Читать книгу "Не имеющий известности"

Александр Первый был в Опочке два раза. Первый раз, в декабре 1818 года, он был проездом и молился в Троицкой церкви, пока ему на станции переменяли лошадей, а второй раз уже в августе 1822 года. Во второй раз императору представилась от города депутация, состоявшая из городского головы Ивана Селюгина и нескольких граждан, с хлебом-солью. Остановился он в доме купца Якова Миновича Порозова, где обедал и откуда через четыре часа уехал. Как записал в дневнике опочецкий купец Иван Игнатьевич Лапин: «Народу было премножество; все провожали, бежа за коляскою до самого мосту реки Великой».

Вообще цари и члены их фамилии проезжали через Опочку довольно часто. Император Николай Первый проезжал через Опочку еще в бытность великим князем в 1823 году, а потом уже и императором. Правда, все больше мимо, не останавливаясь. Кстати, о Николае Первом. Вот что записано по поводу его коронации в 1826 году в дневнике уже известного нам Ивана Игнатьевича Лапина: «Был общественный праздник о благополучном короновании Николая Павловича 22 августа. В обедню пели певчие на хорах, а по окончании обедни говорил протопоп Бутырский достойнейшую проповедь. В магистрате было все купечество и мещанство угощено лучшим образом, а для черни и инвалидной команды была выставлена неисчислимая кадь с вином, и всем совершенно давали пить по хорошему стакану; и тоже закуска, состоящая из ситников и сельдей. Наконец, разгулявшись, начали пить без запрещения, кто сколько хотел, отчего двое из мещан в тот же день умерли, а многих очень едва могли привесть в чувство и обратить к жизни»[24]24
  …разгулявшись, начали пить без запрещения… – Прежде чем смеяться ужасаться нравам опочецких обывателей, подставьте в эту дневниковую запись Лапина вместо Опочки любой другой уездный или губернский город нашей необъятной родины или вовсе тот, в котором вы теперь проживаете, а коронацию Николая Первого замените на любую другую коронацию или вовсе выборы, а уж потом и ужасайтесь. Уж если на то пошло, то лучше вспомнить Достоевского с его «широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», но мы и этого делать не будем. Сами вспоминайте и сами сужайте, если охота.


[Закрыть].

Между вторым проездом через Опочку Александра Благословенного и коронацией Николая Первого в село Михайловское Опочецкого уезда в августе 1824 года[25]25
  …в августе 1824 года… – В том же году в Санкт-Петербурге уроженцем села Бисерово Опочецкого уезда* и выдающимся русским шахматистом Александром Дмитриевичем Петровым была издана книга под названием «Шахматная игра, приведенная в систематический порядок, с присовокуплением игор Филидора и примечание на оные». Петров играл в шахматы с семи лет и в пятнадцать победил одного из лучших шахматистов Санкт-Петербурга. С этого момента он считался лучшим шахматистом России. Его даже прозвали русским Филидором. Александр Дмитриевич основал первый в России шахматный клуб, публиковал художественные рассказы о шахматной игре, издал первую в России книгу о шашках, фактически был создателем русской шахматной школы, дослужился до действительного статского советника и был кавалером орденов Святой Анны, Святого Владимира и Святого Станислава. Между прочим, книга Петрова о шахматах (даже два ее экземпляра) была в библиотеке другого опочецкого помещика – Пушкина. Первую Пушкин купил сам, поскольку любил играть в шахматы, а вторую ему подарил автор с надписью «Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину в знак истинного уважения. От создателя». Ради того, чтобы написать книгу, которую Пушкин не только купил, но еще и читал, стоило научиться играть в шахматы.
  *Неспособные II разряда – это вовсе не инвалиды второй группы, как можно было бы подумать, а освобожденные от службы молодые люди, по причине того, что они были единственными трудоспособными сыновьями в семье при трудоспособном отце и нетрудоспособных братьях.


[Закрыть] приехал в ссылку из Одессы Пушкин и прожил здесь два года. Политический надзор за поэтом осуществлял предводитель опочецкого дворянства Алексей Никитич Пещуров. К Пушкину он относился хорошо и фактически разрешил ему выезжать за пределы имения и свободно передвигаться по всей Псковской губернии, хотя это и было запрещено. Пушкин даже приезжал к Пещурову в имение в гости. Духовный же надзор за поэтом был поручен настоятелю Святогорского монастыря Ионе. С ним Пушкин, как писал Вересаев, распивал наливку и… Впрочем, к истории Опочки это уж не имеет совершенно никакого отношения.

Кстати, скажем и о некоторых дворянах Опочецкого уезда. Генерал-губернатор Паулуччи в 1828 году подал о них правительству докладную записку. Не то чтобы он хотел ее подавать, но пришлось. «Генерал-майор Чичагов купил в 1824 году в Опочецком уезде Псковской губернии поместье; крестьяне, недовольные его управлением, взволновались, и пять человек из них отправились в С.-Петербург с просьбой. Дело рассматриваемо было в комитете гг. министров, и хотя по высочайше утвержденному положению оного повелено было дать полицейское наказание и возвратить в вотчину, но г. Чичагов, основываясь на высочайше утвержденном мнении Государственного Совета от 3 марта 1822 года, сослал одного из сих просителей, у которого было семейство, в Сибирь…

В 1824 восстали крестьяне опочецкого помещика отставного штабс-капитана Наперсткова. Он доказан в жестокостях с крестьянами, которых в короткое время пересек третью часть, обобрал хлеб, скот, отягощал работами, даже впрягал вместо лошадей, и столько был нечеловеколюбив к ним, что желал лучше морить их в тюрьме годы, нежели взять к себе или позволить им снискать пропитание у посторонних. Псковская палата уголовного суда видела источник сего зла, ограничив, однако, злоупотребительскую власть помещика определением: взять с него подписку в том, чтобы ни он, ни жена его не наказывали крестьян без ведома земской полиции. Правительствующий сенат освободил Наперсткова даже от сей обязанности…»

Теперь, после описаний визитов императоров, после рапортов чиновников по особым поручениям и генерал-губернаторских докладных записок правительству, нужно бы рассказать об экономике города и уезда и в очередной раз пересчитать опочан, коих проживало в городе в начале 1820-х годов 635 душ мужского и 763 женского полов, и в этом числе 95 лиц духовного звания, более 60 дворян, 125 военных, 76 купцов, 905 мещан, 106 разночинцев и 25 людей дворовых, сказать о том, что имелась инвалидная команда, что на кирпичном заводе купца Никитина, основанном в 1811 году, выпускалось до двухсот тысяч кирпичей в год, что действовало в городе три небольших кожевенных завода, выпускавших товара почти на 10 000 рублей, что дважды в год в Опочке бывали ярмарки – Покровская и Богородицкая, а в уезде самой большой была ярмарка при Святогорском монастыре, которая продолжалась от трех до семи дней, что в начале 1830-х годов в уезде, в селе Тоболец, открылась бесплатная школа, в которой обучалось тридцать детей, что в 1838 году, по данным атласа Псковской губернии, в Опочке было тринадцать частновладельческих садов, четыре мощеные улицы и двадцать одна немощеная, но мы всего этого делать не станем, а расскажем лучше о жизни опочецких обывателей в первой половине XIX века.

Козьма Прутков сказал, что жизнь в городе начинается, когда в него входят военные. Теперь представьте себе сонную уездную Опочку, в которую в июне 1821 года входит для расквартирования лейб-гусарский полк. Даже и гусарский полк произвел бы в Опочке фурор, а тут лейб-гусары. Правда, за три года до этого выдающегося события в Опочку был прислан для расквартирования 2-й Егерский полк, но куда скромной черной форме егерей против расшитой золотым позументом лейб-гусарской! Купец Иван Игнатьевич Лапин записал в своем дневнике: «Вступил к нам лейб-гусарский полк – и то-то уж полк! У нас этакого никогда не стаивало, да, думаю, и не быть! солдаты молодцы, офицеры хваты и пребогаты, почти все княжеские и графские фамилии». Это пишет опочецкий купец, а представьте себе восторг опочецких купчих, а дам высшего опочецкого общества, а девиц на выданье… Увы, до нас не дошло ни одного письменного свидетельства на этот счет. Вслед за лейб-гусарами подтянулись в город и виноторговцы. Рижский купец Фридрих Камман за одну неделю умудрился продать лейб-гусарам пять возов лучших вин.

«И путешествие в Опочку…»

Надо сказать, что опочане мужского пола любили вести дневники. Опочецкий купец Петр Степанович Лобков, мужчина серьезный, отец двенадцати детей, описывал в дневнике события значимые, исторические – вступление на престол нового государя, заграничные войны, появление комет и заключение мира. Дневник его назывался «Родословная Лобкова и памятник великих событий». Впрочем, описывал он и события местного значения, например постройку моста через Великую, весенний ледоход, проведение шоссе, крестный ход или необычные природные явления. Вот о чем запись за 1833 год: «Богоспасаемый град Опочка видел Божеское милосердие издревле, доныне и надеется впредь через сие явление. Апреля 26 дня, в день Преполовения праздника, был крестный ход в собор, а из собора на реку, на водоосвящение; и во время водоосвящения сделалось на небе, и при солнечном сиянии явился на небе и в облаках пространный круг, начиная от солнца, простираясь к западо-северу, и другим концом упираясь в солнце; а по концам близь солнца, наподобие звезд немалого вида, ало-синеватые, несколько продолговатые шары, по обеим сторонам солнца. И чрез несколько минут явился полуциркульный круг алого или огненного цвета, близь солнца, упираясь концами в облачный круг. И перед окончанием водоосвящения, когда пошел или тронулся крестный ход, и круг облачный начал исчезать, и доколе обошел крестный ход кругом города, и молебен окончили в соборе, и круги исчезли. Народу в крестном ходу было много, и все удивлялись сему явлению; никто не видывал доселе такого круга. Но при всем том, каждый из зрителей не ужасался, а с сердечною бодростью смотрели, хвалили и превозносили Бога, тем паче, что сие явление во время богомолебствия и водоосвящения было. Бог осенил народ и явил отраду собравшимся христианам на молебствие».

Другой опочецкий купец, Иван Игнатьевич Лапин, владевший маленькой лавкой, в которой он торговал пряниками, мылом, свечами, орехами, помадой, перчатками, картинами и всем остальным, напротив, описывал все больше свои душевные переживания. Великих событий он не касался, литературных достоинств его дневник не имел, но… 30 мая 1818 года: «Свалился воробей с кровли лавки моей и от минутного паралича умер скоропостижно. Погребен в сделанном мною гробе, между двух столбов лавки моей и Лобковой»; и на следующий день: «Была Анна Лаврентьевна у меня в лавке вечером, с коей мы разговорами проводили остаток вечера, и при сладостных поцелуях, полученных от ней, получил колечко, кое с удовольствием ношу ежедневно»; и еще через две недели: «Был с ней в саду, где на дерновой софе или в липовой беседке наслаждались приятностью дня и слушанием пернатых певцов, кои ежеминутно приятным пением своим и тихим порханием – один за другим – по кустарникам твердили, кажется, любовь. И мы здесь предположили, что оные стократно нас счастливее в рассуждении… Законом никаким они не ограничиваются и, не стыдясь… словом – пресчастливы. Гуляя по прекрасному цветнику, рассматривал все с живым удовольствием – насаждение Анны Лаврентьевны – и здесь, за мою к ней благодарность, получил при сладострастном поцелуе пион, и теперь – в стакане он»[26]26
  …и теперь – в стакане он… – Вообще опочане любили сказать красиво и даже велеречиво. К примеру, их жалоба архиерею на Святогорский монастырь, не разрешавший прихожанам городского собора продажу свечей во время ежегодного крестного хода, начиналась так: «Четыреста седьмой год идет, как наш город Опочка в видимом мире существует, сие мы довольно из истории знаем…»


[Закрыть]; и еще через четыре года: «Была вечеринка у городничего Обернибесова, и я был обряжен турком, да еще со мной товарищ был во фраке и Дуняшка Телепнева, и нас там никто не узнал»; и еще через шесть лет: «Сочетался я браком с купеческой дочерью Афимьей Ивановной Кудрявцевой, в воскресенье, в 5 часов вечера, в большой церкви». Конечно, это не описание проезда Екатерины Великой или Александра Первого через Опочку, и не описание осады Опочки войском Константина Острожского, и даже не описание кирпичного завода купца Никитина, но воля ваша, а история Опочки без Анны Лаврентьевны, без Дуняшки Телепневой, без вечеринки у городничего, без Афимьи Ивановны Кудрявцевой и даже без помершего от паралича воробья будет неполной.

Впрочем, Иван Игнатьевич описывал и великие события. В записи от 29 мая 1825 года читаем: «В Святых Горах… я имел счастие видеть Александру Сергеича г-на Пушкина, который некоторым образом удивил странною своею одеждою, а например: у него была надета на голове соломенная шляпа, в ситцевой красной рубашке, опоясавши голубою ленточкою, с предлинными черными бакенбардами, которые более походят на бороду; также с предлинными ногтями, которыми он очищал шкорлупу в апельсинах и ел их с большим аппетитом, я думаю – около ½ дюжины»[27]27
  …около ½ дюжины. – Наверное, это несущественная подробность, имеющая к истории Опочки двоюродное или даже троюродное отношение, но приобщим к делу и ее. В повести «Метель» венчание происходит в селе Жадрине, а в Опочецком уезде был погост Жадры*. Кто-то скажет, что мелочь, но… нет, не мелочь.
  *Правда, и в Новоржевском уезде есть погост Жадрицы, но о нем в связи с «Метелью» мы будем вспоминать, когда речь пойдет о Новоржеве и его уезде. Некоторые и вовсе утверждают, что Пушкин в «Метели» описал церковь в селе Жедрино Нижегородской губернии.


[Закрыть].

Через год после этой ярмарки Пушкин написал «Признание», в котором была упомянута Опочка… На этом месте мы остановимся и скажем, что в краеведческие споры по поводу того, сколько раз бывал Александр Сергеевич в Опочке, у кого бывал, с кем пил чай, из какого самовара, с ромом, с вареньем, со сливками или без оных, мы вступать не будем – для этого существует огромная армия пушкинистов, которая сосчитает вам не только медали на самоваре, из которого Пушкин, быть может, чаю и не пил, но даже количество ложек варенья, им съеденного. Нам довольно двух слов, одного союза и одного предлога в его стихотворении. Может, это и немного, но как представишь, какое неисчислимое количество населенных пунктов не упомянуто в стихах Пушкина не то что словом, но хотя бы запятой или дефисом…

Еще через одиннадцать лет после написания «Признания», в ночь с 5 на 6 февраля 1837 года, Пушкина отпевали в южном приделе Успенского собора Святогорского монастыря Вороничской волости Опочецкого уезда.

Снова вернемся в Опочку. Событий великих, достойных дневника Петра Степановича Лобкова, там не происходило, но зато в городе в 1854 году была закончена постройка опочецкой почтовой станции второго разряда и станции пассажирских дилижансов. То есть скоро сказка сказывается – подумаешь, второразрядная почтовая станция, – а дело делалось, как у нас водится, не скоро. В 1843 году Главным управлением путей сообщения и публичных зданий был разработан типовой проект станций, одну из которых предполагалось построить в Опочке. Через нее должно было проходить Киевское шоссе, шедшее из Петербурга в Киев. Станция была спроектирована в псевдоготическом стиле, со стрельчатыми окнами. Одних стойл для лошадей предполагалось иметь тридцать шесть. Не построили, поскольку шоссе через Опочку только намеревалось пройти, но еще не прошло. В 1849 году оно прошло, и этот участок тожественно открыли, но станцию… все равно не построили. В 1850 году ее к проезду Николая Первого с наследником Александром Николаевичем точно должны были построить, но… не построили. Не хватило средств. То есть их выделили, и притом на постройку не только станции, но еще и моста через Великую к проезду императора, но их, как это обычно бывает с выделенными казенными средствами, не хватило, и закончили строительство только через три года. Строго говоря, это был целый комплекс зданий – собственно станция, отдельная изба с кухней, комнатой смотрителя и отдельным туалетом для ямщиков, а еще погреб, амбар, навес для экипажей и колодец, из которого пили и люди и лошади. В главном здании четыре комнаты для проезжающих, комната для записи подорожных, баня и переход во двор, в туалеты для проезжающих. Это был не просто второй разряд – это был upper middle class почтовых станций. В XX веке станции пришлось хлебнуть горя. До 1922 года она была самым обычным жилым домом, потом ее брали в аренду, потом в ней и во всем комплексе почтовых зданий квартировал стрелковый полк, потом была война и от станции остались одни стены и кирпичные трубы, и только через пятнадцать лет после войны станцию восстановили, а в 1995 году Указом президента РФ она стала памятником архитектуры федерального значения. Отремонтирована она так, как и полагается памятнику архитектуры федерального значения. На фотографии XIX века перед станцией стоят дилижансы, ямщики и пассажиры, а теперь у стены стоят три лавочки. Вечером 12 июня 2021 года на них сидело четыре человека и рядом был припаркован легковой автомобиль «Рено». Внутри станции никого не было, пахло пылью и пирогами с капустой.

Наверное, прочитав про подробное описание опочецкой почтовой станции, иной читатель скажет: «Тоже мне событие – постройка почтовой станции. Хотя бы и с туалетом для ямщиков».

Дорогой читатель! Ты сначала поживи в уездном городе лет сто или сто пятьдесят, а лучше двести. Тогда и будешь рассуждать про события.

Почти в то же самое время, что и постройка почтовой станции, то есть в 1853 году, уездный врач Опочецкого уезда Псковской губернии Иоганн Адольф Брандт по заданию и под руководством Русского географического общества составил описание Опочецкого уезда. Сохраняя орфографию подлинника, приведем из этого документа несколько цитат.

Об истории уезда: «Опочецкий уезд именно был полем битвы между русскими, литовцами и поляками, латышами, чухнами и немецкими рыцарями, как учит история и доказывают остатки укреплений в уезде на границах». О населении уезда: «Все они флегматического темперамента, без всякой энергии, добры, но ленивы и беззаботны, жесткосердны и не жалостливы к своему брату, более скоту… Как все народы необразованные, они придерживаются старине… Народонаселение состоит из смешанного племя русских – не очень похожих на настоящих русских. Греческой религии со многими местными выражениями». Писал Брандт и о том, что крестьяне занимаются хлебопашеством и скотоводством, что «худая земля и худая обработка земли за недостатком назема… и за незнанием смешения разных родов земли… редко рожь приходится больше, чем сам-друг, и то нечистая с примесью…» О населении, конечно, обидно. И не скажешь, что Брандт был плохо знаком с местными условиями, – он проработал в Опочецком уезде врачом десять лет. Ну, что делать. Все же добры, хотя и ленивы, хотя и беззаботны, хотя и…

В 1855 году, в разгар Крымской кампании, через Опочку прошли дружины Государственного Подвижного ополчения. В дневнике Петра Степановича Лобкова, в том самом, который «Памятник великих событий», читаем: «…проходили чрез Опочку Тверской губернии дружины, в каждой по 1000 с прибавкой ратников. Каждая дружина встречена с крестным ходом за городом и, придя на площадь, было молебствие с коленопреклонением, и каждой дружине говорена была речь и дан образ Спасителя, изображенного в терновом венце и неся крест. И после каждому ратнику дали по стакану вина и по булке от граждан, офицерам от дворян – обед». В Опочке тоже была своя дружина. Опочецкое купечество пожертвовало в казну 2000 рублей серебром на расходы по ополчению и даже отдельно собрало денег, чтобы в Петербурге заказать… нет, не ружья, которых катастрофически не хватало, и не обмундирование, а икону Покрова Божией Матери с серебряной позолоченной ризой и киотом. К счастью, был заключен мир и опочецкой дружине в боевых действиях не пришлось участвовать. Как пишет Лобков, «мая 1, дружинное знамя из Опочки отнесли в Псковский собор, с церемонией: взвод дружины, майор, два офицера. Молебствовали подле собору и с крестным ходом опочане и духовенство проводили за город до станции; оттоле воротился крестный ход, и протопоп Алексий опочецкий икону Покрова Божией Матери взял в собор. 16 мая распустили ратников в первобытное состояние по домам во всей одежде и фуражках с крестом».

Вообще опочане любили ходить крестными ходами по самым разным поводам. К примеру, в августе 1859 года в Опочку пришла холера – и тут же прихожане опочецких церквей собрались идти крестным ходом. Снова обратимся к дневнику Лобкова: «Под 12 августа было вновь в соборе всенощное. 13-го изо всех церквей после обедни был крестный ход на вал, на саму гору, по устроенным лавам для гулянки; и там было водоосвящение, потом молебствие о помиловании от язвы… По отпении молебна с коленопреклонением, пошел крестный ход с валу кругом Завеличья по городу… 25-го утром служили всенощную и обедню, при малом звоне, и молебен. И с сего дня все жители пошли по домам и молебствовали. И с сего дня никто вновь не заболел, и все, при помощи Царицы Небесной, через врача островского, Ивана Мартыновича Колембы, выздоровели».

Впрочем, были события, обходившиеся без крестных ходов. В год отмены крепостного права подрядчиком купцом Ладыгиным и мастером Снегиревым был построен деревянный мост через Великую. Начали строить 3 января и за три месяца управились. В том же году в доме купца Порозова при деятельном участии уездного предводителя дворянства Якова Карловича Сиверса была открыта в Опочке четырехклассная женская прогимназия, готовившая учительниц для начальных школ. Девушек учили там русскому языку, истории, арифметике, географии, рисованию, чистописанию, музыке и Закону Божию. Само собой, и двум иностранным языкам – немецкому и французскому. Позже к этим предметам добавились латынь, гимнастика и швейное дело. К началу XX века треть учительниц начальных школ в уезде была выпускницами Опочецкой прогимназии. В 1911 году прогимназия была преобразована в женскую гимназию имени Пушкина. Жизнь учителей в уезде, как и в начале XIX века, во времена учителя Троицкого, воевавшего с Опочецкой городской думой за свои учительские права, оставалась тяжелой. Опочецкая земская управа в 1910 году заключила договор на аренду дома для одной из уездных земских школ и обязала хозяйку этого дома сделать пристройку для квартиры учительницы площадью 3,78 квадратного метра. Вот и живи на такой площади и ни в чем, как говорится, себе не отказывай. Заработная плата учителя в то же самое время составляла 30 рублей в месяц. Притом что говядина стоила около 15 копеек за фунт. То есть на свою месячную зарплату учитель мог купить 91 килограмм говядины. Сегодня, через сто с лишним лет, средняя зарплата учителя в Опочке составляет 20 000, а средняя цена говядины в Псковской области – 400 рублей за килограмм. Получается, что на свою месячную зарплату нынешний опочецкий учитель может купить 50 килограммов говядины. Если же считать на сливочное масло, которое в то время стоило 45 копеек за фунт, а теперь 630 рублей за килограмм, то выходит, что тогда учитель на свою месячную зарплату мог купить 30 килограммов масла, а теперь почти 32 килограмма. Пусть и небольшой, но все же прогресс. Что касается яиц, то тут прогресс просто огромен. Учитель современной Опочки может купить почти в три с половиной раза больше яиц, чем перед Первой мировой войной, что понятно, поскольку в те времена огромных птицефабрик и инкубаторов не было. Правда, уездные учителя в начале прошлого века не платили ни за горячую воду, ни за интернет, но зато нынешние не живут в таких стесненных условиях. С другой стороны, земским учителям начала XX века платили надбавки за выслугу лет, но ведь и нынешним платят. В целом получается… Ну, уж как получается – так и получается. Мы, однако, слишком забежали вперед. Вернемся во вторую половину XIX века.

В 1869 году в Петербурге вышла книга некоего Виктора Крылова – драматурга, театрального деятеля и критика. Представляла она собой сборник очерков и называлась «Столбы. Старая погудка на новый лад», и был у нее подзаголовок «Черты нравов города Провалишина». Повествовалось в этих очерках о мошенничестве помещика Фискеля при межевании земли после реформы об отмене крепостного права. Под городом Провалишином имелась в виду Опочка. Крылов, что называется, прописал и помещиков, и следователей, и мировых судей, и мировых посредников, и предводителя уездного дворянства. Кроме самого Фискеля, который на самом деле был гласным уездного Земского собрания Вакселем, более всех досталось помещику Куличеву – сутяге, аферисту и склочнику. К счастью для опочецкой, как сказали бы сейчас, элиты, Крылов талантами Гоголя не обладал, и потому у очерков этих литературных достоинств немного и забылись они довольно быстро, а то бы ославилась Опочка не только на всю Псковскую губернию. И все же в Куличеве узнал себя опочецкий помещик титулярный советник Павел Иванович Болычев. Не удержался Крылов дать ему похожую фамилию. Болычев и тираж скупал, и в суд на Крылова подавал, но книга, как известно, не воробей и топором ее не вырубишь. Правду говоря, Болычев вовсе не был Крыловым беспричинно оклеветан. Павел Иванович был известным на весь уезд махинатором. Притом что находился в должности окружного начальника государственных имуществ. То заведет винокуренный завод и начнет выпускать виноградную водку под названием «Крымская», а на деле окажется, что ни к какому Крыму эта водка никакого отношения не имеет, а имеет отношение к самой обычной сивухе, то займется денежными махинациями и на него даже заводят дело, то начнет скупать имения опочецких помещиков и чуть было не купит задешево Тригорское у совсем старенькой и плохо соображающей Прасковьи Александровны Вульф. Если бы не ее сын, в самый последний момент успевший расстроить сделку, то не миновать Тригорскому оказаться в руках Болычева[28]28
  …не миновать Тригорскому оказаться в руках Болычева. – К началу XX века Болычев был крупнейшим землевладельцем Опочецкого уезда. Он выстроил себе огромный деревянный дом-терем с резными балконами рядом с Опочкой и зажил на широкую ногу, но… тут грянул семнадцатый год. В имении Болычевых устроили интернат для инвалидов РККА. Просуществовал интернат до войны, а после войны там помещался детский дом. В 1956 году детский дом закрыли, а из терема сделали обычный жилой дом. В начале девяностых жильцы стали оттуда съезжать в более благоустроенное жилье, но еще до их отъезда, в 1984 году, в саду перед домом снимали сцены кинофильма «Огни» по рассказам Чехова и на веранде дома артист Леонов-Гладышев целовал руки артистке Догилевой.
  Теперь заросший крапивой и донельзя обветшавший дом находится в собственности одного опочецкого бизнесмена, который выставил его на торги, поскольку не в состоянии содержать. Дом, конечно, памятник архитектуры регионального значения, но… хотя бы и федерального. Можно его отреставрировать и устроить в нем гостиницу или санаторий, но стоит это несусветных денег, да и поедут ли сюда отдыхать… Вот и получается так, как получается.
  Что же до наследников Болычева, то они в 1925 году уехали из Опочки и более в нее не возвращались. Осели кто в Нальчике, кто в Угличе, а кто и вовсе где-то на Алтае.


[Закрыть]. Уж он бы построил там еще один винокуренный завод.

В 1874 году[29]29
  В 1874 году в Опочке открыли городской общественный банк. – В 1871 году произошло событие, не имеющее к истории Опочки никакого отношения. Оно и к Опочецкому уезду… Короче говоря, была в уезде деревня Щукино. Теперь она в соседнем Пустошкинском районе, ну да это все равно. Исстари владели этой деревней опочецкие помещики Назимовы. Род у них старинный, известный еще с XV века. При Иване Грозном Назимовы ходили в походы против татар, Литвы и Ливонского ордена. С XVIII века стали они служить во флоте. Павел Николаевич Назимов, сын вице-адмирала Николая Николаевича Назимова, в 1871 году, командуя в чине капитана второго ранга винтовым корветом «Витязь», совершил переход из Кронштадта вокруг Южной Америки в Тихий океан в залив Астролябии и по просьбе Русского географического общества высадил Н. Н. Миклухо-Маклая на северо-восточный берег Новой Гвинеи. Еще и открыл пролив, названный по имени его корабля – «Витязь». В Щукино Павел Николаевич приезжал отдыхать между многочисленными походами. Можно было бы и не вспоминать, но… лучше вспомнить.


[Закрыть] в Опочке открыли городской общественный банк и построили деревянную лютеранскую кирху. Банк и теперь в Опочке есть, и даже не один, но городского общественного уже и след простыл, а вот здание кирхи сохранилось. Обветшавшее, с заколоченными окнами и дверями, с худой и полусгнившей крышей, но по-прежнему красивое. Висит на нем табличка о том, что кирха объект культурного наследия и памятник архитектуры.

В этом же году было открыто Опочецкое вольное пожарное общество. Нет, все было, конечно, не так просто. Еще за год до открытия два инициатора создания общества – нотариус Лев Игнатьевич Игнатович и акцизный чиновник Алексей Константинович Подчекаев – провели подписку всех желающих образовать Пожарное общество. После чего Игнатович и Подчекаев разработали проект Устава, подали уездному исправнику, потом уездный исправник подал псковскому губернатору, потом через псковского губернатора министру внутренних дел, потом министр утвердил устав, потом прошло первое заседание совета, на котором решали, где изыскать средства, потом члены совета с подписными листами пошли собирать пожертвования, потом собрали, потом направили ходатайства в городскую думу с просьбой о финансовой помощи, и только потом, как писали «Псковские губернские ведомости», «в Опочке 28 июля после Божественной литургии и молебствия с водоосвящением открыло свои действия Опочецкое пожарное общество, состоящее из 80 членов-охотников, снабженных необходимыми инструментами и форменной одеждой». Охотниками[30]30
  Охотниками назывались те, кто тушил пожары. – Охотники делились на команды, а команды делились на колонны. Колонн было четыре: лазильщики, спасавшие людей, имущество и ломающие, в случае нужды, здания; трубники, работающие пожарными трубами; качавшие изо всех сил воду качальщики и, наконец, охранители, охранявшие спасенное имущество. У каждой колонны был свой колонновожатый, у каждой пожарной трубы – свой командир, а ко всему этому два брандмейстера. Каждому брандмейстеру полагалось по две пары усов – одна для повседневной службы, а вторая для парадов и визитов к кухаркам и горничным в свободное от службы время. У обычных охотников на все случаи жизни была одна пара усов, часто обгорелых и порыжевших, поскольку выдавали их раз в три года.
  Тем, кто состоял в отряде хранителей, присваивался знак с номером и надписью «Отряд хранителей» и выдавалась белая нарукавная повязка с красной буквой «О», которую надевали на левую руку. Первое отделение хранителей имело нагрудные знаки на белой подкладке, а второе – на красной. Существовали правила поведения охранителей на пожаре. Они должны были «обращаться с публикой самым спокойным и вежливым образом, не употребляя насилия». Из чего можно заключить, что вежливо попросить опочецкого обывателя отойти от имущества погорельцев у охранителей получалось крайне редко. Жизнь всех охотников была застрахована во Всероссийском обществе «Голубой крест», членом которого Опочецкое вольное пожарное общество состояло.


[Закрыть] назывались те, кто непосредственно тушил пожары. Уже через год охотников стало на сорок четыре человека больше, а к концу столетия их число удвоилось. День открытия общества в городе стал ежегодным праздником опочецких пожарных. Деньги на существование общества добывали как могли. Кроме тех, кто непосредственно рисковал жизнью на тушении пожаров, были еще и члены-жертвователи. Собирали членские взносы, к ним прибавляли банковские проценты на капитал общества, к ним прибавляли деньги, поступавшие от устройства лотерей, спектаклей, маскарадов и концертов, проходивших в городе, к ним прибавляли пособия от города, от страховых обществ, от Псковского губернского земства. И это не все. Добровольцы возили воду опочецким обывателям на лошадях общества и зарабатывали для общества пусть и небольшие, но все же деньги. Город в стороне не оставался – он оплачивал содержание лошадей, пожарного сарая, его отопление и освещение. Помогал обществу и содержатель почтовой станции, отправлявший каждую ночь в пожарную часть двух лошадей с людьми, а в случае пожара дополнительно столько лошадей, сколько было необходимо. Расходов у общества было тоже много – покупка пожарных инструментов, их ремонт, оплата похорон охотников, жалованье механику, сигналисту, сторожам, на выплату премий тем извозчикам, которые первыми доставляли на место пожара пожарную трубу и бочку с водой, наконец музыкантам собственного оркестра, потому как не бывает на свете добровольного пожарного общества без оркестра, – иначе кто тогда будет играть в городском саду польки, вальсы Штрауса и полонез Огинского?

Опочецкие пожарные помогали святогорским во время празднования столетия со дня рождения Пушкина, гасили опустошительные пожары 1892, 1896, 1908, 1914 и 1917 годов, патрулировали улицы Опочки во время Февральской революции. Просуществовало общество шестьдесят один год, до сентября 1935 года, и было закрыто приказом НКВД. Имущество общества передали городской пожарной команде. Правда, через пять лет тот же самый НКВД и СНК СССР своими приказами организовали новое Добровольное пожарное общество, но это было уже совсем другое общество. Что касается сельских пожарных дружин, то они в уезде росли практически как грибы. К началу 1917 года на территории имелось три Вольных пожарных общества и тридцать три сельские пожарные дружины[31]31
  …пожарные дружины. – Были в Опочке и недобровольные пожарные, состоявшие на жалованье у властей. То есть они не сразу у города завелись. Еще в начале XIX века купили пожарные трубы, бочки, багры, железные лапы, три десятка ведер на железных обручах, три бочки, четыре лестницы… но команды пожарных не было. Даже отдельных пожарных не было. Тушение пожаров было предписано производить полицейским и жителям города. Последние должны были являться на пожар с различными противопожарными инструментами, лошадьми и бочками. В 1838 году ко всему этому противопожарному войску власти приставили ученика брандмейстера, специально обученного в Пскове при пожарном депо. В 1844 году городничий так и докладывал: «Пожарная команда состоит из одного брандмейстерского ученика. Содействие оказывают полицейские вольнонаемные служители и назначаются городской Думой городские жители и обывательские лошади». Еще через пятнадцать лет полицейская и пожарная команды насчитывали в своих рядах девять рядовых воинских чинов внутренней стражи из неспособных II разряда*. В 1876 году городская пожарная команда состояла из трех человек и платили им по 96 рублей в год каждому. Ну и как такой команде состязаться с добровольной пожарной дружиной, насчитывавшей десятки организованных в колонны охотников, охранителей, лазильщиков и трубников с красивыми нагрудными знаками и нашивками на красных и белых подкладках? То-то и оно… Это мы еще и не упоминали о том, что из трех пожарных труб всего одна была исправной, что сарай, в котором они хранились, обветшал, что денег на ремонт не было…**
  *Неспособные II разряда – это вовсе не инвалиды второй группы, как можно было бы подумать, а освобожденные от службы молодые люди, по причине того, что они были единственными трудоспособными сыновьями в семье при трудоспособном отце и нетрудоспособных братьях.
  **Может, к истории Опочки это и не имеет прямого отношения, а все же… Уроженец Опочецкого уезда крестьянин С. А. Гусев, работавший в мастерских компании «Пламябой», изобрел огнезащитные составы и краски, которые прошли многочисленные испытания на механических и судостроительных заводах и железнодорожных станциях. Результаты были очень хороши, и в 1909 году на столичной Выставке новейших изобретений разработанные Гусевым составы получили золотую медаль. Мало того, Главное инженерное управление Министерства обороны рекомендовало изобретателю разослать предложение о применении таких составов и красок во все подведомственные управлению подразделения, что Гусев и сделал. Свою Псковскую губернию он тоже не забыл и написал письмо губернатору графу Адлербергу. Что ответил ему губернатор – неизвестно. Как сложилась дальнейшая судьба изобретения и самого изобретателя – тоже неизвестно. Оно и хорошо. Не ровен час, краски эти военные по своему невежеству не стали бы покупать, а граф Адлерберг и вовсе не обратил бы на письмо внимания, и Гусев загрустил бы, впал в меланхолию и, не дай бог, запил. Будем думать, что все окончилось хорошо и только в 1917 году, когда все рухнуло, Гусев, к тому времени разбогатевший и ставший хозяином собственного небольшого лакокрасочного заводика, был разорен и лишь после этого загрустил, впал в меланхолию и запил.


[Закрыть].

Через четыре года после открытия общественного банка, в 1878 году, прислали в город триста семей горцев, высланных в Опочку после Русско-турецкой войны. Собственно говоря, Русско-турецкая война здесь подвернулась просто по срокам, а вообще высылали горцев во внутренние губернии после того, как завершилось покорение Кавказа, начавшееся еще в 1817 году. Всего триста семей общим числом около восьмисот тридцати человек. Софийский в своей книге об Опочке приводит цитату из дневника одного опочанина о прибытии партии сосланных горцев: «2 февраля 1878 г. в 4 часа вечера за конно-почтовой станцией собралось очень много публики с правой и левой стороны шоссе в ожидании прибывающих с Кавказа пленных черкес в числе двухсот семидесяти семей. Была чудная погода, прекрасный зимний день с небольшим морозцем. Вот показался от г. Острова большой транспорт странных по своим костюмам пассажиров: они были одеты в шубы с длинными до пят рукавами и высокие мохнатые шапки; среди них были старики, молодые и дети, мужчины и женщины. Они были привезены на крестьянских подводах в дровнях, осыпанные снегом». Разместили их в пустующих казармах. Горцы привезли с собой тиф. Опочецкие дамы составили особый попечительский комитет с ежедневным дежурством, чтобы обеспечить уход за больными. В казармах открыли мастерские по изготовлению серебряных и медных изделий, а еще и сапожные мастерские, чтобы дать горцам, приехавшим из Дагестана, работу. Одиннадцать мальчиков стали учить русской грамоте. Помещик соседнего Холмского уезда фон Глауэр даже предложил переехать десяти семьям дагестанцев к нему в имение, где он предоставит им жилье, питание с тем, чтобы они отрабатывали все это на сельскохозяйственных работах, а если они пожелают обзавестись собственным хозяйством, то даст и землю, но дети гор отказались и на словах передали фон Глауэру, что будут ждать возвращения на родину.

Прожили дагестанцы в Опочке около трех лет. Жили тихо, с опочанами не ссорились. Вот только поумирало их много от чужого климата и от тоски. Надо полагать, еще и от скудного питания. Взрослому выделялось на питание семь копеек в день, а ребенку три с половиной. Еще и приходилось есть им ржаной хлеб, к которому они были непривычны, а пшеничного на такие деньги много не купишь. После того как по ходатайству опочецкой помещицы княгини Дондуковой-Корсаковой, а по совместительству жены кавказского наместника князя Дондукова-Корсакова их освободили и отправили домой, выехало в обратный путь немногим боле трети приехавших в Опочку. В память их пребывания в Опочке городская дума в 1910 году назвала одну из улиц Кавказской. Было в Опочке и кладбище, на котором хоронили умерших дагестанцев, но потом его застроили домами. Бог знает, как это получилось, но застроили, и люди, которые там жили, когда копались в своих огородах, часто находили человеческие кости. Уже в наши дни приезжали в Опочку представители дагестанской диаспоры и хотели установить памятный знак, но опочецкие власти… Так и нет там памятного знака.