Читать книгу "История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 2"

Этой мерой Годой не ограничился. Он сделал своего брата испанским грандом и назначил его полковником испанской гвардии. Наконец, он набрал для самого себя гвардию из королевских карабинеров. Приняв эти меры предосторожности, он прощупал одного за другим членов Совета Кастилии, которыми хотел располагать, дабы подготовить их к перемене порядка наследования трона. Советы Кастилии и Индий умеряли абсолютную власть королей Испании, как парламенты умеряют власть королей Франции. Никакое серьезное государственное дело не решалось без учета мнения этих двух органов. Князь Мира, введя в них множество своих приверженцев, хотел быть уверенным в их содействии. Но при всей их закрепощенности члены Совета не выказали склонности согласиться на перемену порядка наследования трона. Тем не менее их продолжали тайно уговаривать, равно как и командиров полков. И тем и другим говорили, что принц Астурийский одновременно неспособен и зол и что после смерти короля небезопасно для монархии оказаться в столь неумелых и злотворных руках.

Князь Мира распространил свои интриги далеко за пределы испанского двора. Хоть он и ненавидел Францию за ее надоедливые и суровые советы, но знал, что сила за ней и что планы, с которыми он связывал свое спасение, останутся химерой без поддержки Наполеона. Потому он стремился обрести эту поддержку посредством тысячи низостей. Составив ложное представление об императорском дворе по образу и подобию испанского двора, он решил приобрести себе там сторонников и, вообразив, что Мюрат главный человек в армии и пользуется большим влиянием на Наполеона, задумал его покорить. Он завязал с ним тайную переписку, подкрепляя ее подарками, а именно посылкой великолепных лошадей. Неосторожный Мюрат, сочтя полезным, в свою очередь, завязывать отношения везде, где могли освободиться короны, поспешил не упустить возможности завести на Иберийском полуострове столь могущественного друга, как князь Мира. Португальская корона, которая должна была вскоре освободиться, занимала не последнее место в его расчетах.

Слухи о тайных интригах князя Мира с целью перемены порядка наследования трона просочились в Мадрид. Встревоженный принц Астурийский открылся своим друзьям, на которых мог, по его мнению, положиться. Главными из них были герцог де Сан-Карлос, гофмаршал дома короля, весьма честный человек; герцог дель Инфантадо, величайший испанский вельможа, пользующийся всеобщим уважением; и, наконец, каноник Эскоикис, научивший принца тому немногому, что тот знал, и в ту пору удалившийся в Толедо, где был членом архиепископского капитула. Этот просвещенный человек, весьма сведущий в литературе и несведущий в политике, нежно любящий своего ученика и любимый им, огорчился положением, до которого тот был низведен, и решился помочь ему любыми средствами. При всей своей благонамеренности он оказался чувствителен, однако, к возможной перспективе сделаться однажды другом и исповедником короля Испании.

Фердинанд тайно призвал каноника Эскоикиса в Мадрид. Когда каноник прибыл из Толедо, было решено, что у принца есть только одно средство защититься от великой опасности, ему угрожавшей, – воззвать к покровительству Наполеона и, дабы обеспечить его себе наиболее полным образом, просить его женить принца на принцессе из семьи Бонапарт. В подобном альянсе каноник Эскоикис видел два преимущества: обретение принцем всемогущего покровителя и достижение вероятной цели самого Наполеона, который был не прочь, по его мнению, связать Испанию со своей династией тесными и прочными узами. Его совет был принят Фердинандом, хоть и не пришелся ему по вкусу. Молодой принц питал в душе не лучшие испанские страсти, в частности, непримиримую ненависть к иностранцам, а особенно к Французской революции и Наполеону. Однако, доверившись канонику, он решил действовать сообразно полученному совету.

Но если князь Мира располагал средствами устанавливать с французским двором связи любого рода, то принц Астурийский, сосланный под неусыпный надзор в Эскориал, не имел никаких возможностей донести до Наполеона свои мысли и желания. Он и его окружение задумали обратиться к французскому послу Богарне.

Богарне, брат первого мужа Жозефины, заменил в 1806 году в Мадриде генерала Бернонвиля. Это был посредственный, неуклюжий и скаредный человек, совершенно не пригодный для исправляемой им должности, но всё же наделенный некоторым здравомыслием и абсолютной честностью. Со всем этим он соединял довольно смешную чванливость, внушенную ему его положением, ибо он приходился деверем своей государыне. Его заносчивость, честность и неуклюжесть никак не вязались с коварными плутнями и легкомыслием фаворита, и Богарне не питал к князю Мира ни любви, ни уважения. Он посылал Наполеону донесения сообразные тому, что чувствовал, поэтому в Мадриде его считали врагом великого адмирала и поэтому доверенные лица Фердинанда решили к нему обратиться.

Каноник Эскоикис просил представить его послу под тем предлогом, что он желал подарить ему поэму собственного сочинения о покорении Мексики. Постепенно ему удалось установить с послом Франции более тесные отношения, он полностью ему открылся и рассказал о положении принца, опасностях, ему грозивших, его стремлениях и желании получить жену из рук Наполеона. Богарне отправил в Париж таинственную депешу, в которой сообщал, что некий невинный сын, страдая от жестокого обращения отца и матери, взывает к покровительству Наполеона. Наполеон, раздраженный этой смехотворной таинственностью, приказал Богарне быть более вразумительным и ясным. Тот послушался и в тайной корреспонденции рассказал все подробности происходящего. Ему отвечали, что надобно всё выслушивать, ничего не обещать, выказывая благожелательный интерес к злоключениям принца, а на просьбу о браке отвечать, что предложение слишком туманно, чтобы приниматься всерьез, и потому не может повлечь ни согласия, ни отказа.

В июле 1807 года Фердинанд решился, наконец, передать через каноника Эскоикиса письма для посла и самого Наполеона, в которых, сетуя на свои несчастья и грозившие ему опасности, открыто просил покровительства Франции и руки одной из принцесс дома Бонапартов. Датированные 11 октября письма были отправлены лишь 20-го, когда Богарне нашел надежного курьера, и доставлены 27–28 октября, в ту самую минуту, когда до Парижа дошли и другие не менее важные известия, о которых мы сейчас расскажем.

Обратившись к Наполеону и не зная, станет ли французское вмешательство достаточно быстрым и действенным, Фердинанд пожелал принять и собственные меры предосторожности. Заручившись поддержкой друзей, он задумал совершить демарш в отношении отца, попытаться открыть ему глаза, рассказать о преступлениях князя Мира, сообщничестве королевы и если не о прелюбодеянии ее с фаворитом, то по крайней мере о ее гнусной покорности воле этого властителя королевского дома. Фердинанд собирался вручить королю записку со всеми этими откровениями, с просьбой вернуть ее после ознакомления, ибо ее обнаружение порождало угрозу его жизни. Черновик записки принадлежал руке каноника Эскоикиса. Помимо этого, на случай внезапной кончины короля, авторы плана задумали предоставить герцогу Инфантадо заранее подписанные Фердинандом полномочия, в силу которых герцог получал военное командование Мадридом и Новой Кастилией и был в состоянии, при необходимости, оказать вооруженное сопротивление князю Мира. Таковы были средства, задуманные тайным кружком принца для предупреждения подлинной или мнимой узурпации трона.

Кто-то из надзиравших за Фердинандом, то ли получив тайное признание принца, то ли нескромно заглянув в его бумаги, открыл всё королеве. Когда она узнала все подробности, Марию-Луизу охватил сильнейший гнев. Князя Мира не было в ту минуту в Эскориале, удаленном от Мадрида на двенадцать лье. Его вызвали, и он покинул свой дворец через потайную дверь, пожелав в подобных обстоятельствах не афишировать свое отсутствие в Эскориале, дабы устранить мысль, что он может быть подстрекателем готовящихся событий. Королева постаралась убедить короля, что речь идет не менее чем об обширном заговоре против его трона и жизни, что нужно действовать без промедления, не бояться огласки, ставшей даже необходимой, внезапно ворваться в покои принца и завладеть его бумагами, прежде чем он успеет их уничтожить. Слабый Карл IV, не способный сообразить, на какой путь встает в результате подобного демарша, согласился на всё, чего от него требовали, и в тот же вечер, 27 октября, день подписания договора Фонтенбло, позволил вторгнуться в жилище сына и конфисковать его бумаги.

Молодой принц, не обладавший, кроме некоторой проницательности, ни умом, ни смелостью, был потрясен и без сопротивления отдал все, что у него было. Бумаги доставили королеве, которая пожелала лично изучить их. К несчастью, среди бумаг имелись и шифр для тайной переписки, и приказ, назначавший герцога Инфантадо комендантом Новой Кастилии, с пустым местом для даты, дабы вписать ее после кончины короля. Этих последних улик королеве было довольно, чтобы вообразить самое худшее, обмануть несчастного Карла IV и обмануться самой. Она поверила, что это доказательства заговора с целью низложения ее с супругом и даже угроза их жизням. Представление этих улик бедному Карлу IV исполнило волнением и его. Он пролил слезы боли о сыне, которого еще любил, ибо был весьма удручен, обнаружив его виновность; затем возблагодарил небо, спасшее от столь великой опасности его жизнь, трон, жену и друга Мануэля. Было решено без промедления арестовать принца и его сообщников, а затем объявить министрам об открывшихся обстоятельствах и королевском решении судить виновных.

Годой был отослан в Мадрид, чтобы все думали, что он его и не покидал и непричастен к трагическим событиям в Эскориале. Король пришел к Фердинанду, потребовал у сына меч и объявил его узником в его собственных покоях. Затем были разосланы курьеры с приказами об аресте мнимых сообщников принца. Министрам и членам Совета было объявлено обо всех решениях.

После подобного скандала не было возможности скрывать печальные события, разыгравшиеся в Эскориале, от испанского народа. Королева и фаворит потребовали акта обнародования, и в стране, где таковые совершались лишь по поводу величайших событий, таких как рождение или кончина короля, объявление войны или подписание мира, всем властям был разослан королевский декрет о раскрытии заговора и аресте принца и его сообщников.

При этом дворе – где не решались ничего предпринять, не доложив прежде в Париж, где искали у Наполеона поддержки в своем несчастье, своей неспособности и своем преступлении, – невозможно было предаться столь плачевным нелепостям, не написав ему. Вследствие чего, прямо накануне обнародования упомянутого акта, несчастному Карлу IV продиктовали письмо к Наполеону, исполненное смехотворного страдания и лишенное всякого достоинства, где он сообщал о том, что сын его предал, и объявлял о своей воле переменить порядок наследования трона.

Как мы знаем, письмо от 11 октября, в котором Фердинанд просил у Наполеона покровительства и жену, тот получил лишь 28-го. А 5, 6 и 7 ноября пришли письма от посла и Карла IV, уведомлявшие о шумном скандале, потрясшем Эскориал. Теперь Наполеон был невольно принужден вмешаться в испанские дела много раньше, чем собирался и желал. С некоторых пор он думал, что опасно оставлять Бурбонов на троне, столь высоком и столь близком, что следует отказаться от мысли добиться от Испании каких-либо полезных услуг, пока она остается в руках выродившейся династии. Он не мог найти предлог, чтобы поразить рабов, простершихся у его ног и ненавидевших его, желавших его предать, уже пытавшихся однажды это сделать, а затем униженно отрекшихся от своего предательства. Однако сын, обратившийся к нему с просьбой, и отец, выдававший сына за преступника, предоставляли ему случай незамедлительно вмешаться в испанские дела. Всё еще полный тревог и сомнений в том, что он собирался предпринять, Наполеон отдал поспешные приказы, свидетельствующие о весьма перевозбужденной воле.

До сих пор предписанные им движения войск имели целью лишь Португалию. Но с этой минуты приготовления обрели размах и ускорение, уже не оставлявшие сомнений относительно их цели. Две французские армии, одна из которых уже вступила в Испанию, а другая направлялась к Байонне, насчитывали около 50 тысяч человек. В случае серьезных событий на Иберийском полуострове их было недостаточно, ибо только вторая могла быть использована в Испании. Наполеон ускорил ее движение к Байонне, приказал генералу Дюпону тотчас возглавить ее и решил собрать третью армию в 34 тысячи человек, которую назвал Корпусом наблюдения за океанским побережьем, назначив ее командующим маршала Монсея, некогда воевавшего в Испании. Корпус генерала Дюпона, или Второй корпус Жиронды, вместе с корпусом маршала Монсея, составляли 60 тысяч человек. Наконец, поскольку известия из Мадрида делались с каждым днем всё тревожнее, Наполеон приказал, как он уже делал не раз, устроить перевалочные пункты на пути из Меца, Нанси и Седана в Бордо для перевозки войск. Дабы вселить в них готовность перенести усталость, а также скрыть свою цель, он повелел сказать солдатам, что их перебрасывают на помощь их братьям в Португалии, которой угрожает высадка англичан.

Одновременно с переброской новобранцев к Испании Наполеон вывел из Германии к Рейну своих ветеранов. Страны по ту сторону Вислы были оставлены. Маршал Даву, возглавлявший первое генерал-губернаторство в Польше, на другом берегу Вислы, отошел на территорию между Вислой и Одером, заняв Торн, Варшаву и Познань и поставив кавалерию на Одере. Польша получила значительное облегчение. Маршал Сульт, возглавлявший второе генерал-губернаторство, оставил Старую Пруссию и передвинулся к прусско-шведской Померании, оставив кавалерию на острове Ногат. На правом берегу Вислы остались в Данциге гренадеры Удино. Первый корпус, перешедший под командование Виктора, остался с тяжелой кавалерией в Берлине, на берегах Эльбы. Мортье, с пятым и шестым корпусами и двумя драгунскими дивизиями, остался в Верхней и Нижней Силезии. Бернадотт, контролировавший берега Балтики после взятия Штральзунда и роспуска корпуса Брюна, занял Любек с дивизией Дюпа, Люнебург с дивизией Буде, Гамбург с испанцами, а Бремен с голландцами. Кавалерия, остававшаяся вне этих губернаторств, была отправлена в Ганновер. Баварцы, вюртембержцы, баденцы, гессенцы и итальянцы получили разрешение вернуться домой. Тяжелая осадная артиллерия, запасы одежды, башмаков, оружия, изготовленные в Польше и Германии, были отправлены в Магдебург. Двенадцать тысяч человек Императорской гвардии ускорили движение к Парижу.

Даже без поляков и саксонцев, оставшихся в Польше, баварцев, вюртембержцев, баденцев, гессенцев, итальянцев, направившихся в свои страны, но не отпущенных и готовых вернуться по первому зову, Великая армия на Севере насчитывала еще около 300 тысяч человек. В целом Наполеон располагал в то время 800 тысячами человек французских войск и не менее чем 150 тысячами союзных войск – устрашающей колоссальной силой, особенно если вспомнить, что Великая армия состояла в основном из испытанных солдат под командой опытнейших и искусных офицеров!

Придвинув старые войска к Рейну, а новые выдвинув к Пиренеям, Наполеон с жадным любопытством и нетерпением ожидал вестей из Мадрида, которые должны были, как он думал, сыпаться одна за другой ввиду такого события, как арест наследного принца короны. Не принимая никакого решения, ожидая события, наиболее сообразного его желаниям, не доверяя уму Богарне, хоть и всецело доверяя его честности, Наполеон предписал ему лишь наблюдать за всем и со всей возможной быстротой сообщать обо всем в Париж. Но события разворачивались не так стремительно, как поначалу хотелось верить.

Принц Астурийский, вовлеченный в заговор, не преступный, разумеется, вскоре доказал, что заслуживал рабства, которого хотел избежать. Запертый в одиночестве в своих покоях, терзаемый преувеличенным страхом перед жестокостью фаворита, достаточно легковерный, чтобы допускать, что фаворит и мать приказали отравить его первую жену, он вообразил, что погиб, и решил спасти свою жизнь самым трусливым из всех способов – выдачей мнимых сообщников. Сын, оказавшийся не лучше своих притеснителей, задумал пасть к ногам матери и во всем ей признаться. Правдивое признание не могло ее удовлетворить, а если бы ради угождения ей он приписал своим сообщникам предполагаемые ею преступления, это стало бы подлым предательством. Фердинанд молил мать посетить его, дабы выслушать покаянные признания и заверения в покорности. Государыня – имевшая больше ума, чем ее сын, и не желавшая примирения, вероятного следствия свидания, – послала к нему министра юстиции Кабальеро, весьма дальновидного человека, умевшего играть любую роль, но среди всех предпочитавшего ту, что могла приблизить его к победившей партии.

Фердинанд глубоко унизился перед отцовским министром и рассказал о случившемся, сведя, однако, свой рассказ к правде, в которой не было ничего преступного. Он утверждал, что хотел лишь предотвратить покушение на свои права, и добавил, что писал Наполеону и просил у него руки французской принцессы, о чем было до сих пор не известно. Самым важным в его признаниях было указание на герцогов Сан-Карлоса и Инфантадо и на каноника Эскоикиса как на подстрекателей, сбивших его с толку. Результатом его заявления был немедленный арест, совершенный с неслыханной грубостью, и заключение в Эскориал выданных им лиц. Узники с достоинством и твердостью отвечали на все задаваемые вопросы и вернули обвинение к истине, объявив, что намеревались только вывести из заблуждения Карла IV, обманутого недостойным фаворитом, избавить принца Астурийского от невыносимого притеснения и предупредить, в случае кончины короля, акт узурпации, который предвидела и которого страшилась вся Испания.

Между тем безрассудный и бессмысленный судебный процесс произвел огромное впечатление на всю Испанию. Поднялся единодушный вопль ярости и возмущения против князя Мира и королевы, которые добивались, как говорили, погибели добродетельного сына, единственной надежды нации. Существа дела никто не знал, но в нелепое обвинение принца Астурийского в намерении свергнуть отца с трона никто не верил;

народное здравомыслие подсказывало, что вменяемые в вину действия были продиктованы желанием помешать фавориту узурпировать верховную власть. Постепенно демарш Фердинанда в отношении Наполеона стал известен. Общественное мнение, сообразовавшись с тем, что сделал обожаемый наследник короны, безоглядно одобрило его. Говорили, что он сделал правильно, обратившись к великому человеку, который восстановил порядок и религию во Франции и мог бы, если бы захотел, возродить и Испанию, не заставляя ее пережить революцию. Особенно дальновидно было подумать о соединении двух домов кровными узами, ибо только такой союз мог положить конец недоверию, разделявшему еще Бурбонов и Бонапартов. Одобрив веру Фердинанда в Наполеона с изменчивостью и пылкостью страстной нации, всё население Испании тотчас единодушно возжелало, чтобы длинные колонны французских войск, направлявшиеся в Лиссабон, ненадолго заглянули в Мадрид и освободили обманутого отца и гонимого сына от притеснявшего их чудовища. Это чувство было всеобщим во всех классах населения и представляло весьма своеобразный контраст с теми чувствами, которым предстояло вскоре охватить ту же Испанию в отношении Франции и ее правителя!

Долгое время презирая Испанию и позволяя себе у нее на глазах любые скандалы, фаворит испугался, заслышав крики порицания, поднимавшиеся против него со всех сторон. Он покинул постель, в которой его удерживало мнимое недомогание, и задумал явиться в Эскориал в качестве миротворца. Ему только что объявили о подписании договора Фонтенбло, и, хотя договор еще не подлежал обнародованию, Мануэль Годой пребывал в радости, что получил достоинство суверенного князя при покровительстве Франции. Ободрившись, он счел необходимым избежать бурного кризиса и изыскать более мягкие средства добиться своей цели. Ему представилось более надежным обесчестить принца Астурийского, нежели подвергнуть его осуждению, которое возмутило бы всю Испанию и сделало бы его идолом нации. На этом пути уже был сделан первый шаг благодаря поспешному признанию принца, которого у него не просили, и выдаче сообщников, о которых никто не подозревал. И теперь Годой уговорил королеву, хоть и не без труда, предоставить прощение, о котором униженно попросит принц, признав свою вину. Он явился в покои Фердинанда, превращенные в тюрьму, и был принят не с презрением, каковое должен был встретить со стороны принца, наделенного хоть каким-нибудь достоинством, но с удовлетворением, каковое ощущает обвиняемый, чувствуя себя спасенным. Князь Мира предложил Фердинанду написать отцу и матери письма, в которых он самым униженным образом попросит прощения, после чего всё будет забыто.

После того как письма были подписаны, Карл IV обнародовал новый декрет, с объявлением прощения принцу, продолжения гонений на его сообщников и запрета на хождение первого декрета, изобличавшего принца перед испанским народом.

Однако воздействие его на общественное мнение оказалось неожиданным. Хотя все действующие лица этих событий заслуживали почти равного осуждения, испанский народ, сочтя виноватыми лишь фаворита и королеву, увидел в поведении принца только следствие притеснений, а в его заявлениях – лишь подложные либо вырванные признания, и продолжал боготворить его, приписывая ему все вообразимые добродетели и прося Наполеона простереть над Испанией могущественную длань. Тотчас Наполеон стал божеством-покровителем, единодушно призываемым со всех сторон. То был единственный случай, когда испанский народ пылко восхищался не испанским героем и взывал к иностранному вмешательству.

Наполеону сообщили как об обвинении принца Астурийского, так и о дарованном ему прощении. Он удивился обоим известиям и понял, что драма, которая в ином веке могла стать кровавой, а в нашем стала просто отталкивающей, замедлила свой ход. Хотя демарш принца Астурийского расположил к нему Наполеона, последний сомневался, стоит ли доверять его нраву, нет ли в его слабости и страстях повода видеть в нем либо немощного союзника, либо коварного врага. Поэтому решение выдать за него принцессу из дома Бонапартов, по видимости самое легкое, было не слишком надежным. Продление правления Карла IV, князя Мира и королевы также не казалось долгосрочным решением, как из-за нездоровья короля, так и из-за возмущения готовой вспыхнуть Испании. Поэтому наиболее простым решением казалась смена династии. Но по-прежнему оставалась опасность задеть чувства великой нации и в особенности чувства Европы, за неимением предлога для низвержения государей, которые, хоть и разделившись меж собой, единодушно призывали Наполеона как друга и повелителя.

Продолжая сомневаться, в то время как Испания продолжала волноваться, Наполеон решил воспользоваться недолгой передышкой, чтобы посвятить несколько дней Италии и устроить несколько больших дел, которые требовали его присутствия. К тому же в Италии он собирался повидаться с братом Люсьеном, помириться с ним и принять его дочь, которая могла стать предназначенной для Испании принцессой на тот случай, если окончательно перевесит ненасильственный план объединения домов через брачный союз. Приняв эти решения, Наполеон отдал войскам контрприказы, чтобы несколько замедлить их движение к Испании. Он отменил перевозку Корпуса наблюдения, предписав ему двигаться по тому же маршруту пешим ходом и без всякой спешки. Генералу Дюпону он приказал подготовить всё таким образом, чтобы Второй корпус Жиронды мог в конце ноября вступить в Испанию и двигаться на Вальядолид, не приближаясь более к Португалии. Своему камергеру Турнону, здравомыслие которого весьма ценил, Наполеон приказал ехать в Испанию, наблюдать за событиями, выяснить, много ли приверженцев у принца Астурийского и сохранились ли они еще у старого двора, и поручил ему доставить Карлу IV ответ на его письма. В этом ответе, исполненном любезности и великодушия, Наполеон советовал Карлу IV хранить спокойствие и снисходительность по отношению к сыну, отрицал получение от того каких-либо просьб и не пытался сеять новое семя разногласий, хоть и был более заинтересован в возмущении, нежели в умиротворении Испании.

После чего, подозревая, что вскоре ему придется перенести свое внимание в эту сторону, Наполеон 16 ноября покинул Фонтенбло в сопровождении Мюрата, министров флота и внутренних дел, господ Сганзена и Прони, управляющих важными службами, и направился в Милан, чтобы обнять там любимого сына, принца Евгения Богарне. Перед отъездом он отдал приказ о торжественной встрече Императорской гвардии, прибытие которой ожидалось в Париже. Наполеон не желал присутствовать на этом торжестве и даже хотел, чтобы о нем, если возможно, не вспоминали. Он желал, чтобы, чествуя гвардию, бывшую армейской элитой, чествовали саму армию. Поэтому, предписывая министру внутренних дел подробности церемонии, он писал: В эмблемах и надписях, которые надобно сделать по этому случаю, речь должна идти о моей гвардии, а не обо мне, и следует показать, что в лице гвардии воздается честь всей Великой армии.

Двадцать пятого ноября префект Сены и главы департаментов Парижа прибыли к заставе Ла Виллет в сопровождении великого множества народа, чтобы встретить героев Аустерлица, Йены и Фридланда, которых возглавлял маршал Бессьер. На этом месте была возведена Триумфальная арка. Знаменосцы выступили из рядов, склонили штандарты, на которые власти столицы возложили золотые венки с надписью: Великой армии от города Парижа. Затем двенадцать тысяч гвардейцев, с обветренными лицами, седобородых и даже искалеченных, прошествовали через Париж в сопровождении воодушевленной толпы, рукоплескавшей их триумфу. Обильная трапеза, накрытая на Елисейских полях, была предложена героям от имени города Парижа, который на этом братском национальном торжестве представлял всю Францию, подобно тому, как гвардия представляла всю армию. Окончание праздника омрачилось дождем: казалось, армия, не имевшая в нашем величии и наших ошибках иной доли, кроме героизма, была несчастлива. От миллиарда, обещанного Конвентом, остался только праздник, обещанный в 1806 году всей армии Аустерлица; от праздника для всей армии остался только праздник для гвардии, сорванный непогодой и лишенный присутствия Наполеона. Но слава французской армии могла обойтись и без этих пустых торжеств. История скажет, что все перемешивали ошибки с заслугами во Франции с 1789 по 1815 год, все, за исключением армии: она просто сражалась и всегда, при всех правительствах, умела хранить преданность и умирать за жизнь и величие своей страны.