Читать книгу "Девочка⁰"

Вася победил

Все ученики нашей православной гимназии были обязаны причащаться в Страстной четверг. Учителя-священнослужители частенько наставляли, что причащаться лучше каждое воскресенье, но соблюдали такое правило лишь единицы. Гордей, например, не причащался никогда, если это не было принудительно, как накануне Пасхи.

Я всегда был рад наступлению Страстного четверга, потому что это означало скорое завершение Великого поста. Мне приходилось поститься, потому что ел я только то, что готовила мама, а родители строго соблюдали пост. Гордей умудрялся и в этом улизнуть от церковных правил, тайком покупая бургеры и молочные продукты. Раньше я не понимал, откуда он берет на это деньги, но после ситуации с машиной мне многое о брате стало понятней.

Для причащения нас выстраивали в очередь – сначала младшие классы, потом старшие. Я слышал, как во время построения Гордей спорил со своей учительницей:

– Почему я должен облизывать ложку после ста человек? Это негигиенично!

В ответ учительница и некоторые его одноклассницы начинали шикать, говорить ему: «Ты дурак, что ли?» – и серьезно объяснять, что, когда речь идет о Крови и Плоти Иисуса, не должно быть мыслей о грязи. Оно все чистое по умолчанию, потому что святое.

– А глисты у первоклашек тоже святые? – ворчал Гордей. – У них по-любому у всех глисты.

Другие ребята закатывали глаза, а я хихикал. Раньше мне было стыдно, что Гордей так себя ведет во время серьезных обрядов, но теперь почему-то стало смешно. Я чувствовал, что я с ним на одной стороне.

После причастия нас снова построили, только теперь для выхода из храма. Я оказался во главе колонны семиклассников, и прямо надо мной возвышался отец Андрей – наш священник и по совместительству учитель по основам православия. К нему подошла Кира Викторовна – классная руководительница Гордея и, понизив голос, спросила, может ли он исповедать человека на дому, а то, понимаете, мама болеет… Отец Андрей кивнул, и Кира Викторовна одними губами спросила: «Сколько?» Тот сначала отмахнулся, но она странно, даже несколько строго посмотрела на него, и он показал ей пять пальцев. Цена вопроса – пять.

«Что это значит? – думал я. – Пять тысяч? Пять сотен? А может, он просто хочет дать пять…»

Последнее предположение меня насмешило, и я прыснул в кулак. Отец Андрей заметил это, но ничего не сказал.

Мне от случайно подслушанного диалога (хотя что тут подслушивать, общались они жестами) стало хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что наш папа такой не один. Плохо, потому что Гордей оказался прав. А если Гордей прав, значит, весь этот мир, выстроенный вокруг нас на правилах добра и зла, греха и искупления, – сплошная фикция. Значит, нет ни хорошего, ни плохого, ни ада, ни рая, и Бога тоже нет.

А если Бога нет, то все дозволено.

Остаток дня я провел в ощущении абсолютной бессмысленности происходящего. Все, что раньше было для меня важным и значимым, теперь казалось нелепым и комичным. Мой неизменный сарафан, платок на голове, православные дисциплины, разговоры о Пасхе и воскрешении Христа – все было подчинено одной большой лжи.

Дома, на кухне, мама готовила тесто для куличей и разводила красители для яиц. Она попросила помочь, а у меня в голове крутилось только одно: «Зачем Богу крашеные яйцаа?». Крашеные яйца, крашеные яйца… Я старался вдуматься в то, что мы делаем – красим яйца, – и чем больше думал, тем страннее мне казалась наша действительность. А раньше я этого не замечал.

Механически выполнив все мамины поручения, я зашел в нашу с Гордеем комнату и сел на кровать, напротив иконы Иисуса. Раньше, когда я смотрел на нее, мне казалось, что Иисус смотрит в ответ, что он подмигивает мне и улыбается. Теперь ничего.

Я опустил ее плашмя, лицевой стороной вниз, чтобы больше не видеть равнодушных глаз Иисуса.

– Говоря откровенно, – прошептал я, – мы оба знаем, что я тебя придумал.

Скинув с себя школьную форму и комом затолкав ее в шкаф, я переоделся в вещи Гордея и, быстро прошмыгнув мимо кухни, отправился гулять по городу.

На углу, возле продуктового магазинчика, торговала семечками бабушка. Проходя мимо, я, не останавливаясь, схватил газетный кулек и побежал. Вслед мне неслись проклятья и безобидные оскорбления – «хулиган бессовестный» да «воришка». Я обрадовался: хулиган, бессовестный, вор – все было в мужском роде.

Я шел, щелкал семечками, мусорил прямо на дорогу и был невероятно счастлив своему преображению. Я мальчик. Ловкий и юркий хулиган – такой же, как Гордей. Такой же, каким всегда мечтал быть, и вот это стало правдой. И не столько мне нужны были эти семечки – ни капли я их не хотел, – сколько просто нужно было ощутить, что я и в самом деле такой.

Догадка, что человек волен делать со своей жизнью все что угодно, приятно грела душу. Можно жить жизнью мальчика Васи, бросаться под машины и воровать у прохожих – кто мне запретит? Бог? В этом мире, где исповедь покупается и продается, где цена прощения – пятьсот рублей, нет никакого Бога. Гордей понял это давно, а теперь дошло и до меня.

На тропинке между заборами детского сада и общеобразовательной школы я встретил двух малышей из началки – они шли навстречу и, увидев меня, заметно прибавили шаг. Похоже, большой бритый мальчик вызывал у них страх – и мне нравилось это понимать. Я был уверен, что мама велела не ходить им по этой тропинке – она безлюдна и ведет к теплотрассе, где давным-давно обосновались бомжи и беспризорники. Ребята все равно ходили, потому что это значительно сокращало путь, и вот, нарушение этого правила столкнуло несчастных малышей со мной – с ученицей православной гимназии. Но в тот момент никто этого не знал, а я и сам предпочитал об этом забыть.

Довольно ухмыляясь, я преградил им путь, и они покорно остановились, опустив головы.

– Есть че, пацаны? – спросил я, стараясь интонационно подражать Гордею.

– Че? – не поднимая головы, буркнул один из них.

Оба они были белобрысыми – и с такого ракурса ничем не отличались. Братья, наверное.

– Деньги с обедов остались?

– Не, – шмыгнул носом второй.

– Нам не дают, – подтвердил первый.

Я хотел развязно спросить, мол, «А если найду?», но понял, что не решусь лазить по их карманам. Это чересчур. Одно дело – припугнуть, другое – реально вытрясти из детей деньги.

– Врете, – хмыкнул я, стараясь потянуть время.

Чужие страх и покорность были мне по-странному приятны, и я не хотел так быстро отпускать ребят.

– Воровать нехорошо, – снова шмыгнула носом одна из голов.

– Это не воровство, а взаимовыгодный обмен, – пояснил я. – Вы отдадите мне деньги, а я не буду вас бить. Разве не выгодно?

Они молчали. Я хотел было еще объяснить им, что их родители, кем бы они ни были, тоже воруют деньги и что все взрослые друг у друга воруют, но подумал, что они маленькие еще, не поймут. Поэтому, вздохнув, покладисто сказал:

– Ладно, я сегодня добрый. Откупитесь щелбанами. – И, отвесив по макушкам одному и второму, пропустил их мимо себя.

Малыши, не сговариваясь, побежали вперед, удивленные тому, что так легко отделались.

Вернувшись домой, я застал Гордея – он, неприятно скрипя струнами, бренчал на своей расстроенной гитаре. Увидев меня в своей одежде, брат заметно повеселел:

– Что, Вася победил Лису?

– На что идут деньги с ваших пранков? – вместо ответа спросил я.

– Мы их делим между собой.

– Я тоже хочу бургеры и молочные коктейли.

Гордей понял, о чем я, и широко улыбнулся:

– Без проблем.

Потом, резко посерьезнев, сказал:

– Только не спались перед парнями. И вообще… Не спались, что это ты.

– Тогда называй меня Васей всегда, – потребовал я. – Для полного погружения.

– Кроме школы и родителей, – добавил Гордей.

– По рукам. – И я протянул ему руку, как это принято у парней.

– По рукам, Вася. – Он крепко сжал мою ладонь, совсем по-джентльменски добавив: – С вами приятно иметь дело.

Девочка в одиннадцатой степени

У автоподстав есть несколько правил, которые ни в коем случае нельзя нарушать. Первое: если действуешь на проезжей части, то выбирать следует однополосные дороги, а если на парковке, то нужно быть уверенным, что в этой зоне нет камер. Второе: бросаться под колеса лучше только к женщинам и старикам. Гордей сказал, что именно эти категории водителей, как правило, не в курсе такого вида мошенничества, к тому же отличаются сострадательностью. Третье: не стоит бросаться под машины, в салоне которых есть видеорегистратор. Четвертое: если водитель предлагает вызвать ГИБДД, то нужно смываться.

По нашей схеме я был несмышленым ребенком, внезапно выскакивающим на дорогу, а Гордей – взрослым родственником, грозящим вызвать полицию. Он и так выглядел взросло для своих шестнадцати лет, а в пальто, брюках и с недельной щетиной действительно мог сойти за молодого отца. Я восхищался тем, как другие, настоящие взрослые люди тушуются перед его ровным холодным тоном, просят не вызывать полицию и добровольно отдают деньги.

Конечно, бывали и проколы. Например, однажды нам попался дед, который по факту оказался майором полиции в отставке. Гордей это понял даже быстрее, чем дед об этом сообщил, – по осанке, по речи, по выражениям, – а потому сразу прервал наш спектакль и дал мне команду уматывать. Тогда нам в спину и донеслось, мол, «Я майор полиции, шпана!».

Но это были редкие форс-мажоры, какие бывают во всякой работе. В основном же у нас с Гордеем все шло хорошо, 60 % от выручки брат забирал себе, 30 % отдавал мне («Потому что я автор идеи, а ты вообще мелкий еще для таких денег»), и 10 % уходило в общак, потому что мы с другими парнями были одной командой, прикрывали друг друга и подменяли. Я нисколько не возражал, радуясь и такому положению: четыре тысячи за один бросок под колеса – огромные деньги, когда тебе тринадцать.

Иногда я ловил себя на тревожной мысли: так начинают все преступники. В детстве ты обманываешь людей за четыре тысячи, а вырастая, убиваешь за четыре миллиона. Может, я один из тех, кто во взрослом возрасте попадает в тюрьму? И Гордей… Он тоже из таких?

– Все в порядке, – убеждал меня Гордей всякий раз в минуты сомнений. – Нам отдают деньги добровольно, разве нет? Мы ни у кого ничего не отбираем, мы не воры.

Я редко проводил время на крыше, опасаясь, что в общении меня будет легко разоблачить. Все парни в команде были парнями в десятой степени, плевались, матерились, сидели, широко раскинув ноги, а напоминающий беспризорника Жора вообще вонял. Даже в чате все изъяснялись на странном пацанском языке («чотко нах» и «тычобляепта»). Только Гордей писал складно и без ошибок, да Рома иногда перестраивался. Я помалкивал.

Чтобы попасть в этот чат, мне пришлось создать страницу от имени Васи, и я испытал особое удовольствие при регистрации. Долго выбирал, как лучше: Вася Миловидов или Василий Миловидов, а может, лучше не фамилию, а кликуху какую-нибудь… Но кликуху мне не придумали, поэтому оставил Миловидова. Пол – мужской. Вместо своей фотографии я поставил картинку с Джокером из фильма с Хитом Леджером, потому что так часто делали мои одноклассники.

Поначалу я только читал переругивания между парнями или листал паблики с приколами, но однажды мне написала девчонка. Да, прям настоящая девчонка. Она написала: «Привет», а я ответил: «Привет, детка», потому что мне казалось, что именно так отвечают на сообщения крутые тринадцатилетние парни.

Девчонку звали Марина, и она объяснила, что учится в той же школе, что и я. При регистрации у меня настойчиво требовали указать школу, чтобы помочь найти моих одноклассников (боже упаси, я был бы рад их потерять), и мне пришлось указать совершенно случайную школу. Я объяснил Марине, что учился там раньше, а теперь не учусь, но разговор уже завязался, поэтому мы продолжили беседовать.

Я узнал, что Марина занимается фигурным катанием и конным спортом, а на фото выглядит как девочка в одиннадцатой степени. Сначала я подумал: «Фу», потому что не люблю таких принцесс, но вообще-то общаться с ней оказалось интересно, и я даже начинал проваливаться в сущность Лисы: делиться с Мариной своими настоящими переживаниями, а не просто выпендриваться в образе Васи.

Когда Марина спросила, кем работают мои родители, я не решился ей сказать, что мой отец – священник, а мама – матушка в церкви. Город не очень большой, я опасался, что эти откровения могут разоблачить меня. Потому не придумал ничего лучше, чем сказать, что мои родители умерли, а живу я с бабушкой, а бабушка очень старая и никогда не выходит из дома, вообще никогда. Марина тут же отправила мне десять плачущих смайликов: «Бедняжка…»

В конце концов настал момент, которого я опасался с самого начала нашего общения. Она позвала меня гулять. Сначала я хотел отказаться, сославшись на занятость и на бабушку, за которой нужно постоянно ухаживать, но потом рассудил: когда я в одежде Гордея, никто не считает, что я девчонка. Значит, и Марина этого не поймет.

Мы договорились встретиться в парке. Я пришел заранее, потому что так сильно боялся опоздать, что вышел слишком рано. Думал, парни не опаздывают – это прерогатива девушек.

Пока ждал Марину, весь извелся: а вдруг она догадается? Вдруг придет и скажет: «Ты че, смеешься надо мной?»

Я увидел ее издалека. Она была такой же красивой, как на фото. А у меня на странице, конечно, не было фото, и я подумал: я, наверное, не из красивых. Об этом я забыл понервничать: может, я вообще не в ее вкусе.

Я пошел к ней навстречу, чтобы дать понять, что вот он я – тот самый Вася. Она заулыбалась. Видимо, ничего не заподозрила.

– Привет, – сказала она, когда мы подошли друг к другу.

– Привет, – ответил я, стараясь делать голос ниже, как учил Гордей. И добавил: – Хочешь, понесу твой рюкзак?

Я вообще-то не хотел нести его, но будь я сейчас Лисой, а не Васей, мне было бы приятно, если бы кто-нибудь захотел понести мою сумку.

Марина скинула с плеч розовый рюкзак с какими-то феями, передала мне, и я тут же пожалел, что вообще об этом заикнулся. Не переставая дружелюбно улыбаться, я закинул эту тяжесть себе на плечо.

Мы пошли гулять по парку, и я тратил на Марину все деньги, которые заработал с наших мошеннических махинаций. То покупал ей сладкую вату, то мороженое, то пытался выиграть мягкую игрушку в автомате. Она об этом не просила, просто мне нравилось чувствовать себя настоящим джентльменом, таскать на себе ее кирпичи и за все платить.

– У меня дофига денег, я богатый, могу купить тебе что угодно. Что ты хочешь?

Она смущенно морщила нос, улыбалась и говорила, что ей ничего не нужно. А я знал, что она так говорит из скромности, потому и предлагал.

Когда я проводил ее до дома, она сказала, что я очень милый. Сначала я испугался: вдруг это значит, милый как девчонка? Но она чмокнула меня в щеку, и я расслабился: наверное, это значит, что я ей понравился.

Я сказал ей:

– Ты самая красивая девочка на свете.

Потому что Лисе хотелось бы это услышать, но не потому, что я действительно так думал.

И она еще раз чмокнула меня в щеку.

Потом я шел домой один, вокруг сгущались сумерки, и мне было не по себе. Я думал: если бы я был настоящим мальчиком и на меня напали бандиты, я бы все равно ничего не смог сделать, потому что мне всего лишь тринадцать лет. Так почему принято провожать девчонок? Несправедливо. Вообще-то страшно всем.

Но на меня никто не напал.

Кроме мамы. Дома она разоралась, что я слишком поздно вернулся, что на улице в такое время опасно и что я шляюсь в «неподобающем для девочки виде». Мысленно я сказал себе, что это не моя мама. Это мама Лисы. А я больше не Лиса, я Вася, и у Васи никого нет.

Воспитание

В том году я удовлетворительно закончил седьмой класс; в июне близилось мое тринадцатилетние. На протяжении последних двух месяцев я успешно жил жизнью мальчика Васи, у которого много друзей постарше, влюбленная подружка и навык врать и не краснеть. Учился я в то время с тройки на четверку, школа постепенно теряла значимость в моих глазах, к концу учебного года я едва ли помнил, что являюсь прилежной ученицей православной гимназии. Теперь все, что касалось жизни под именем Василиса, не имело для меня никакого значения, я и не воспринимал это как настоящую жизнь. Мне казалось, что «Василиса» – кодовое слово, на которое нужно отзываться, потому что с помощью него в моем теле поддерживают режим функционирования: родители хотят кормить, воспитывать и содержать Лису. Но это подыгрывание стало автоматическим, фоновым, а настоящая жизнь – она была не дома и не в школе. Она была на крыше с другими парнями, в шкафу со старыми вещами брата, в редких встречах с Мариной, во лжи. Начиная такую искусственную жизнь, я думал, что Лиса играет в Васю. Теперь все переменилось: это Вася изредка играл в Лису.

Конечно, живя криминальной жизнью, я узнал изнанку «крутых» компаний.

Однажды мы с Гордеем были на крыше только вдвоем, начался дождь, и мы забрались на чердак. Это место было облюбовано нашей компанией: со стороны оно казалось заброшенным помещением с кучей мусора, на деле же парни тут и там прятали чипсы, бутылки с пивом, воду, газировку.

Пока пережидали дождь, я пил колу, а Гордей вдруг потянулся к потолочной балке и вытащил оттуда целлофановый мешок. Взял из него что-то небольшое, положил на свою ладонь и предложил мне глянуть. Это был пакетик как будто бы с чайными листьями.

– Это что? – спросил я. Хотя догадывался – что.

– Это трава, – спокойно ответил Гордей.

Я поднял на него взгляд. В голове пронеслось миллион мыслей одновременно. Как же так, он что, курит травку? Как это возможно? Ведь это же Гордей, мой брат, разве наркоманы не похожи на исхудалых бродяг? И почему я вообще здесь, на чердаке, смотрю на пакет с травой, я же не из тех ребят, кто вот так спокойно может тусоваться с наркоманами?

– Я не курю, – сказал Гордей, будто бы прочитав все эти вопросы на моем лице. – Это Жорино, он барыжит.

Мне стало легче, но не сильно. Гордей сказал:

– По-моему, есть что-то приятное в том, чтобы смотреть на наркотики и ничего не чувствовать. Некоторые люди убивают за наркоту, а мы держим ее в руках, и нам плевать. Разве не круто?

Я пожал плечами, не совсем понимая, к чему он это говорит. Мне делалось не по себе от происходящего: наркотики, мошенничество, легкие деньги – все это звучало так плохо, так противоречило всему христианскому, что вкладывали в нас родители.

Гордей закончил десятый класс, и от этого ситуация в семье начала накаляться. На обеде, посвященном моему дню рождения, они с отцом поссорились.

– Как дела? – негромко спросил папа.

– Какие дела? – не глядя в его сторону, холодно ответил Гордей.

– Вообще… В учебе… Одиннадцатый класс – время подготовки к экзаменам. Пора взяться за ум и начать…

– Да, я готовлюсь к английскому, – перебил его брат.

Отец нахмурился:

– Почему к английскому?

– Хочу учиться за рубежом, там образование лучше.

Папа улыбнулся, но получилось натянуто и нервно:

– Зачем учиться за рубежом на православного священника?

– Не знаю, – пожал плечами Гордей. – Спроси у тех, кто собирается.

– А ты, стало быть, не собираешься?

У отца желваки на скулах заходили ходуном, но говорил он очень спокойно. Гордей отвечал ему в тон – очень вежливо, но воздух в комнате наэлектризовался от надвигающегося конфликта.

– Что-то не помню, чтобы я собирался.

– Это же само собой, – вкрадчиво отвечал папа. – Ты сын священника, должен продолжать дело, как всякий хороший сын своего отца.

Гордей встал и потянулся через весь стол за кувшином с водой. В абсолютной тишине мы смотрели, как заполняется тонкий стеклянный бокал и как брат аккуратно возвращает кувшин на место. Когда Гордей взял бокал в руку, я почему-то испугался, что он сейчас выплеснет содержимое отцу в лицо. Мама, словно подумав о том же самом, несколько сжалась на месте.

Но, отпив, Гордей сел и сдержанно произнес:

– Думаю, у меня получилось бы стать директором или управляющим какой-нибудь фирмы.

Отец устало вздохнул:

– Гордей, брось эти глупости… Я уже со всеми договорился, в семинарию тебя в любом случае примут. Ты только позаботься о том, чтоб оценки приличными были.

– В любом случае?

– Да.

– По блату, что ли? – ухмыльнулся Гордей. – Все у вас там так и работает…

Отец поморщился:

– Этот твой юношеский максимализм сейчас вообще не к месту.

Они оба замолчали, и какое-то время за столом было тихо – только приборы звякали о тарелки. Атмосфера, впрочем, безвозвратно испортилась, я даже и забыл, что все это застолье было посвящено мне.

Потом отец снова заговорил с Гордеем:

– У тебя девушка есть?

– Нет.

– Когда сан получишь, жениться уже не сможешь, – проговорил папа. – Имей это в виду.

Брат ничего не ответил, но я увидел, как дрогнули его губы – будто от отвращения. Отец, словно ничего не замечая, продолжал гнуть свое:

– В школе, наверное, много хороших девушек: верующих, воцерковленных. Приглядись, всё лучше, чем непонятные малолетки с улицы.

Гордей посмотрел на отца в упор:

– А как же любовь?

Тот махнул рукой:

– Любовь, не любовь… Я об этом ничего не знаю.

– Это уж точно, – усмехнулся Гордей.

Папа, не слыша его, продолжал:

– Я бывал в обычных школах, там одни прошмандовки с тремя абортами к семнадцати. Такую ты себе хочешь в жены? Она затянет тебя в блуд. Да и брак должен быть по уму, а не по любви.

– Прошмандовки? – переспросил Гордей. – Ты осуждаешь?

– Я осуждаю не их, а блуд, в котором они погрязли.

Конечно, в этом был весь отец. Когда он кого-нибудь осуждал, то всегда добавлял: «Я осуждаю грех». Видимо, Господь Бог в этот момент на небесах думал: «А, грех, ну тогда ладно, прощаю ему эту речь о прошмандовках».

Наконец Гордей сказал самое главное:

– Я не собираюсь становиться священником, папа.

Отцовское лицо, до этого абсолютно неподвижное, вдруг в раздражении дрогнуло.

– Ты живешь в моем доме и на мои деньги, – отчеканил он. – Поэтому будешь делать то, что я скажу.

На его деньги… Мы с братом могли с этим поспорить.

Гордей, поблагодарив маму за обед, ушел в свою комнату.

Мама ни разу не высказалась за столом, ведь шел священный процесс воспитания сына, и женщине ни к чему было в него вмешиваться, хотя я видел, что ей жаль Гордея. Но отец имел монополию на его воспитание.

Зато у мамы была монополия на меня. Мое воспитание проходило на кухне, над тазиком с нестираными носками, над ведром с половой тряпкой: «Кто тебя, такую белоручку, замуж возьмет? Тряпку отжимай лучше. И не елозь шваброй, а руками собери, швабра для бездельников».

У патриархата для каждого собственный пинок под зад.

Вечером Гордей извинился, что они поссорились в мой день рождения, и предложил отпраздновать отдельно от семьи – на крыше с друзьями. Это его «с друзьями» засело у меня в голове. Я еще никогда ничего не праздновал с друзьями, но… друзья ли они мне?