Читать книгу "Хроника в фотографиях"

Подготовка поля к посадке свеклы. 1900-е гг.

Полка-прорывка в первой половине лета и копка бурака осенью не могли быть исполнены силами одного только местного населения. Приходилось брать людей из соседних губерний, преимущественно хохлов. Заблаговременно, еще в феврале, рассылались приказчики по тем деревням, откуда приходили полольщицы и копщики, чтобы обеспечить их приход на плантации в предстоящий сезон. Выдавались задатки и писались договоры. Отмечу характерную особенность последних. Нужда в людях была так велика и желание обеспечить себе их явку настолько сильно, что при острой конкуренции между заводами-нанимателями в этих договорах с полольщицами перестали устанавливать цену поденного дня (т. е. самую, казалось бы, важную часть договора), а писали, что платить будет наниматель по той цене, какая установится во время сезона. И не выходило никаких по этому поводу недоразумений…

На прополке бурака (свеклы). 1900-е гг.

Главнейшей моей задачей в Никольском было подведение, как бы теперь выразились, сырьевой базы под Любимовский свеклосахарный завод.

Прежде всего, конечно, надо было максимально использовать те земли, какими мы уже располагали, для посевов бурака. Надо было на заводских землях получить максимальную площадь плантаций и с этих плантаций максимальный урожай сахара. Закрепив уже связавшихся с заводом землевладельцев, надо было добиться введения и ими интенсификации хозяйства. Независимо надо было привлечь к посеву бурака те имения, которые еще не были втянуты в этот оборот, и позаботиться о развитии свекловодства для завода среди крестьян.

Многие были отпущены на волю с «даровыми» нищенскими наделами. Абсолютное малоземелье для них являлось непреодолимым препятствием к введению посева бурака. Отсутствие или недостаток выгонов и лугов и вытекающая отсюда необходимость после уборки хлеба пользоваться стерном для выпаса скота при общинном землепользовании также являлось серьезной помехой к посеву бурака в яровом клину, так как при том, что бурак убирается гораздо позже яровых хлебов, он несомненно подвергался бы потраве скотом. К переходу же целой общины от трехполья к многополью со специальным бурачным клином трудно было подвинуть все общество, пока бурачный посев, его влияние на землю и на последующий за ним урожай яровых, вносимое им удобство в распределение работ, ботва, представляющая отличный корм, равно как получаемые с завода жом и патока не были бы испытаны на деле да в течение нескольких лет хотя бы некоторыми домохозяевами из числа общинников…

На заводских плантациях. 1900-е гг.

На заводе летом шла работа по ремонту. Производство начиналось обыкновенно около 8 сентября и в среднем длилось 80 дней, более или менее, в зависимости от урожая бурака. Работа велась днем и ночью, первые годы, как всюду, в 2 смены, затем мы ввели 3 смены по 8 час. Все заводское население и приезжие из экономий ежегодно принимали участие в торжестве «освящения» завода после ремонта, происходившем обыкновенно накануне пуска производства.

Крестный ход в Любимовке. 1900-е гг.

Оно состояло из молебна на заводе, улучшенного обеда в столовой для мастеровых и вечером ужина у директора для служащих. Он обыкновенно проходил весело и шумно. Выпивали здесь изрядно и засиживались до позднего времени, невзирая на предстоявший ранним утром, в 6 часов, пуск завода, требовавший от всех максимального напряжения. Но уж такова была русская тогда повадка. Где немец говорил: «Я сегодня раньше лягу, потому что мне завтра рано вставать надо», там у нас рассуждали так: «Завтра рано вставать надо, не стоит, стало быть, сегодня ложиться». Барственное расточительство сил, плодившее неврастении!»

За несколько лет преобразований в Любимовке Сабашниковы выдвинулись в число самых успешных сахарозаводчиков, они вошли в состав членов Всероссийского общества сахарозаводчиков, а Михаил Васильевич был избран в члены правления Общества.

М.В. Сабашников с сыном Сережей.

Сентябрь 1901 г.

Большая часть фотографий, сохранившаяся в семейном архиве Сабашниковых, носит частный характер. Фотографировал и сам Михаил Васильевич, но прежде всего Софья Яковлевна, всерьез увлекавшаяся фотографией. Естественно, в первую очередь – это снимки детей, семейные сценки, фотографии, сделанные в Никольском и Костино, а также в городской квартире Сабашниковых на Тверском бульваре.

Не все они, к сожалению, сохранились. В 1917 году во время октябрьских боев в Москве, в дом на Тверском попал снаряд, начался пожар, спасти удалось не все. Семья перебралась в дом на Девичьем поле, незадолго до этого приобретенный М.В. Сабашниковым. Но вскоре после установления советской власти все было национализировано, Сабашниковых уплотнили, а в 1930-е дом и вовсе снесли. Сабашниковых переселили в деревянное двухэтажное здание рядом с Новодевичьим монастырем, но в 1941 в него попала бомба, уничтожив еще часть архива и библиотеку.

С. Я. Сабашнкова, Сережа, Нина, М. В. Сабашников. Сентябрь 1902

Тем не менее фотоснимков осталось достаточно, чтобы передать атмосферу той жизни, особенности быта, интерьеров и обстановки, окружавшей семью.

Порой выцветшие от времени, но бережно, несмотря ни на что, сохраненные, эти картинки минувшего позволяют увидеть мир глазами людей, переживших цепь драм и потрясений, мгновения удачи, счастья и надежды на будущее.

Еще только планируя переместить свою деятельность из Костино в Любимовку братья Сабашниковы побывали у С. В. Сперанской, сестры Н. В. Сперанского, учительницы школы в Костине.

«Аюбимовка – многозначительное название, – с грустью сказала София Васильевна, – полюбите и забудете Костино и нас всех со всеми здешними начинаниями. Практическое, живое дело, успех и влияние, приносимые им выгоды – этого было бы достаточно, чтобы увлечь вас на новые пути. А тут еще Аюбимовка сулит любовь. Не «до свидания» говорю я вам, а «прощайте» и не «поминайте нас лихом».

Сережа и Нина. Никольское, август 1902 г.

«София Яковлевна, уроженка Курской губернии, – пишет в своих «Записках» М. В. Сабашников, – любила этот край, который ей казался и более красивым, и более здоровым, чем наше северное Костино. Я же первое время скучал по кулисам северных лесов. Открытые курские поля и выгоны, где глазу бывает не на чем остановиться; постоянные ветры, надувающие головную боль; проникающая буквально всюду мельчайшая черноземная пыль, от которой ничем не обережешься, – первое время наводили на меня тоску. Но со временем я к этому ко всему привык и научился находить свою прелесть в курских просторах и безостановочно сменяющихся картинах неба. В самом деле – небо с постоянно то образующимися у вас на глазах, то быстро тающими, то проносящимися мимо вечно подвижными облаками, занимает в курском пейзаже первенствующее место. София Яковлевна, пристрастившаяся к моментальной фотографии, делала замечательно красивые снимки облаков, и у нее и до сих пор сохранилась коллекция таких фотографий».

С. Я. Сабашникова с Ниной и Сережей. Никольское, август 1901 г.

В Никольском родился и третий ребенок в семье Сабашниковых – Таня.

«19 июля по старому стилю, 1903 года, – пишет Михаил Васильевич, – в Старо-Никольском родилась у нас младшая наша дочь Таня. Принимал наш заводской врач Виктор Оттонович Миллер, отличный терапевт и весьма искусный хирург. Это был очень милый человек, с которым мы близко сошлись. Роды прошли очень гладко. Как всегда, София Яковлевна стала кормить младенца грудью сама, и тут произошло одно из тех жизненных осложнений, которые являются экзаменом для матери, испытанием семьи, протекают для лиц посторонних иногда совершенно незамеченными, а у участников оставляют надолго незабываемые впечатления.

Нина, М.В. Сабашников и Сережа. Никольское, 1902 г.

Старшая наша девочка Нина во время кормления Тани в Старо-Никольском заболела дифтеритом. София Яковлевна решилась не прекращать кормления грудью Тани, но и не упускать из-под своего наблюдения уход за больной Ниной. Девочки были, разумеется, отделены друг от друга. Все поведение Софии Яковлевны тщательно, во всех мельчайших подробностях, было обдумано с Виктором Оттоновичем.

Выработанный режим был затем в течение всей болезни Ниночки ригористично, без малейших отступлений и послаблений, выдержан Софией Яковлевной. Нужна была настойчивость и преданность Софии Яковлевны своим материнским обязанностям, чтобы выдержать этот искус. Все протекло наилучшим образом, и нужно было видеть радостные лица Софии Яковлевны и Виктора Оттоновича, когда они по окончании Нининого дифтерита приступили к дезинфекции помещения и уничтожению вещей, подозрительных в отношении переноса заразы. По отношению к неодушевленным предметам никакого сентиментализма проявлено не было! <…>

Сельские развлечения. Сережа (слева) и работницы с детьми. 1902 г.

Такова была обстановка, в которой с 1899 по 1904 гг. ежегодно приходилось проводить около 6 месяцев… Неизменно проводила у нас лето мать Софии Яковлевны, с которой мы были очень близки. Приезжал всегда на более или менее значительную часть лета Н. А. Мартынов. Часто гащивали братья Софии Яковлевны.

Одно лето погостила еще совсем тогда молоденькая Вера Александровна Дилевская. Живая, радикальная и прехорошенькая, она произвела фурор среди заводской молодежи, и наш доктор, воспитывавший своих дочерей в строгих немецких правилах, видимо, был немало смущен впечатлением, какое производила на них наша молодая и решительная гостья».

Эти годы, предшествовавшие первой русской революции, были для семьи Сабашниковых наверное самыми безоблачными. Да, было много работы, забот и хлопот с детьми, но завод становился на ноги, параллельно рос авторитет Издательства М. и С. Сабашниковых, вложенные средства приносили доход, поставленные цели реализовывались…

Но в 1904 году Россия вступила в войну с Японией, и все зашаталось, как в экономике, так и в обществе в целом.

Московская городская дума. 1900-е гг.

«Лето 1905 года предвиделось хлопотливое, – пишет М. Сабашников. – Предстояли всякие разъезды. По участию нашему в общественном движении ни Сережа, ни я, мы не хотели надолго отрываться от Москвы. Мы с Софией Яковлевной решили устроить детей на лето в близком от Москвы Костине вместо отдаленного Никольского. В начале мая мы перевезли их туда с бабушкой Софией Николаевной. Сережа, избранный в гласные Московской городской думы, был очень занят в городской думе. В мае подготовлялся съезд городских и земских деятелей, и Сережа несколько раз ездил в Петербург для переговоров с тамошними гласными.

Костино. Лето 1905 г.

Вернувшись из своей последней поездки, он сказал мне, что в Москву из Парижа приехал доктор Валле, знакомый брата Федора, имевший к Федору денежную претензию. Валле желал с нами говорить. Было условлено, что я приму его 23 мая. Но по какому-то делу я был вызван на этот день в Петербург. Чтобы не затягивать приема, Сережа уведомил доктора Валле, что будет ждать его у себя на квартире в условленное время – 3 часа дня 23 мая. Мой отъезд, однако, был отменен, я остался в Москве, и даже в 12 часов 30 минут 23-го мы с Софией Яковлевной завтракали у Сережи. Он был очень бодр и весел. Мы много говорили и почти не заметили, как приблизился час, назначенный доктору Валле. Сережа шутливо выпроводил нас со словами: «Глупо будет, если доктор Валле вообразит, что мы собрались всей семьей его принимать». Я по делу отправился в Общество взаимного кредита, а оттуда в контору.

С. В. Сабашников, М. В. Сабашников, В. А. Евреинов, А. В. Евреинова, С. Я. Сабашникова. Борщень. Начало 1900-х гт.

Около 4 часов меня в конторе вызвали к телефону. Швейцар дома Аенгольд, в котором мы жили, звал немедленно приехать «с Сергеем Васильевичем очень неблагополучно». Разумеется, я кинулся со всею возможной поспешностью. Швейцар Петр, будто поджидая меня, стоял у подъезда. Пока я вбегал по лестнице вверх, двери в квартирах приотворялись на щелочку, и на меня выглядывали испуганные лица. Сережина квартира была в самом верхнем этаже. Дверь в нее была настежь открыта. Сережу я нашел распростертым на полу столовой, в луже крови, с изрезанными пальцами рук и несколькими револьверными ранами в голову. «Доктора, доктора!» – твердил он. Но растерявшиеся кухарка и швейцар доктора еще не вызывали. С чужого телефона я сейчас же пригласил хирурга С. М. Руднева, имевшего поблизости хирургическую лечебницу в Серебряном переулке. Через полчаса мы с С. М. Рудневым в карете медицинской помощи везли Сережу в Серебряный переулок, принимая все предосторожности, чтобы избежать тряски.

Перед тем как покинуть Сережину квартиру, я заглянул в соседнюю со столовой комнату – Сережин кабинет, где, как мне сказали, находился «убийца». На полу лежал бездыханный труп доктора Валле. Разъяснений не требовалось. Получив от Сережи подтверждение того, что ему давно было известно, что брат Федор разорен окончательно, доктор, раздосадованный потерей за Федей своих денег, набросился на не повинного ни в чем Сережу. Совершив непоправимое, он покончил с собой, приняв яду и выстрелив себе в висок…

С. В. Сабашников после ранения. 1906–1907 гг.

Весть о происшедшем в тот же день обежала весь город. На следующее утро были сообщения в газетах. Друзья и знакомые по телефону и лично справлялись о положении раненого. Оно оставалось опасным. Только через неделю уже по приезде в Москву сестер и Николая Васильевича приступил С. М. Руднев к операции извлечения пуль. Одна, застрявшая у позвоночника, была вынута под кокаином. Чтобы вынуть застрявшую в задней части черепа, пришлось оперировать под хлороформом. Во время этой операции обнаружилось присутствие гноя в ране, и С. М. Руднев удалил часть сосцевидного отростка. После операции сначала казалось, что состояние раненого значительно улучшилось. Однако через три недели температура вновь поднялась. Где-то продолжался гнойный процесс.

Сергей Васильевич с сестрой Екатериной Васильевной. 1906–1908 гг.

Встал вопрос о новой операции. По совету М. И. Берлинерблау мы по телеграфу вызвали из Берлина профессора Краузе, который в то время стал известен своими необычайно смелыми и удачными операциями мозга и черепа. Сделанная им операция, казалось, опять принесла пользу, но через несколько недель снова поднялась температура. Мы вторично пригласили профессора Краузе. Моя телеграмма не застала его дома в Берлине, но нагнала его на автомобильной экскурсии на юге Франции. Он немедленно прервал свое путешествие и, сдав автомобиль шоферу, экспрессом приехал в Москву. Сделав новую (третью операцию черепа) и предвидя возможность новых осложнений и возобновления гнойного процесса в костях черепа, профессор Краузе посоветовал перевезти Сережу в Берлин, где Сережа мог бы быть под постоянным его наблюдением. Так мы и сделали, и в конце августа Николай Васильевич в сопровождении доктора И. А. Машина перевез Сережу в Берлин. Туда же поехали Катя с Ниной. Я остался в России руководить делами…

Дом на Тверском бульваре в Москве, где в 1906–1917 гт. находились квартира Сабашниковых и контора издательства.

Весной [1906 г.] мы с Софией Яковлевной, приготовляясь к возвращению Сережи в Москву, подыскали новые квартиры для него и для себя так, чтобы Сережа попал в Москве в совершенно новую обстановку, не напоминающую кошмарное нападение на него д-ра Валле. Мы остановились на двух смежных квартирах в третьем этаже дома Коробкова по Тверскому бульвару, № 6. Они снимались до того д-ром Млодзеевским (братом известного профессора математики) и были им соединены внутренним ходом.

Впоследствии в полуподвальном этаже этого же дома мы сняли помещение для конторы книгоиздательства, а в бельэтаже – помещение для конторы завода. Под книжный склад удалось снять обширное помещение, специально приспособленное под книжный склад предыдущим арендатором Скирмутом (издателем и владельцем книжного магазина «Труд») в Калашном переулке».

Тревожное лето 1906 г. в Любимовке.

«По возвращении из Петербурга в Москву, – пишет о событиях 1906 г. Сабашников, – я получил из завода срочную телеграмму о разразившейся в уезде сельскохозяйственной забастовке с просьбой приехать, что я и исполнил немедленно. Кучер Иван, выехавший за мной на станцию, сказал мне, что забастовка по всей округе, охватила несколько уездов, обнимает все роды работ вплоть до домашней прислуги. Скот и лошади сначала не получали корма и воды, но затем, по решению забастовочного комитета, было налажено их обслуживание. Иван выехал за мной тоже по решению забастовочного комитета. Мы тронулись. Все кругом представляло необычный вид. В полях не производилось никаких работ. Не было видно по дорогам обычных в то время обозов с углем и другими материалами, направляющимися на завод. Улицы деревень на нашем пути были запружены бездействовавшим народом.

На подъезде к Любимовскому сахарному заводу. 1906 г.

Мне показалось, что крестьяне и крестьянки, через толпы которых нам приходилось в деревнях пробираться, смотрели на меня с нескрываемым любопытством. «Подмогнуть Думе» – говорили сами бастующие. Предъявляемые требования очень многочисленны, разнородны, не согласованы между собой, часто обнаруживают полное незнание со стороны авторов действительного положения дел на месте. Так, предъявляется требование о введении на заводе 8-часового дня, установленного у нас уже более года тому назад. Требуется организация бесплатной медицинской помощи для фабрично-заводских рабочих, тогда как с основания завода еще сестрой Ниной заведена была хорошая больница, обслуживавшая бесплатно не только рабочих и служащих завода и экономии, но и все окрестное население.

…На сходках в деревнях я заметил, что сказанное мною на заводе уже передано кем-то сюда и служит предметом горячих споров среди бастующих. В Ржевщине «девки» меня спрашивали, почему я хочу закрыть завод, когда они ничего против завода не предпринимают. Я отвечал, что, как им хорошо известно, не о закрытии завода я заботился, а о том, чтобы его пустить: для того бурак мы посеяли, для того возили на завод камень и уголь, для того завод ремонтировали. Все это делалось у них на глазах, и кто всю эту подготовку прекратил и грозит сорвать производство, как не они сами? Это произвело громадное впечатление. Бабы застрельщицы, пока я говорил, неоднократно оборачивались к стоявшим тут же мужикам, ругая и попрекая их. Мужики же стояли, опустив головы, и ничего не говорили. Было очевидно, что бабы боятся лишиться своего главного, независимого от мужиков, бабьего заработка…

Нина, Таня, Сережа Сабашниковы и Лида Лукина. Костино, 1906 г.

Забастовка распалась сама собой естественным ходом событий и в силу обнаружившегося противоречия интересов среди самих бастующих. При этом работы возобновлялись в порядке, обратном тому, в каком они прекращались в начале забастовки. Первыми приступили к работам, хотя и оглядываясь робко на завод, полольщицы на плантациях, затем экономические рабочие и уже в последнюю очередь – мастеровые на заводе».

Тем временем дети Сережа, Нина и Таня вместе с Софией Яковлевной и Ольгой Константиновной Лукиной с дочерью Лидой обосновались в Костино. В Москве ждали возвращения Сергея Васильевича после лечения.

Сережа и Нина Сабашниковы. Костино, 1906 г.

«Дети еще болели в Костине скарлатиной, – вспоминает М.В. Сабашников, – когда от Николая Васильевича [Сперанского] пришло известие о предстоящем выезде его с Сережей в Москву в сопровождении сиделки. Сестра Катя поспешила приехать в Москву, чтобы устроить Сережину квартиру и встретить его. С волнением ожидали мы наших путников. После жесточайших осложнений и серьезнейших операций, в результате напряженной борьбы за жизнь Сережа возвращался домой в сопровождении сиделки. Полного восстановления здоровья не достигнуто. Мы знали, что Сережа не может ходить без посторонней помощи и не владеет одной рукой. Как сложится теперь его жизнь в дальнейшем, чтобы существование его было содержательно и достойно его выдающегося интеллекта?.. Притом некоторые зловещие признаки в состоянии Сережи внушали подозрение, что гнойный процесс в организме Сережи только затих, но не прекратился окончательно. Оставалась опасность рецидива со всеми его последствиями.

По возвращении в Москву Сережа поселился на Тверском бульваре в квартире, смежной с моей и имеющей с ней внутреннее сообщение. Мы, таким образом, живя как бы обособленно, находились в постоянной близости и общении.

Таня Сабашникова, Лида Лукина, Нина и Сережа. Костино, 1906 г.

Сережа держал себя изумительно стойко. Никогда никаких жалоб. Никакого уныния. Его мужественное отношение к постигшему его бедствию внушало общее к нему уважение. Сережа много и серьезно читал. Немедленно по приезде вошел во все наши хозяйственные, заводские и прочие дела и принял на себя часть работы. С величайшим вниманием вникал во все заботы сестер. Всегда ласково занимал детей моих, заходивших к нему ежедневно утром и вечером. На столе рядом со своим креслом он всегда держал для угощения этих маленьких посетителей коробку конфет. Шутки ради он ее иногда прикрывал газетой или куда-нибудь прятал, и старшие не решались напомнить об угощении, а маленькая Таня, набравшись смелости, спрашивала: «Дядя Сережа, а где же конфеты?»

Внимательно следил Сережа за ходом общественной жизни, всегда находя сказать по поводу происходящих событий что-либо дельное. Удобное центральное расположение квартиры на Тверском бульваре почти на углу Никитской на пути в Думу, в университет, в «Русские ведомости» облегчало заход к нему.

Народный Университет имени А.А. Шанявского на Миусской пл. 1912 г.

Вскоре установились у него встречи за пятичасовым чаем его друзей и знакомых. Между ними припоминаю Д. И. Шаховского, В. Е. Якушкина, В. Н. Львова, В. И. Вернадского, Е. Н. Трубецкого, В. А. Розенберга, А. А. Мануйлова, С. А. Котляревского, С. П. Ордынского, Н. Н. Щепкина. Ежедневно бывал у него, проводя часть дня, Н. В. Сперанский, поселившийся с женой в Б. Николо-Песковском переулке и работавший в редакции «Русских ведомостей». По делам Университета Шанявского у меня на квартире собирались заседания Попечительного совета, на которых Сережа всегда деятельно участвовал».

Альфонс Леонович Шанявский тяжело болел и перед кончиной в 1905 г. распорядился средства от продажи дома на Арбате направить на строительство первого в России вольного университета, открытого для всех. Своими душеприказчиками Шанявский назначил профессора В. К. Рота, бухгалтера и доверенного И. Я. Волкова и М. В. Сабашникова. В Попечительный совет вошел и Сергей Васильевич. Руководила всеми делами вдова Лидия Алексеевна Шанявская.

На молебне по случаю закладки здания Народного университета имени A. Л. Шанявского. В первом ряду (третий слева) московский губернатор B. Ф. Джунковский.

«Альфонс Леонович в своем завещании, – пишет в своих «Записках» М. В. Сабашников, – предвидя обычную у нас волокиту, отказывал все свое состояние (сверх пожертвованного им еще при жизни арбатского дома) в пожизненное владение Лидии Алексеевны, а по смерти ее – Университету, с одной весьма важной оговоркой: в случае, если университет не будет открыт в трехлетний срок после его заявления, т. е. к З.Х.08 г., то средства, им завещаемые, должны поступить Петербургскому женскому медицинскому институту. И этого трехлетнего срока едва-едва хватило, так как открытие Университета состоялось только накануне рокового для начинания Шанявских дня, т. е. 2.Х.08.

Правление (в составе: председателя Н. В. Давыдова, Н. И. Астрова, Н. М. Кулагина, А. Н. Реформатского, Н. В. Сперанского, В. М. Хвостова и несколько позже П. А. Садырина) сумело с честью справиться с выпавшей на него задачей. 1 октября 1908 года в помещении городской думы было отслужено, как полагалось в то время, молебствие и состоялся акт открытия Университета. Актовую речь произнес профессор П. Г. Виноградов. На следующий день, 2-го октября, накануне рокового срока, прочтена была первая лекция А. Ф. Фортунатовым».

Могилы на Сетуньском кладбище, где были похоронены Сергей Васильевич, Василий Никитич и Серафима Саватьевна Сабашниковы.

А вскоре не стало Сергея Васильевича Сабашникова.

«Зима 1908-9 гг., – вспоминает М. В. Сабашников, – прошла для Сережи плохо. Неоднократно бывали внезапные вспышки температуры, свидетельствовавшие о новой активизации гнойного процесса. Сережа, однако, продолжал вести по-прежнему весьма деятельную жизнь, руководил конторскими делами, читал рукописи для издательства, держал корректуры, много и серьезно читал, беседовал с посещавшими его друзьями по занимавшим их вопросам. Но значение тревожных болезненных симптомов ему было ясно. Раз как-то, когда мы с ним были одни на квартире, он меня подозвал к себе и тихо, но твердо сказал, что, в случае какого-нибудь ухудшения в его здоровье, он просит предоставить все собственному течению, не «спасать» его и не предпринимать операций. «Довольно, я больше не могу и не хочу. Это совершенно серьезно, и ты это знай и этим руководись», – кончил он».

22 марта 1909 г. Сергей Васильевич скончался. Его именем была названа одна из аудиторий Народного университета Шанявского…

М. В. Сабашников. 1909 г.

«После смерти брата Сережи, – пишет М.В. Сабашников, – я продолжал наше издательство по-прежнему, пользуясь постоянной дружеской помощью Н. В. Сперанского. В отдельных случаях, от раза к разу, мы советовались (привлекали к работе по их специальности) с нашими давними постоянными сотрудниками – М. Н. Сперанским, М. О. Гершензоном, В. Н. Львовым и М. А. Мензбиром.

Издательство уже давно вышло из того дилетантского состояния, в котором мы начали его, не имея вначале никакого аппарата. Коммерческую часть вел брат Софии Яковлевны – Мстислав Яковлевич Лукин, до поступления в наше издательство заведовавший в продолжение ряда лет книжным магазином Филимонова на Б. Никитской. Бухгалтерией, при особом счетоводе, ведал П. А. Скибневский, по совместительству со службой в конторе правления Товарищества Любимовского сахарного завода. Корректуру поручали опытной корректорше Хр. Б. Сперанской, на которую можно было вполне положиться в самых сложных случаях.

«Памятники мировой литературы».

Драмы Калидасы в переводе К. Бальмонта.

Под контору издательства сняли отдельное помещение в полуподвале дома № 6 по Тверскому бульвару, в котором я жил, а под книги продолжали держать просторный, хорошо оборудованный склад, бывший Скирмута, снятый мною еще в 1906 году. Мы сохранили прежнюю, уже получившую известность фирму М. и С. Сабашниковых, печатая на выпускаемых книгах: «Издание М. и С. Сабашниковых» и ставя на обложках исполненную Митрохиным марку – монограмму».

На 1910-е годы приходится один из наиболее благотворных периодов деятельности книгоиздательства М. и С. Сабашниковых. В это время выходят в свет самые известные сабашниковские серии: «Памятники мировой литературы», «Страны, века и народы», «Русские Пропилеи» и другие издания, поставившие имя Сабашниковых в ряд известнейших отечественных книгоиздателей.

Вячеслав Иванович Иванов

Фаддей Францевич Зелинский

«К работе для «Памятников мировой литературы», – пишет Михаил Васильевич, – надо было привлечь петербургских филологов, в первую очередь такую мировую знаменитость, как Ф. Ф. Зелинский, затем А. И. Малеина, С. А. Жебелева и других…

В России, кроме специалистов-филологов, никто классиков в оригинале не читал и не читает. Переводов нет в продаже. Классиков просто не знают. То, что перестанут муштровать гимназистов грамматическими упражнениями по древним языкам, послужит только на пользу нашему делу.

Чтобы привлечь петербургских филологов к работе для наших «Памятников», я ездил в Петербург. У меня были записаны три адреса: Зелинского, Малеина, Жебелева. По совету М. О. Гершензона я в первую очередь обратился к Ф. Ф. Зелинскому. И хорошо сделал. Ф. Ф. Зелинский отнесся к нашим начинаниям в высшей степени сочувственно. Мы с ним оживленно проговорили весь вечер. Как мне рассказал Фаддей Францевич, три друга, филологи-поэты: он сам, Вячеслав Иванов и Иннокентий Анненский дали когда-то друг другу слово перевести трех греческих трагиков: Эсхила – В. Иванов, Софокла Ф. Ф. Зелинский и Еврипида – Иннокентий Анненский, и некоторая работа в этом направлении уже сделана. Нам теперь оставалось договориться с переводчиками и включить эти переводы в наше собрание «Памятников»…

Михаил Осипович Гершензон

Иннокентий Фёдорович Анненский

После этих моих поездок в Петербург Зелинский стал у нас самым деятельным сотрудником по изданию «Памятников мировой литературы». Я часто ездил в Петербург, чтобы посоветоваться с ним, сохранилось немало его ко мне писем».

Первым выпуском «Памятников» стал том Овидия «Баллады-послания» в переводе Ф.Ф. Зелинского (1913), за ним последовали «Алкей и Сафо» в переводе В. И. Иванова и «Асвагоша. Жизнь Будды» в переводе К. Д. Бальмонта.

В шуточном стихотворении, обращенном к Сабашникову по этому поводу И. Линдеман писал:

 
Когда же Асвагошу
Ввели в свой книжный круг,
Соперников в калошу
Всех посадили вдруг.
 

Сережа, Таня и Нина. Никольское, 1908 г.

Не менее успешными были эти годы и в других сферах жизни. Любимовский сахарный завод превратился в крупное акционерное предприятие, в 1912 году Михаил Васильевич вступил в товарищество газеты «Русские ведомости», много времени занимала работа в земствах, в Московсокой городской Думе.

«Русские ведомости» предложили мне через Н. В. Сперанского вступить в состав товарищества по изданию этой газеты, для чего нужно было внести пай в 50 000 рублей, – описывает этот период жизни М. В. Сабашников. – Это было очень лестное и крайне заманчивое предложение по тому значению и весу, какое имели «Русские ведомости» в общественной жизни того времени, и потому, что замкнутое товарищество это принимало в свой состав людей с большим выбором. Я очень охотно принял предложение это, связывавшее меня деловыми узами с самыми близкими мне друзьями: Н. В. Сперанским, А. А. П. и В. Е. Якушкиным. Правда, необходимо было внести за пай требуемую сумму в 50 000 руб., но любимовские дела шли хорошо…»

Таня, София Яковлевна и Нина. Никольское, 1908 г.

Счастливо складывалась и семейная жизнь, подрастали дети: сын Сергей и две дочери, Нина и Татьяна.

«Ни бонн, ни гувернанток при наших детях не бывало. Когда родился Сережа, София Яковлевна вместо няни взяла к нему молодую женщину, бывшую сиделкой в костинской больнице, которую она и обучила всему, что от нее требовалось. Так Маша Курандина и жила у нас долгие годы, состоя при детях.