Текст книги "Подозреваемый"
![](/books_files/covers/thumbs_240/podozrevaemyy-48000.jpg)
Автор книги: Майкл Роботэм
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Не существует теста на выявление болезни Паркинсона. Вместо этого врачи проводят множество игр и упражнений, следя за развитием заболевания. Щелкая секундомером, Джок заставляет меня пройти вдоль линии на полу, повернуться и идти обратно. Затем я должен стоять на одной ноге, закрыв глаза.
Когда он приносит цветные кубики, я испускаю стон. Ставить кубики друг на друга кажется таким ребячеством. Сначала я делаю это правой рукой, затем левой. Левая рука дрожит, но, как только я беру кубик, приходит в норму.
Ставить точки в клеточки труднее. Я целюсь в середину квадратика, но у ручки свое на уме. В общем, это дурацкий тест!
Затем Джок объясняет, что пациенты вроде меня, у которых дрожь возникает в самом начале, имеют значительно лучший прогноз. Появилось много лекарств, помогающих уменьшить проявления болезни.
– Скорее всего ты проживешь полную жизнь, – говорит он, словно заучил текст. Заметив скептическое выражение на моем лице, он пытается уточнить свое утверждение: – Ну, может, потеряешь несколько лет.
Он ничего не говорит о качестве моей жизни.
– Исследования в области стволовых клеток обещают прорыв, – добавляет он срывающимся голосом. – Через пять-десять лет мы получим лекарство.
– А что мне делать до того?
– Принимать таблетки. Заниматься любовью со своей восхитительной женой. Смотреть, как подрастает Чарли.
Он выписывает мне селегилин.
– Когда-нибудь придется принимать левадофу, – объясняет он. – Но, надеюсь, мы сможем повременить с этим год-другой.
– Каковы побочные эффекты?
– Легкая тошнота. Могут возникнуть проблемы со сном.
– Здорово!
– Эти лекарства не тормозят развитие болезни. Они только подавляют симптомы.
– То есть я смогу дольше сохранить ее в тайне.
Он горестно улыбается:
– Рано или поздно тебе предстоит о ней рассказать.
– Если я буду приходить сюда, то, возможно, скорее умру от пассивного курения.
– Хороший конец! – Он зажигает сигару и вытаскивает бутылку виски из нижнего ящика.
– Сейчас только три.
– Я работаю по летнему времени. – Не спрашивая, он просто наливает мне рюмку. – На прошлой неделе ко мне приходила Джулиана.
Я осознаю, что недоуменно моргаю.
– Чего она хотела?
– Она хотела узнать о твоем состоянии. Я не мог сказать ей. Врачебная тайна и все такое. – Помолчав, он добавляет: – Она также спрашивала, не кажется ли мне, что у тебя есть любовница.
– С чего бы ей такое спрашивать?
– Она думает, что ты врешь ей.
Я отхлебываю виски и чувствую, как оно обжигает мне пищевод. Джок смотрит на струйку дыма, ожидая ответа. Вместо злости или раскаяния я чувствую смутное разочарование. Как Джулиана могла задать Джоку такой вопрос? Почему она не спросила об этом у меня?
Джок все еще ждет ответа. Он понимает, что я попал в глупое положение, и начинает смеяться, тряся головой, как мокрый пес.
Я хочу сказать: «Не смотри на меня так: ты дважды развелся и до сих пор бегаешь за женщинами вдвое моложе тебя».
– Конечно, это не мое дело, – говорит он, злорадствуя, – но, если она даст тебе отставку, я буду рад ее утешить.
Он не шутит. Он моментально прибежал бы сопеть вокруг Джулианы.
Я быстро перевожу разговор на другую тему:
– А Бобби Моран – что ты о нем знаешь?
Джок катает в ладонях рюмку.
– Не больше, чем ты.
– В его карте не упоминается о психиатрическом лечении в прошлом.
– А с чего ты взял, что оно было?
– Он процитировал вопрос из теста по оценке умственного развития. Я думаю, он его проходил.
– Ты его об этом спросил?
– Он бы не рассказал.
На лице Джока появляется выражение тихой задумчивости, которое кажется отрепетированным перед зеркалом. Как раз когда я думаю, что он скажет что-то дельное, он пожимает плечами:
– Он странный фрукт, это точно.
– Это мнение профессионала?
Он ворчит:
– Большинство моих пациентов находятся без сознания, когда я рядом с ними. Мне так больше нравится.
12
У нашего дома припаркован микроавтобус водопроводчика. Дверца открыта, машина заполнена поставленными друг на друга подносами с металлическими и медными заглушками, уголками, разводами и пластиковыми сцеплениями.
Сбоку машины прикреплены магнитные панели с названием фирмы «Ди Джей Морган. Водопроводные и газовые работы». Я застаю хозяина машины на кухне: он пьет чай и пытается разглядеть грудь Джулианы в V-образном вырезе ее топа. Его помощник в саду показывает Чарли разнообразные трюки с мячом.
– Это наш водопроводчик, Ди Джей, – говорит Джулиана.
Медленно поднимаясь, водопроводчик кивает, не вынимая рук из карманов. Ему за тридцать, он подтянутый и загорелый, с темными блестящими волосами, зачесанными назад. Он похож на рабочих, которых показывают в телевизионных шоу о перестройке домов. Я представляю, как он спрашивает себя, что такая женщина, как Джулиана, нашла в таком субъекте, как я.
– Покажите Джо то, что показали мне.
В ответ Ди Джей едва кивает. Я иду за ним в подвал через дверь, запирающуюся на засов. Узкие деревянные ступеньки, цементный пол. Тусклая лампочка висит на стене. Темные подпорки и кирпичи поглощают свет.
Я прожил в доме четыре года, а этот человек уже знает подвал лучше меня. С сердечной откровенностью он указывает на различные трубы над головой, объясняя устройство газо– и водопровода.
Я обдумываю, не задать ли ему вопрос, но по опыту знаю, что лучше не демонстрировать рабочим свое невежество. У меня не золотые руки, меня не интересуют книги серии «Сделай сам», вот почему я до сих пор считаю до двадцати по пальцам.
Ди Джей пинает котел ботинком. Понятно, что он хочет этим сказать. Котел бесполезен, негоден, смехотворен.
– Итак, сколько это будет стоить? – спрашиваю я, заблудившись где-то на середине его рассуждений.
Он глубоко вздыхает и начинает перечислять вещи, которые необходимо заменить.
– А за работу?
– Смотря сколько она займет.
– А сколько она займет?
– Не могу сказать, пока не проверю все радиаторы. – Привычным движением он поднимает мешок с цементом, затвердевшим от сырости, и переворачивает его на другой бок. Чтобы сдвинуть подобную тяжесть, потребовалось бы двое таких, как я. Потом он смотрит на мои ноги. Я стою в луже воды, которая просачивается в швы ботинок.
Бормоча что-то о скидке, я ретируюсь наверх, стараясь не замечать хихиканья за своей спиной. Джулиана протягивает мне чашку едва теплого чая – последнюю из чайника.
– Все в порядке?
– Да. Где ты его раздобыла? – шепчу я.
– Нашла рекламную листовку в почтовом ящике.
– Рекомендации?
Она закатывает глаза:
– Он делал ванную Рейнолдсам в доме семьдесят четыре.
Водопроводчики тащат свои инструменты в машину, а Чарли загоняет мяч в сарай. Ее волосы собраны в хвост, щеки разрумянились от мороза. Джулиана бранит ее за то, что она запачкала травой школьные чулки.
– Они отстираются, – говорит Чарли.
– Откуда ты знаешь?
– Они всегда отстирываются. – Чарли поворачивается и обнимает меня. – Потрогай мой нос!
– Брррр! Холодный нос – горячее сердце.
– А можно, Сэм сегодня останется у нас?
– Посмотрим. А Сэм – это мальчик или девочка?
– Пааап! – Чарли кривит мордочку.
Джулиана вмешивается:
– Завтра у тебя футбол.
– А как же следующие выходные?
– Приезжают бабушка с дедушкой.
Лицо Чарли расцветает, а мое вытягивается. Я совсем забыл. Потенциальный личный врач Господа Бога делает доклад на международной медицинской конференции. Конечно, его ждет оглушительный успех. Ему предложат всевозможные почетные должности, от которых он учтиво откажется, потому что поездки утомляют его. Я буду терпеть все это, молчать и снова чувствовать себя тринадцатилетним мальчишкой.
У моего отца блестящий медицинский ум. Нет такого современного учебника, где бы не упоминалось его имя. Он написал статьи, которые изменили методы лечения жертв катастроф и реформировали порядок работы военных медиков.
Его отец, мой дедушка, был одним из основателей Главного медицинского совета и дольше всех занимал в нем должность председателя. Он заслужил репутацию скорее своей административной, нежели врачебной деятельностью, но его имя большими буквами вписано в историю медицинской этики.
К такому роду я принадлежу – или не принадлежу. Я явился долгожданным сыном после трех дочерей. Будучи таковым, я должен был продолжить медицинскую династию, но вместо этого разорвал цепь. Выражаясь на современный лад, я самое слабое звено.
Возможно, моему отцу следовало это предвидеть. Его должно было насторожить отсутствие у меня желания и способностей играть в регби. Я могу лишь сказать, что в глазах отца мои недостатки с того времени неуклонно росли, и он начал воспринимать меня как свою личную неудачу.
Он не мог понять моей привязанности к Грейси. Я даже не пытался объяснять. Она была паршивой овцой в истории нашей семьи – точь-в-точь как дядя Росскенд, отказавшийся служить во время войны, или мой двоюродный брат Брайан, которого поймали на краже белья из универмага.
Мои родители никогда не говорили о Грейси. Мне приходилось вытягивать информацию из дядей, кузенов и дальних родственников, каждый из которых хранил свой кусочек мозаики. В конечном счете я собрал достаточно для того, чтобы восстановить общую картину.
Во время Первой мировой Грейси была медсестрой и забеременела от друга детства, который не вернулся из боя. Ей было семнадцать, она была одинокой, незамужней, несчастной.
– Ни один мужчина не захочет жениться на женщине с ребенком, – сказала ей мать, сажая ее на поезд до Лондона.
Грейси видела своего ребенка только несколько секунд. Добрые медсестры в больнице Назарет-хаус в Хаммерсмите держали простыню, чтобы скрыть от нее зрелище родов, но она разорвала ее. Когда она увидела хнычущего младенца, уродливого и прекрасного одновременно, внутри у нее что-то сломалось, и этого не смог исправить ни один врач.
Моя троюродная сестра Анджелина говорит, что есть семейные фотографии, где Грейси снята в психиатрической лечебнице и больнице графства. Все, что я могу с уверенностью заявить: она переехала в дом в Ричмонде в начале двадцатых годов и все еще жила там, когда я поступил в университет.
Мама позвонила мне, чтобы сообщить, что Грейси умерла. Я сдавал экзамены на третьем курсе – экзамены, которые я провалил. Согласно отчету коронера, пламя занялось в кухне и быстро распространилось по первому этажу. Но, даже несмотря на это, Грейси вполне могла выбраться наружу.
Пожарные видели, как она ходила по второму этажу до тех пор, пока пожар не охватил весь дом. Они сказали, что она могла бы вылезти через окно на крышу гаража. Но если так, то почему пожарные не пробрались тем же путем внутрь и не спасли ее?
Все ее книги, журналы, газеты, а также баночки с тканевыми красителями в прачечной только подпитывали пламя. Температура была такой высокой, что ото всей ее комнаты с «экспонатами» осталась горстка белого пепла.
Грейси клялась, что из дома ее вынесут только в сосновом гробу. Но вышло так, что ее можно было смести в мусорный ящик.
К тому времени я уже решил, что не стану врачом. Я просто не знал, что мне выбрать. Вместо ответов у меня были вопросы. Я хотел выяснить, почему Грейси так боялась мира. Однако особенно мне хотелось узнать, мог ли кто-нибудь ей помочь.
За те четыре года, пока я получал степень, мой отец не упустил ни одной возможности назвать меня «мистер психолог» или сострить о кушетке и психологических тестах. А когда мою диссертацию опубликовали в «Британском психологическом журнале», он ничего не сказал ни мне, ни другим членам семьи.
Относительное молчание сопровождало с тех пор каждый этап моей карьеры. Я окончил курсы в Лондоне и стал работать на медицинский департамент Мерсисайда. Мы с Джулианой переехали в Ливерпуль – город курносых паромов, заводских труб, викторианских статуй и опустевших фабрик.
Мы жили в мрачном здании, похожем на строение времен Реформации, с рустованным фасадом и ставнями на окнах. Оно стояло напротив стоянки автобусов Сефтон-парк, и каждое утро нас будили кашель и треск дизельных моторов, похожие на отхаркивание старого курильщика.
Я продержался в Ливерпуле два года и до сих пор считаю его местом, откуда я сбежал: современный чумной город с грустноглазыми детьми, постоянной безработицей и сумасшедшими стариками. Если бы не Джулиана, я бы погряз в их несчастьях.
Вместе с тем я благодарен этому городу, потому что он помог мне понять, где мое место. Впервые тогда Лондон показался родным домом. Я провел четыре года в больнице Вест-Хаммерсмит, а потом перешел в Ройал-Марсден. Когда я сделался старшим консультантом, в фойе Марсдена, напротив главного входа, появилась дубовая табличка с моим именем. По иронии судьбы одновременно имя моего отца сняли с этой доски, поскольку он, по его собственным словам, «сложил с себя полномочия».
Не знаю, связаны ли друг с другом эти события. Мне все равно. Я уже давно спокойно отношусь к его мнениям и поступкам. У меня есть Джулиана и Чарли. Теперь у меня собственная семья. Мнение одного человека не имеет значения – даже если это мнение моего отца.
13
Субботние утра и мокрые футбольные поля, кажется, неотделимы друг от друга, как крыши и подростковый возраст. Такими я помню зимы своего детства: я стоял по лодыжку в грязи, промерзая до костей, и играл за школьную команду «Секонд XV». Будущий личный врач Господа обладал ревом, перекрывавшим завывание ветра. «Не стой там, как замороженный! – кричал он. – И еще называет себя крайним! Да я видел, как континенты движутся быстрее тебя!»
Слава богу, Чарли девочка. Она выглядит очень мило в своей спортивной форме, в шортах до колен и с гладко убранными волосами. Сам не понимаю, как я сподобился стать тренером. Мое знание игры в кожаный мяч весьма ограниченно, может, поэтому «Тигры» пока ни разу не победили в нынешнем сезоне. В этом возрасте не обязательно помнить счет или составлять таблицу чемпионата. Главное – весело проводить время. Но скажите это родителям!
Сегодня мы играем с «Хайгейтскими львами», и после каждого их гола «Тигры» устало тащатся к центру поля, споря, кто будет разыгрывать мяч.
– Это не самая сильная наша сторона, – виновато говорю я тренеру противников. Про себя же я молюсь: «Только один гол, „Тигры“! Забейте хоть раз! И тогда мы покажем им настоящий праздник».
После первого тайма мы проигрываем 4:0. Дети грызут четвертинки апельсинов. Я рассказываю им, как хорошо они играют. «Эта команда непобедима, – вру я сквозь сжатые зубы. – Но вы, ребята, их контролируете».
На второй тайм я отправляю в ворота Дугласа, парня с самой сильной подачей. Эндрю, наш лучший бомбардир, оттягивается в защиту.
– Но я нападающий, – хнычет он.
– Впереди будет играть Доминик.
Все смотрят на Доминика, который только недавно сообразил, в какую сторону бежать. Он хихикает и трет ладошкой низ живота.
– Забудьте о дриблинге, передачах и голах, – говорю я. – Просто бегите вперед и бейте по мячу изо всех сил.
Когда начинается второй тайм, ко мне направляется делегация от родителей с вопросами насчет моих позиционных перестановок. Они думают, что я потерял нить игры. Но в моем безумии есть система. Детский футбол – вопрос момента. Когда мяч направляется вперед, вся игра движется в этом направлении. Вот почему наш самый сильный игрок должен быть позади.
В течение первых пяти минут ничего не меняется. «Тигры» могли бы с таким же успехом гоняться за тенями. Затем мяч попадает к Дугласу, и он посылает его через все поле. Доминик пытается убежать от мяча подальше, падает и увлекает за собой двоих защитников. Мяч свободно катится по полю. Чарли стоит ближе всех к нему. Я бормочу себе под нос: «Только ничего не придумывай. Просто бей».
Можете обвинять меня в фаворитизме. Называйте меня необъективным. Мне все равно. То, что происходит потом, – это самый точный и техничный обводящий удар, который когда-либо наносился по мячу бутсой шестого размера. Радость такова, что любой независимый наблюдатель решил бы, что мы победили.
Ошеломленные нашей новой тактикой, «Львы» рассыпаются. Даже Доминик заталкивает мяч в ворота: тот отскакивает от его затылка и пролетает мимо вратаря. «Тигры» выигрывают у «Львов» 5:4.
Самое горячее одобрение мы получаем от Джулианы, которую нельзя назвать преданной футбольной мамой. Я думаю, она бы предпочла, чтобы Чарли занималась балетом или теннисом. Бесформенная в своем длинном черном пальто с капюшоном и резиновых сапогах, она заявляет, что никогда не видела более увлекательного спортивного состязания. То, что она называет его «спортивным состязанием», выдает, как мало она смотрит футбол.
Родители укутывают детей потеплее и упаковывают в мешки грязные бутсы. На противоположной кромке поля я замечаю одиноко стоящего человека, засунувшего руки в карманы пальто. Я узнаю его.
– Что заставило вас прийти сюда так рано в субботу, инспектор? Не думаю, что любовь к спорту.
Руиз смотрит на беговую дорожку:
– В этом городе и без меня достаточно запыхавшихся людей.
– Как вы узнали, где меня найти?
– От соседей.
Он разворачивает тянучку и засовывает себе в рот, стукнув ею о зубы.
– Чем могу служить?
– Помните, что я сказал вам во время нашего завтрака? Я сказал, что, если жертва окажется дочерью известного человека, у меня будет сорок детективов вместо двенадцати.
– Да.
– А вы знаете, что ваша медсестричка была племянницей члена парламента и внучкой бывшего судьи графства?
– Я читал о ее дяде в газете.
– Теперь возле меня крутятся эти гиены, задают вопросы и суют фотокамеры мне под нос. Это, блин, цирк массовой информации.
Мне нечего ему сказать, я просто смотрю в сторону зоопарка и позволяю Руизу говорить.
– Вы ведь умный парень, верно? Университетское образование, ученая степень, консультации… Я решил, что вы сможете мне помочь. Вы же были знакомы с девушкой? Работали с ней. Поэтому я подумал, что вы сможете предположить со знанием дела, во что она могла вляпаться.
– Я знал ее только как пациентку.
– Но она говорила с вами. Рассказывала о себе. Что вы знаете о ее друзьях и парнях?
– Я думаю, она встречалась с кем-то из больницы. Наверное, он был женат, потому что она о нем не говорила.
– Она упоминала его имя?
– Нет.
– Как вы думаете, она была неразборчива в связях?
– Нет.
– Почему вы так уверены?
– Просто чувствую.
Он поворачивается и кивает Джулиане, которая неожиданно подходит и берет меня под руку. Она надела капюшон и стала похожа на монашку.
– Это инспектор Руиз, полицейский, о котором я тебе рассказывал.
Ее лоб пересекает морщина озабоченности.
– Это связано с Кэтрин? – Она откидывает капюшон. Руиз смотрит на нее, как и большинство мужчин. Она не накрашена, не надушена, без украшений, но все равно привлекает взгляды.
– Прошлое интересует вас, миссис О'Лафлин?
Она медлит.
– Смотря какое.
– Вы знали Кэтрин Макбрайд?
– Она принесла нам много горя.
Руиз быстро переводит взгляд на меня, и мое сердце уходит в пятки.
Джулиана смотрит на меня и понимает свою ошибку. Чарли зовет ее. Она смотрит через плечо и поворачивается к Руизу.
– Возможно, мне надо сперва поговорить с вашим мужем, – говорит он медленно. – Я смогу связаться с вами позже.
Джулиана кивает и сжимает мою руку.
– Мы с Чарли пойдем выпьем горячего шоколада.
– Хорошо.
Мы смотрим, как она уходит, аккуратно огибая грязные лужи и кучки торфа. Руиз склоняет голову набок, словно хочет прочитать что-то на лацкане моего пальто.
– Что она имела в виду?
Моя искренность поставлена под большое сомнение. Он мне не поверит.
– Кэтрин сделала заявление, что я домогался ее под гипнозом. Через несколько часов она отозвала иск, но все равно началось расследование. Это было всего лишь недоразумение.
– Как это возможно?
Я рассказываю ему, как Кэтрин приняла мой профессиональный интерес за личный, о ее поцелуе и смущении. О ее злости.
– Вы ее отвергли?
– Да.
– И она подала на вас жалобу.
– Да. Я не знал об этом до тех пор, пока Кэтрин ее не забрала, но дознание все равно надо было провести. Меня временно исключили из штата, пока опрашивали работников и других пациентов.
– Все из-за одного письма?
– Да.
– Вы поговорили с Кэтрин?
– Нет. Она избегала меня. Я видел ее только однажды, перед самым ее уходом из Марсдена. Она принесла извинения. У нее был новый парень, и они собирались на север.
– Вы на нее не сердились?
– Я был в ярости. Эта история могла стоить мне карьеры. – Осознав, как резко это звучит, я добавляю: – Она была очень ранима.
Руиз достает блокнот и начинает что-то писать.
– Не придавайте этому такого значения.
– Я ничего этому не придаю, профессор, это просто информация. Мы оба с вами собираем сведения по крупицам до тех пор, пока из них не сложится цельная картина. – Переворачивая страницу блокнота, он нежно улыбается мне. – Удивительно, как много можно теперь узнать о человеке. Женат. Один ребенок. Не исповедует какую-либо веру. Получил образование в Чартерхаусе и Лондонском университете. Бакалаврская и магистерская степени по психологии. В тысяча девятьсот восьмидесятом году привлечен к ответственности за изображение свастики на Доме ЮАР во время демонстрации за освобождение Манделы на Трафальгар-сквер. Дважды задержан за превышение скорости на трассе М-сорок, один штраф за парковку, в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году отказано в получении сирийской визы из-за совершенного ранее визита в Израиль. Отец – известный врач. Три сестры. Одна работает в благотворительной программе помощи беженцам, проводимой ООН. Отец вашей жены покончил с собой в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Ваша тетя погибла при пожаре. У вас частная медицинская страховка, перерасход по счету в десять тысяч фунтов, и в воскресенье вам нужно заплатить налог на машину. – Он смотрит на меня. – Я не занимался вашими налогами, но думаю, что вы перешли к частной практике, потому что ваш домик должен стоить целое состояние.
Он подошел к сути. Весь трюк – это предупреждение. Он показывает, на что способен.
Его голос понижается:
– Если я узнаю, что вы утаили информацию, важную для следствия, я посажу вас в тюрьму. Сможете попрактиковаться, когда окажетесь в одной камере с парнем, которому нечего терять. – Руиз закрывает блокнот и засовывает его в карман. Дыша на ладони, он добавляет: – Спасибо за внимание, профессор.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?