тот, горя нетерпением получить от Наполеона право на власть, но не решаясь принимать решения в отсутствие своих фаворитов, обещал последовать советам французского посла, как только в Мадрид прибудут лица, облеченные его доверием.

Наконец, когда прибыл герцог Инфантадо, Фердинанд VII сделал его главой Совета Кастилии и командующим военным домом. Он имел также удовольствие вновь обнять своего наставника, которого недостойно предал во время процесса Эскориала, но которого любил и которому привык открывать свое сердце, открывавшееся весьма немногим. Он хотел осыпать каноника почестями и сделать великим инквизитором, от чего Эскоикис с напускным бескорыстием отказался, пожелав оставаться лишь наставником своего королевского воспитанника, но в качестве такового мечтая править Испанией и Индиями. Он согласился только на титул государственного советника и ленту Карла III, будто желая доставить своему королю удовольствие чем-нибудь его одарить.

Вместе с герцогом Инфантадо и каноником Эскоикисом королю предстояло решить важнейшие вопросы, от которых зависела его участь и судьба монархии. Все вопросы сводились к одному: ехать ли навстречу Наполеону, чтобы обрести его милость, признание нового титула и руку французской принцессы, или же гордо дожидаться его в Мадриде, в окружении верного и воодушевленного народа? Но еще прежде решения этого важного вопроса навстречу французам послали графа Фернана Нуньеса, герцога Мединасели и герцога Фриаса, а затем отправили инфанта дона Карла. После воздания Наполеону этих первых почестей, оставалось узнать, на какие уступки придется пойти, чтобы обеспечить себе благоволение французского императора в том случае, если он будет притязать на роль третейского судьи между отцом и сыном. Этот трудный предмет обсуждался в течение нескольких дней.

Прежде всего, нужно было понять, что замышлял Наполеон в отношении Испании, когда присоединил к 30 тысячам человек, посланным в Лиссабон, новую армию, численность которой оценивали не менее чем в 80 тысяч и движение которой от Байонны и Перпиньяна через Кастилию и Каталонию указывало совсем на иную цель, нежели Португалия. Однако советники Фердинанда – как вновь назначенные, так и те, что остались со времен князя Мира, – не были посвящены в тайну дипломатических отношений с Францией. Министр иностранных дел Севальос ничего не знал о предмете переговоров, ведущихся в Париже господином Искуэрдо. О нем знали только князь Мира и королева, а король знал только то, о чем ему соблаговолили сообщить. К тому же сами переговоры, как проницательно утверждал Искуэрдо, были, возможно, лишь отвлекающим маневром, имевшим целью скрыть истинные намерения Наполеона.

Таким образом, советники Фердинанда, как новые, так и старые, не знали того, что знал князь Мира, а сам князь Мира не знал того, что Искуэрдо скорее разгадал, нежели узнал наверняка. Пока шло обсуждение, в Мадрид прибыла от Искуэрдо депеша, адресованная князю Мира и написанная в Париже 24 марта, до того как агенту стало известно о революции в Аранхуэсе. Искуэрдо сообщал подробности переговоров между кабинетами Мадрида и Парижа, из которых следовало, что Наполеон требовал договора о вечном союзе между двумя государствами, открытия для французов испанских колоний и обмена Португалии на провинции, расположенные на реке Эбро, у подножия Пиренеев, такие как Наварра, Арагон и Каталония (чтобы облегчить проход войск, предназначенных для охраны Португалии). На таких условиях, писал Искуэрдо, император Наполеон пожалует королю Испании титул императора Америк, признает Фердинанда VII наследником испанской короны и даст ему в жены французскую принцессу. Искуэрдо писал, что горячо оспаривал эти условия, особенно оставление провинций Эбро, но безуспешно. Он не добавлял, ибо говорил об этом непосредственно во время своего краткого пребывания в Мадриде, что Наполеон, по его мнению, хочет совсем другого и стремится завладеть самой короной Испании.

Прочитав депешу, им не предназначенную, советники Фердинанда сочли себя полностью посвященными в тайну политики Наполеона. Они простосердечно предположили, что правительства Франции и Испании договариваются по вопросам, упомянутым в депеше, и что Наполеон ничуть не помышляет завладевать испанской короной. По их мнению, речь шла лишь об обмене нескольких провинций на Португалию, открытии испанских колоний французам и согласии на альянс, который уже существовал де-факто и де-юре и который полностью соответствовал подлинным интересам обеих стран. Единственным щекотливым пунктом было принесение в жертву провинций Эбро. Но от необходимости отдавать провинции можно избавиться, установив сервитут[13]13
  Здесь: право в установленных пределах пользоваться чужой собственностью. – Прим. ред.


[Закрыть] для военной дороги и потерпеть таким образом прохождение французских войск, стесняющее, но временное; ибо как только Наполеон начнет новую войну на севере (что не замедлит произойти), ему придется уйти из Португалии, и Испания освободится от присутствия его войск.

Так была истолкована депеша Искуэрдо. Советники Фердинанда полагали, что в обмен на такие жертвы, разумеется, будет получено признание титула нового короля. Последнее соображение более всего влияло на несведущих советников и их несведущего господина и заставляло смолкнуть все остальные. Между тем некоторые симптомы внушали им тревогу на этот счет. Оказанные королю и королеве почести, готовность Мюрата защитить чету с помощью французской кавалерии, заявление о том, что он не потерпит никакого насилия против князя Мира, некоторые речи, долетевшие из Аранхуэса, где старый двор хвалился покровительством своего могущественного друга Наполеона, – все эти признаки заставляли Фердинанда и его маленький двор опасаться внезапного вмешательства Франции в пользу Карла IV. Хотя Богарне и внушал им надежду на благосклонность Наполеона, не обещая ее, они уже несколько дней выслушивали от посла лишь туманные обещания и совет броситься в объятия Наполеона, чтобы снискать себе его благосклонность, которая, получается, еще не обретена, коль скоро нужно ехать добывать ее в такую даль. Мюрат, по положению своему куда более близкий к императору, обнадеживал еще менее, выказывая расположение только к старым государям, а молодому королю жалуя только титул принца Астурийского. Другие речи, долетавшие из Аранхуэса, внушали опасение, как бы старым государям не пришло в голову самим поехать к Наполеону, чтобы на свой лад описать революцию в Аранхуэсе, добиться его благоволения и получить восстановление прав. Опасались, как бы власть не вернулась к Карлу IV и если не к князю Мира, то по крайней мере к королеве, которая вновь поставит Фердинанда в прискорбное положение угнетенного сына, а герцога Инфантадо и каноника Эскоикиса сошлет и отомстит таким образом за несколько дней своего унижения и за низложение фаворита.

Последний довод, более чем какой-либо иной, побуждал Фердинанда VII и его легковерных советников выехать навстречу Наполеону: ими овладело опасение, что Карл IV сам отправится к Наполеону защищать свое дело и, возможно, его выиграет. Они предпочли бы видеть на троне Испании Наполеона, нежели допустить возвращение к власти королевы. Подобные чувства владели и старыми государями и в итоге позволили, к несчастью Испании и Франции, скипетру Филиппа V попасть в руки семьи Бонапарт.

Как только возник этот страх, вопрос о поездке навстречу Наполеону был решен, а продолжавшееся его обсуждение свидетельствовало лишь о колебаниях слабых людей, которые не умеют даже решительно хотеть того, чего желают. Впрочем, покончить с колебаниями помогали и принц Мюрат, и генерал Савари. Мюрат ежедневно прибегал к услугам посла Богарне, чтобы напомнить Фердинанду свой совет отправиться в путь, и беседовал с каноником Эскоикисом. Обещать ему признание Фердинанда VII Мюрат поостерегся, но несколько раз повторил, что Наполеон питает абсолютно дружеские намерения и не собирается вмешиваться во внутренние дела Испании, что французские войска находились у ворот Мадрида в минуту революции по чистой случайности, но поскольку Европа может переложить ответственность за революцию на Императора Французов, последний должен убедиться, прежде чем признать нового короля, что в Аранхуэсе всё произошло законно, а лучше самого Фердинанда никто не сумеет осведомить его на этот счет. Так Мюрат провел бедного каноника, который обольщался тем, что провел Мюрата сам, и вышел от него убежденный, что поездка неминуемо приведет к признанию принца Астурийского королем Испании.

Стало известно, что в Мадрид прибыл генерал Савари, и хотя его положение было куда более низким, чем положение Мюрата, генерала считали более посвященным в подлинные замыслы Наполеона. Поэтому каноник Эскоикис и герцог Инфантадо захотели побеседовать с ним, сначала сами, а затем в присутствии Фердинанда VII. Услышав из его уст слова еще более недвусмысленные, чем слова Мюрата, ибо Савари не считал необходимым скрытничать, они представили его принцу Астурийскому. Тот расспросил генерала Савари о возможной пользе поездки, которую ему советовали совершить, и о последствиях беседы с Наполеоном. Речь шла не о Байонне, а лишь о Бургосе или Витории, ибо император, как уверяли, должен был вот-вот прибыть, и следовало только оказать ему честь, опередить старых государей и первыми побеседовать с ним, чтобы убедительным образом объяснить непонятную революцию в Аранхуэсе. Стараясь говорить от собственного имени, генерал Савари утверждал, что когда Наполеон увидит испанского принца, услышит из его уст рассказ о последних событиях и, главное, обретет уверенность, что Франция получит в его лице верного союзника, он признает его королем Испании.

Случилось то, что и случается в беседах такого рода: генерал Савари ничего не обещал, позволив на многое надеяться, а Фердинанд VII счел, что ему обещали всё то, на что позволили надеяться.

Итак, Фердинанд решился на поездку, но вначале хотел отправиться в Аранхуэс, чтобы навестить отца, которого оставил в забвении и почти в нужде с 19 марта, не соизволив навестить ни единого раза. Он желал получить от него письмо для Наполеона, дабы связать своего старого отца в некотором роде свидетельством в свою пользу. Но Карл IV весьма дурно принял дурного сына. Королева встретила его еще хуже, и ему было отказано в свидетельстве, которым он мог бы вооружиться для подтверждения своего хорошего поведения во время событий в Аранхуэсе.

Хоть и несколько расстроенный отказом, Фердинанд тем не менее назначил отъезд на 10 апреля. В Мадриде он оставлял регентство в составе своего дяди-инфанта дона Антонио, военного министра О’Фаррила, министра финансов Азанзы и министра юстиции дона Себастьяна Пиньюэлы, а с собой брал своих ближайших советников герцога Инфантадо и каноника Эскоикиса, министра Севальоса и опытных переговорщиков Мускиса и Лабрадора. Кроме того, его сопровождали герцог Сан-Карлос и другие придворные.

Однако не так-то просто было заставить смириться с таким решением население Мадрида. Большинство, начиная догадываться о причине, приведшей французов на Иберийский полуостров, зловещим образом истолковывали отказ признать Фердинанда VII и считали из ряда вон выходящей ошибкой ехать навстречу Наполеону, ибо это значило добровольно предаться в его могущественные руки. При этом известии в Мадриде поднялось невыразимое волнение и начался бы бунт, если бы Фердинанд не успокоил народ прокламацией, заявив, что Наполеон сам едет в Мадрид, чтобы завязать узы нового альянса и упрочить счастье испанцев, и что невозможно не выехать навстречу столь знаменитому и столь великому гостю.

Прокламация предупредила волнения, но не вполне рассеяла подозрения, внушенные народу здравомыслием.

Фердинанд отбыл 10 апреля, окруженный протестующими преданными сторонниками и огромной толпой обычных людей, которая лениво его приветствовала. У некоторой части населения можно было заметить и своего рода пренебрежительное сочувствие к наивной доверчивости молодого короля.

С Мюратом было условлено, что генерал Савари, во избежание перемены решения со стороны Фердинанда, поедет вместе с ним, чтобы заманить принца и его сторонников из Бургоса в Виторию, а из Витории в Байонну. Кроме того, было решено требовать освобождения князя Мира только после пересечения Фердинандом границы, а до тех пор воздерживаться как от этого демарша, так и от любого другого, способного внушить подозрения.

Через генералов Савари и Релье, одного за другим отправленных в Мадрид, Наполеон объявил Мюрату о решении завладеть особой Фердинанда VII, вернуть на некоторое время Карла IV, а затем заставить его уступить ему корону. Он даже предписал Мюрату, на случай если не удастся убедить Фердинанда уехать, обнародовать протест Карла IV и заявить, что единственный король – он, а Фердинанд VII – мятежный сын. Но сговорчивость Фердинанда VII в отношении поездки избавляла от необходимости прибегать к этому насильственному средству и возвращать скипетр в руки Карла IV.

Предвидения Мюрата не замедлили исполниться. Едва стало известно об отъезде Фердинанда VII, как старые государи также захотели отправиться в путешествие. С 17 марта они не могли успокоиться ни на минуту. Испания стала им отвратительна, они беспрестанно говорили о том, чтобы ее оставить и поселиться пусть даже на простой ферме во Франции, в стране, которую их могущественный друг Наполеон сделал столь спокойной, мирной и безопасной. Но супруги заговорили совсем по-другому, когда узнали, что Фердинанд VII собирается договариваться с Наполеоном. Хотя у них не было ни большой надежды, ни большого желания вновь завладеть скипетром, им досаждала мысль, что Фердинанд выиграет дело у вершителя их судеб; что, став признанным королем, укрепившись признанием Франции, он станет господином – их и несчастного Годоя – и сможет решать их участь. Вне себя от таких мыслей, король и королева горячо возжелали лично изложить всемогущему государю, который приближался к Пиренеям, свое дело против бесчеловечного сына. Так, несчастные Бурбоны наперегонки спешили предать себя грозному завоевателю, который притягивал их подобно тому, как змея притягивает птиц, попадающих под власть непреодолимого и таинственного влечения.

Их пожелания были тотчас переданы Мюрату, который встретил их с несказанной радостью. Если бы он повиновался своему первому движению, то немедленно усадил бы в кареты и старый двор, чтобы тут же отправить его вслед за новым двором. Но он боялся возбудить слишком много подозрений, отправив в путешествие всех членов семьи одновременно, навести Фердинанда и его советников на размышления, которые отвратят их, быть может, от поездки, и главное, не хотел принимать подобное решение без согласия императора. Поэтому Мюрат ограничился тем, что незамедлительно сообщил Наполеону эту важную новость, не сомневаясь в его ответе и с удовольствием наблюдая, как все государи, имевшие право на корону Испании, сами стремятся к пропасти, зияющей в Байонне. Он лелеял безумные надежды и убеждал себя, что в Испании всё станет возможно, если к силе добавить немного хитрости.

В это время Фердинанд VII и его двор с медлительностью, обыкновенной для ленивых вырождающихся испанских государей, направлялись к Бургосу. Прибыв в Бургос, они ощутили удивление, которое начало порождать в них сожаления. Генерал Савари им непрестанно твердил, что нужно лишь выехать навстречу Наполеону, что его найдут на дороге в Старой Кастилии, быть может, уже в Бургосе. Пламенное желание увидеть его первыми, опередить старых государей до того лишило Фердинанда и его сторонников проницательности, что они не заметили грубой ловушки. Но когда они приблизились к Пиренеям и оказались в окружении французских войск, их охватил своего рода трепет и они уже почти были готовы остановиться, тем более что никто здесь не слышал о скором прибытии Наполеона. (Он находился в Бордо.) Савари, который не покидал их, тотчас вмешался, укрепил их пошатнувшееся доверие, заверил, что они скоро встретят Наполеона и что чем ближе они к нему продвинутся, тем больше расположат к себе. Решено было ехать в Виторию, куда прибыли к вечеру 13 апреля.

В Витории сомнения Фердинанда VII переросли в бесповоротное сопротивление: он не желал продолжать путешествие. С одной стороны, он узнал, что Наполеон, даже не думая пересекать испанскую границу, находится еще в Бордо, и испанская мнительность почувствовала себя оскорбленной, оттого что так далеко зашла навстречу гостю, который совсем не спешил. С другой стороны, рядом с Францией, где все догадывались о намерениях Наполеона, где в давно сосредоточенных французских войсках без всякой сдержанности говорили о предполагаемой цели их миссии, трудно было продолжать строить иллюзии. В самом деле, в Байонне и окрестностях все болтали о том, что Наполеон собирается завершить свою политическую систему и просто-напросто заменить семью Бурбонов на испанском троне семьей Бонапарта. Из французских баскских провинций эти речи перешли в баскские провинции Испании и произвели на Фердинанда VII и каноника Эскоикиса такое впечатление, что они тотчас решили остановиться в Витории, сославшись на тонкости этикета, которые и в самом деле имели определенный вес: ехать навстречу Наполеону через испанскую границу значило утратить достоинство. Генерал Савари, в котором воинская горячность брала порой верх над осторожностью, внезапно переменился, увидев, что его уже не слушают: из любезного и вкрадчивого он стал вдруг надменным и жестким, вскочил на коня и заявил своим спутникам, что они могут поступать как хотят, но он сам возвращается в Байонну, чтобы присоединиться там к Наполеону, а им, вероятно, придется раскаяться в перемене решения. Савари оставил Фердинанда испуганным, но всё еще упорно не желающим ехать дальше.

Приехав в Байонну 14 апреля, Савари на несколько часов опередив императора, который прибыл к вечеру. Наполеон останавливался на несколько дней в Бордо, чтобы дать время испанским государям приблизиться к границе и не ехать им навстречу, что ему пришлось бы сделать, если бы он находился в Байонне. Прибыв в Байонну, император с великим удовлетворением узнал обо всем, что было сделано в Мадриде для исполнения его замыслов, и принял меры для их окончательного осуществления.

Он решил отправить генерала Савари обратно в Виторию с ответом на письмо Фердинанда, составленным в таких выражениях, которые заманивали принца в Байонну, не содержа при этом никаких официальных обязательств. В этом ответе Наполеон писал, что бумаги отца должны были убедить Фердинанда в императорском благоволении (намек на советы Карлу IV проявить снисхождение во время процесса Эскориала); что тем самым его личное расположение не может быть поставлено под сомнение; что, направляя французские войска к пунктам европейского побережья, наиболее подходящим для содействия его замыслам против Англии, он намеревался прибыть в Мадрид, чтобы по пути побудить своего августейшего друга Карла IV к кое-каким необходимым реформам, а именно к отсылке князя Мира; что среди этих планов он был застигнут событиями в Аранхуэсе;

что он ничуть не подразумевает сделаться их судией, но поскольку на местах оказались его войска, он не хочет в глазах Европы показаться зачинщиком или сообщником революции, которая опрокинула трон его союзника и друга; что он не притязает на какое-либо вмешательство во внутренние дела Испании, но если ему будет доказано, что отречение Карла IV было добровольным, он не станет препятствовать признанию его, принца Астурийского, законным государем Испании; что с этой целью он желает с ним побеседовать час-другой, и что, наконец, при сдержанности Франции в последний месяц, не следует опасаться найти в Императоре Французов неблагоприятно настроенного судию. В конце письма Наполеон выказал расположение и к идее брака, в том случае если разъяснения, которые он получит в Байонне, удовлетворят его.

Это письмо, являя собой искусную смесь снисходительности, высокомерия и рассудительности, было бы превосходным образчиком красноречия, если бы не скрывало коварства. Генерал Савари должен был доставить его в Виторию с необходимыми разъяснениями, при нужде добавив вводящие в заблуждение слова, на которые он был щедр и которые, прозвучав из его уст, могли заставить Фердинанда решиться, ни к чему при этом не обязав Наполеона. Но оставалась вероятность, что Фердинанд VII и его советники сумеют избежать всех ловушек. Наполеон не собирался останавливаться на полпути и решил в таком случае прибегнуть к силе. Помимо наблюдательной дивизии Западных Пиренеев, он переправил в Испанию временный пехотный резерв Вердье, временную кавалерийскую дивизию Ласcаля и новые подразделения Императорской гвардии. Объединенные под командованием маршала Бессьера, эти войска должны были, заняв Старую Кастилию, обеспечивать тылы армии. Наполеон тотчас приказал Мюрату и Бессьеру не колебаться и по первому же слову генерала Савари арестовать принца Астурийского, одновременно обнародовав протест Карла IV и заявив, что он единственный король, а сын его не кто иной, как узурпатор, учинивший революцию в Аранхуэсе, чтобы завладеть троном. Однако если Фердинанд VII согласится перейти границу и приехать в Байонну, Наполеон склонялся к мысли не возвращать Карлу IV скипетр, который у него придется вскоре забрать, а просто-напросто направить в Байонну и старых государей, поскольку они сами выразили такое желание. Он вновь приказал Мюрату добиться освобождения князя Мира, как только Фердинанд VII перейдет границу, и отправить его в Байонну.

Отдав эти приказы и отправив Савари обратно в Ви-торию, Наполеон занялся устройством в Байонне своего дома. Помимо императрицы Жозефины, ему предстояло принять там немало иных государей и государынь. В этом краю, одном из самых притягательных в Европе, находился в одном лье от Байонны маленький замок, регулярной архитектуры, построенный, как говорят, для одной из принцесс, которых Франция и Испания отдавали ранее друг другу в жены. Наполеон тотчас решил приобрести его. Для удовлетворения этого желания не понадобились, к счастью, ни хитрость, ни насилие, каких стоила в ту минуту корона Испании. Замок с удовольствием продали за сотню тысяч франков. Наполеон расположился в нем 17 марта, освободив покои, которые он занимал в Байонне, для королевской семьи Испании, которую вскоре надеялись собрать там в полном составе. В саду встала лагерем Императорская гвардия.

Встретив генерала Савари, со всей поспешностью прибывшего в Виторию с письмом Наполеона в руках, Фердинанд VII и его советники вновь исполнились доверия к судьбе. Это письмо, вовсе не открыв им глаза, лишь ввело их в еще большее заблуждение. Они оказались чувствительны лишь к словам Наполеона о том, что ему нужно узнать подробности событий в Аранхуэсе и он надеется получить их в беседе с Фердинандом VII, а после этого без затруднений сможет признать его королем Испании. Это туманное обещание вернуло несчастным все их иллюзии. Они уверились, что получат признание на следующий же день после приезда в Байонну, и утром 19 марта решили выехать из Витории, чтобы переночевать в Ируне, отправив вперед посыльного, который возвестит об их прибытии в Байонну. Следует добавить, что войска генерала Вердье, собранные в Ви-тории, не оставили бы им свободы выбора, если бы они решили действовать иначе. Впрочем, они были настолько слепы, что ничего не заметили.

Фердинанд остановился на ночлег в городке Ируне, решив перейти французскую границу на следующий день. Утром 20-го он в самом деле пересек Бидасоа и был весьма удивлен, обнаружив, что его встречают лишь три испанских гранда, возвращающихся из поездки к Наполеону и охваченных после свидания с ним самыми тягостными предчувствиями. Но уже было не время поворачивать назад: мост через Бидасоа был перейден, оставалось только устремиться к бездне, которую Фердинанд VII и его спутники заметили лишь тогда, когда она их поглотила. Близ Байонны Фердинанд повстречал Дюрока и Бертье, посланных приветствовать его, но именовавших его лишь принцем Астурийским. В этом пока не было ничего слишком тревожного, и прежде чем начинать беспокоиться, следовало подождать еще несколько часов.

В Байонне Фердинанд нашел лишь некоторое количество вооруженных войск и немногочисленных жителей города, ибо о его прибытии никого не предупредили. Принца препроводили в резиденцию, совсем не похожую на великолепные дворцы испанских монархов, но единственную, какая нашлась в городе. Едва Фердинанд вышел из кареты, как Наполеон, прибыв верхом из своего замка Марак, нанес ему первый визит. Император Французов с величайшей сердечностью обнял испанского принца, назвав его принцем Астурийским, и покинул его несколько минут спустя под тем предлогом, что принцу необходим отдых. Час спустя принца и его свиту пригласили на обед в замок Марак. Фердинанд отправился туда к вечеру, в сопровождении своего маленького двора, и был принят с изысканной вежливостью, но и с крайней сдержанностью во всем, что касалось политики.