Читать книгу "Девочка⁰"

Перформанс

В первые дни после смерти Гордея мысли у меня скакали от острой жалости к нему до непримиримой ненависти. Иногда я просыпался и понимал, что злюсь: «Какая же это подлая трусость, – думал я. – Подумаешь, заставляли стать священником. Много кого заставляют, этого ведь еще не обязательно делать! Можно было правда уйти, а не вот так вот… Какой трус, а я и не знал, что он такой…»

На следующий день после похорон, когда я возвращался один из школы, неподалеку от дома меня остановила женщина с микрофоном (на поролоновой насадке значился логотип известного телеканала), за ней стоял мужчина с камерой. Без лишних слов женщина сунула микрофон мне под нос и спросила:

– Тебя зовут Василиса?

– Да, – испуганно ответил я, подумав, что натворил нечто такое, о чем узнали все телеканалы страны.

– Гордей – твой брат? – Задавая вопрос, женщина подносила микрофон к своему лицу, а потом снова к моему носу.

– Да, – буркнул я, отшатываясь от микрофона.

Ее голос неожиданно стал приторно-ласковым:

– Скажи, пожалуйста, он накануне не говорил тебе о своих намерениях? В смысле о том, что хочет убить себя.

– Я знаю, что такое «намерения», – хмуро ответил я.

– Извини. – Она натянуто улыбнулась. – Так что, он ничего такого тебе не говорил?

– Нет. – Я снова попятился, понимая, что происходит что-то странное.

– У вас были хорошие отношения? – не унималась женщина.

Я развернулся и начал уходить, сначала быстрым шагом, потом побежал. Только в подъезде до меня дошло, как это будет ужасно смотреться со стороны. Эта дура растолкует мой побег по-своему: мол, бедная девочка не выдержала вопроса об отношениях с братом.

На самом же деле мне был непонятен такой интерес к истории с Гордеем от крупных телеканалов. Инцидент с этой женщиной был похож на журналистскую охоту за участниками событий, какую показывают обычно в американских фильмах.

Вернувшись домой, я первым делом включил телевизор и стал дожидаться выпуска новостей, который начинался в три часа дня. Родителей дома не было – обычно в это время они оба были в церкви, но после услышанного в новостях я в этом засомневался.

Сначала ведущая бегло огласила весь список событий, о которых пойдет речь в выпуске, и последним было:

«В Миротворске прошли похороны шестнадцатилетнего подростка, повесившегося в храме Архангела Михаила. Что известно об этой трагедии на сегодняшний день?».

Мне пришлось полчаса ждать, пока пройдут новости про фестиваль хлеба в Москве, падение курса рубля и действия президента Америки, который, как обычно, не прав. Потом заговорили про Гордея. Имени его, правда, не озвучивали, но я понимал, что речь идет о нем.

Мужской голос за кадром пафосно вещал:

– Первого сентября, в традиционный для всех школьников и учителей праздник, в Миротворске прогремела трагедия: на колокольне храма Архангела Михаила было обнаружено тело подростка. Официальная версия произошедшего – добровольный уход из жизни. Следов борьбы и насилия на теле не найдено, но одноклассники и учителя в один голос твердят: это так на него не похоже.

Дальше показали интервью нашей директрисы – сухая и прямая как спичка, она стояла с черным платком на голове и с немигающим взглядом сообщала, что Гордей был очень хорошим мальчиком, может быть, иногда непослушным, но в общем-то никто и подумать не мог, что он на такое способен.

Затем репортаж продолжился:

– О подростке известно немного: учился в православной гимназии на четверки и пятерки, особых проблем с ним не было, с одноклассниками был в хороших отношениях, рос в семье священника. Остается неясным, почему благополучный подросток решил уйти из жизни. Как итог: храм Архангела Михаила должен быть закрыт, пока не будет проведен обряд переосвящения.

На экране возникло лицо настоятеля храма – полного пожилого мужчины с реденькой бородой. Трубным голосом он говорил:

– После совершенного в храме самоубиения храм считается оскверненным. По правилам, он должен быть закрыт. Сейчас там проводится доследственная проверка, а потом будет проведен обряд переосвящения.

Далее вновь последовал голос за кадром:

– Таким образом, на данный момент в Миротворске остается всего два действующих храма: на территории православной гимназии и на Александровском кладбище. Прихожане жалуются, что обе церкви не так удобны для регулярного посещения.

Дальше давали интервью какие-то бабушки, которые рассказывали, почему им неудобно добираться до других церквей, и я выключил телевизор.

Натянув одежду Гордея, я вытащил его велик с балкона; голос отца в моей голове назидательно ворчал, что пользоваться вещами умерших – плохая примета. Я игнорировал этот странный сплав христианско-языческих бредней и уже катил на велике к храму Архангела Михаила.

Он был не просто закрыт, а огорожен красно-желтой лентой – за этой лентой крутились двое полицейских и несколько репортеров. Опасаясь, что журналисты могут снова со мной заговорить, я не стал задерживаться и поехал дальше.

В тот момент поступок Гордея открылся мне под другим углом: репутация отца как священника теперь испорчена. Возьмут ли его служить в другое место после того, что случилось? Теперь горожане будут ходить мимо и знать: храм закрыт, потому что в нем повесился сын священника. Гордей превратится в городскую легенду, в байку, которую будут рассказывать случайным приезжим. Наверное, эта история начнет обрастать выдуманными деталями, но ее основа останется неизменной. Даже когда не будет в живых ни родителей, ни меня, ни других свидетелей этих событий, уже совсем другие люди, люди двадцать второго века, будут ходить в этот храм и рассказывать легенду о Гордее.

Жуткая догадка обожгла меня: может быть, он того и добивался? Что, если это был не суицид? То есть нет, и не убийство, конечно, какое пытаются разглядеть любители запутанных детективных историй, но, может, в основе его самоубийства было не желание умереть, а… перформанс?

Я опять закрутил педалями – в этот раз по направлению к кладбищу. Новая волна злости бушевала во мне: превращение своей смерти в шоу – как гадко по отношению к нам. Я уже не знал, чего хотел больше: думать, что он просто бунтовал против участи священника, или разглядеть в его поступке огромную насмешку над всеми нами.

Подъехав к кладбищу, я бросил велосипед у ворот и побежал в самый конец, к забору. Именно здесь было решено похоронить брата, на максимальном удалении от храма. Говорят, где-то там же, на окраине, был похоронен местный насильник.

Приблизившись к могиле, я увидел Рому: он сидел рядом с холмиком на земле и пересыпал песок из одной ладони в другую. Заметив его еще издалека, я замедлился, мне не хотелось сталкиваться с чужим горем и чужими слезами – и без того было тошно. Но Рома, кажется, не плакал, и поэтому я приблизился.

Услышав мои шаги, он поднял голову и даже слегка улыбнулся:

– Привет.

– Привет, – ответил я и сел на землю по другую сторону холмика.

Когда я сюда бежал, подгоняемый злостью, то думал, что мне нужно высказаться, нужно наорать на этот дурацкий знак «плюс», сказать все, что я думаю о Гордее и его глупом поступке. Но теперь, увидев Рому, я стушевался: моя злость, будто морская волна, вздыбилась и тут же упала.

Какое-то время мы сидели молча. Потом я спросил:

– Ты знаешь, почему он это сделал?

Рома покачал головой.

Тогда, словно желая убедить самого себя, что в поступке Гордея все-таки была какая-то душевная боль, какая-то травма, я спросил:

– Он гей?

Рома ответил не сразу, а немного погодя:

– Это разве имеет какое-то значение?

– Имеет! – с горячим напором ответил я. – Я хочу знать, что у его смерти была хоть какая-то… нормальная причина! Что он действительно страдал, что ему было плохо, и поэтому он это сделал. – Я едва не плакал.

– Ты хочешь знать, что он страдал? – переспросил Рома.

Это звучало по-дурацки. Я уткнулся головой в колени и заплакал.

– Я просто не хочу думать, что он сделал это все просто по приколу, – честно признался я. – Что он обрек нас на мучения, чтобы потом все так… забавно завертелось. Храм закрыли, папу отовсюду погнали…

– Может, он ему так отомстил?

– Разве это стоило его жизни? – Я вытер мокрые щеки о джинсы на коленках. – Ты знал, что он хотел быть художником?

– Да. Я тоже об этом думаю.

– О чем? – спросил я.

– Об акционизме. Что он мог видеть это так.

– Ужасно, – только и смог выдохнуть я.

– Но что теперь гадать? Только ему одному это было известно. Записки он не оставил.

– Оставил. – Я сунул руку в карман ветровки и вытащил оттуда белый прямоугольник с цитатой Жана-Поля Сартра. Протянул его Роме.

Прочитав, Рома заметил:

– Звучит так, будто ему правда было плохо.

– И в какую версию мне тогда верить? – растерянно спросил я.

– Не знаю. – Рома пожал плечами. – Он ведь не написал здесь: «Прошу расценивать мой поступок как перформанс». Ничего такого. Он просто говорит, что ему было плохо среди людей. Верь ему. – С этими словами он вернул мне записку.

Собравшись уходить, Рома спросил меня напоследок:

– Ты еще считаешь себя мальчиком?

Я ответил, пожалуй, слишком жестко:

– Умер мой самый близкий человек. Все остальное для меня – одна хреновина. Мне нет больше никакого дела до этих игр в мальчика.

Рома, кажется, растерялся:

– Просто… Ты все еще в его одежде.

– Потому что у него крутая одежда, – отрезал я. – Ношу что хочу, кто мне запретит? И говорю, как хочу: «пошел» или «пошла» – какая разница? Просто слова, которые придумали люди. А я их могу и перепридумать. Если я не могу быть девочкой в десятой степени, это еще не значит, что я вообще не могу быть девочкой.

Рома, будто напугавшись моей отповеди, оправдываясь, сказал:

– Я просто спросил…

Он ушел, и все случившееся придавило меня разом. Я посмотрел на табличку с именем Гордея и решил: буду ему верить. Теперь найдется достаточно людей, которые назовут его грешником, манипулятором, глупым подростком или просто слабаком, и мне нельзя быть одним из них, потому что он мой брат. Я знаю: если он так поступил, значит, по-другому поступить просто не мог. И Гордей не простит мне сомнений.

Лунатизм

Я видел на экране телевизора свое лицо за размытым пятном, но все равно знакомое мне и легко узнаваемое своей квадратной широтой. Два сдавленных «да», одно «нет», и я убегаю, а журналистка скорбно смотрит в камеру и говорит, как это печально, когда семейные трагедии подрывают психику детей.

Родители были возмущены. Мама тут же принялась звонить в редакцию телеканала и выяснять, на каком основании они взяли интервью у ребенка без ведома родителей. Те лишь ответили, что лицо скрыли – значит, все в порядке.

Отца очень вежливо поперли из епархии. Очень вежливо – это значит велели отдохнуть после случившегося, прежде чем снова возвращаться к службе. На самом же деле за этим стояло глубокое недоверие к нему как к священнику. Пока шли доследственные проверки по факту суицида в храме, по городу поползли разные слухи: от совсем мистических – что бедным мальчиком овладели бесы – до сугубо психологических, мол, Гордея изводил отец-тиран. Так или иначе, подобная трагедия в судьбе священнослужителя ставила под вопрос его компетентность. Люди перестали доверять папе, считая, что у хорошего попа дети не вешаются.

Так что вскоре отец решил отправиться в Москву, чтобы, как он это сам назвал, «прощупать почву» – быть может, примут в столичную епархию. Папе очень хотелось уехать туда, где о нас никто не слышал, но я начинал сомневаться, что найдется такой город – поступок Гордея прославил нашу семью на всю страну.

Накануне папиного отъезда мне впервые со дня смерти приснился брат. В моем сне стоял безмятежный летний день, мы гуляли с Гордеем по городу – но не потому, что шли на крышу, и не потому, что планировали стрясти с кого-нибудь денег, а просто так. Кажется, при его жизни мы ни разу не гуляли просто так.

Когда солнце начало клониться к закату, Гордей спросил, хочу ли я посмотреть на город с высоты церковной колокольни.

– Хочу! – радостно ответил я, но ощущение спокойствия тут же сменилось гнетущим ужасом.

Зачем я согласился?!

Мы оказались в церкви, перед длинной витиеватой лестницей. Если посмотреть вверх – лестнице не видно конца. Гордей быстро начал подниматься, а я – следом, но почему-то мне подъем давался не так легко, как ему. Ноги отяжелели, и я еле-еле ими перебирал. Гордей тем временем опережал меня на несколько пролетов. Я хотел крикнуть, чтобы он подождал, но точно потерял голос.

В какой-то момент я снова поднял голову, пытаясь разглядеть брата, но не увидел его. Тогда силы вернулись ко мне, и я побежал – все выше и выше, однако лестница казалась бесконечной и просто насмехалась надо мной. Гордея я так и не увидел.

В конце концов я влетел в тяжелую деревянную дверь и понял, что за ней и есть выход на колокольню. Но дверь была заперта. Это напугало меня, я начал гадать, куда делся Гордей? Если бы он пошел вниз, я бы встретился с ним на лестнице, а если поднялся сюда, то дверь была бы открыта…

И хотя тревожный страх присутствовал внутри меня на протяжении всего подъема, его причины мне вспомнились только тогда: Гордей там повесился. Во сне я решил, что он делает это прямо сейчас, пока я стою за дверью, и что у меня есть шанс его остановить. Я лихорадочно дергал за ручку, бился плечом, разбегался и ударялся всем телом, но дверь оставалась неподвижна, она даже не скрипнула и не пошатнулась – настолько безразличны ей были мои старания.

Отчаявшись, я начал дергать ручку туда-сюда и, плача, умолять:

– Гордей, пожалуйста, не делай этого! Пожалуйста, давай вернемся домой, давай спустимся отсюда вместе! Я боюсь оставаться здесь одна!

Я кричал, пока не обнаружил себя стоящим в квартире, в темноте, и дергающим ручку двери туалета. Наяву.

Мама была уже здесь, в коридоре, и я видел, как тревожно блестят ее глаза.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила она. – Тебе нужно в туалет?

– Нет, – только и ответил я.

Взяв за плечи, мама отвела меня обратно в комнату и уложила в постель. Включила настольную лампу.

– Я оставлю свет, может, так будет спокойней, – произнесла она, прежде чем выйти.

Я повернулся на бок. При свете лампы мне было видно, что рядом, в кровати Гордея, никого нет, и от этого стало только хуже. Я не спал до самого утра и слышал, как в шесть часов поднялся и начал готовиться к отъезду отец.

В те дни, что его не было, мы впервые остались с мамой вдвоем так надолго. Она много плакала: морщинки вокруг ее глаз, на лбу и щеках стали глубоко очерченными линиями, грубо исполосовавшими все лицо. Мама постарела. Я знал, что когда-нибудь это случится, но не думал, что так скоро и в один момент. Когда мы с Гордеем были маленькими, мама говорила, что родила нас в помощь друг другу: однажды их с отцом не станет, но мы с братом сможем рассчитывать друг на друга и никогда не останемся совсем одни. Я тревожился: что же теперь? Кто будет рядом со мной, когда умрут родители? Неужели я буду совсем один слоняться по взрослой жизни?

Я видел, как мама отчаянно хочет найти ответы, как пытается зацепиться хоть за что-нибудь, любую мелочь, которая смогла бы объяснить ей поступок Гордея. Я не решался отдать ей ту бумажку, которую каждый день носил в джинсах. Когда она заметно истрепалась, я убрал ее в нагрудный карман школьной рубашки. Эту рубашку я теперь редко надевал, потому что родители разрешили мне не ходить в школу, пока все не утрясется.

Мама приняла такое решение после урока литературы, на котором я ничего не делал. Точнее, не делал ничего важного: просто играл в игры на телефоне. Я рассудил, что Гордей хорошо учился в школе, но теперь это не имеет никакого значения. Если смерть рано или поздно наступит, зачем вообще нужна эта жизнь? И все вокруг – зачем оно происходит?

Наталья Валерьевна сказала, чтобы я убрал мобильный, а я сказал в ответ:

– Иди на хер.

Ребята в классе осуждающе завыли – никто никогда не позволял себе подобных грубостей в адрес учителя. Но все знали, что у меня траур, а когда у человека траур, ему многое прощается. Я пользовался этим, потому что мне нужно было на ком-то вымещать боль.

Не мог же я отыгрываться на маме. Ей нельзя было сказать: «Иди на хер», мы с ней по одну сторону трагедии, так что она так же уязвима, как и я сам. А Наталье Валерьевне все равно. Она просто училка. Наверняка она переживет одно простое: «Иди на хер».

Меня выставили из класса, и я ушел без сожаления. Пошел сразу домой, хотя впереди было еще три урока.

По дороге встретил Марину. Этого еще не хватало. Не видишься с человеком много месяцев, а потом он подворачивается тебе в самый неподходящий момент – когда ты в трауре, в косынке, в школьном платье, короче, в чем угодно, но только не в себе.

Узнав меня, Марина тут же радостно подбежала, словно наше прощание не было омрачено тяжелым разрывом и ссорой.

– Привет, давно не виделись! – выпалила она, оценивающе меня оглядывая. – Тебе идет платье!

– Спасибо, – буркнул я.

– Глупо тогда получилось… Но я на тебя больше не обижаюсь! Я встречаюсь с парнем, – весело сообщила она.

– Кто он? – спросил я из вежливости.

– Леша, из девятого класса тридцать третьей школы.

Ответ звучал так, словно имел какой-то смысл, словно при упоминании имени Леша все жители нашего города сразу понимали, о ком идет речь. Я заметил, что Марина ждет моей оценки, а я не мог его оценить: что еще за Леша?

– Рада за тебя, – соврал я.

– Как-нибудь погуляем втроем.

– Конечно.

«Надеюсь, никогда не погуляем», – мрачно подумал я.

Мне вдруг стала противна ее размеренная жизнь: какой-то парень из тридцать третьей школы, прогулки, да еще и выглядит она… нормально! Мне хотелось наорать на нее: «Хорошо тебе, сволочь? А у меня брат умер! И платья мне не идут! Все парни меня отшивают! И я не могу быть такой же нормальной, как ты!»

Но я сдержал свою злость. Марина не виновата, что Гордей мертв. И не виновата, что парни меня отшивают. И не виновата, что у нее получается быть нормальной девочкой, а у меня – нет.

Дойдя до дома, я открыл дверь своим ключом и, скинув с ног неудобные школьные туфли, пошел в нашу с Гордеем комнату (она навсегда останется для меня «нашей»). Там я включил компьютер брата и открыл его плейлист – он никогда не слушал музыку при родителях, все его любимые исполнители ужасно матерились и пели про наркотики. Но теперь я выкрутил колонки на полную мощность, так что в комнате задребезжали стекла.

Мне хотелось, чтобы никто не спрашивал о моей боли, вместе с тем я жаждал заполонить ею все вокруг. Я хотел заглушить мир этим монотонным звуком с примитивным текстом, сочившимся агрессией и злобой, которыми сочился и я сам.

Мама приоткрыла дверь, попросила сделать потише, но я не сделал. Меня задела ее просьба. Она ничего не понимает, думал я. Неужели ей кажется, что мне всерьез нравится это слушать?

Я попытался сделать звук еще громче, но это был уже предел.

И в тот момент, когда я начал мечтать, чтобы все окна в доме вынесло звуковой волной, мама открыла дверь еще раз. Теперь она встала на пороге комнаты и просто молча смотрела на меня.

Я убавил звук – она этого ждала. Потом сказала:

– Давай прогуляемся.

В тот день, когда я заглушил сам себя музыкой, мама впервые меня услышала.

Кликбейт

Я смотрел, как мама берет в кулак горсть муки, насыпает ее на стол и растирает по поверхности. Затем кладет комок теста и с усилием раскатывает его, превращая в лепешку.

– Когда раскатаешь, нужно будет оставить на несколько минут в теплом месте, – по ходу комментировала мама. – Тогда он еще лучше поднимется.

Я ни о чем не спрашивал, тихонько наблюдая за процессом с другого конца стола, но мама объясняла все так, будто отвечала на мои вопросы.

– …потом, когда выложишь начинку, берешь вторую часть теста, тоже раскатываешь и накрываешь сверху. Главное не забыть смазать яйцом – тогда в готовом виде пирог будет блестеть. Если забудешь – тоже ничего страшного, конечно, но получится бледноватым.

– Тебе бы в кулинарные блогеры, – без всякой насмешки заметил я.

– Ой, скажешь тоже! – отмахнулась мама.

– Я серьезно. Ты все так рассказываешь…

В нашей семье всегда готовила мама – о том, чтобы обязанности по дому распределялись как-то иначе, не было и речи. Вернее, обязанности совсем никак не распределялись: мама делала все, даже то, что принято называть «мужской» работой. Мама научила Гордея забивать гвозди и пользоваться отверткой – тем самым делегировав часть «мужских» обязанностей сыну. Папа отвечал исключительно за духовное просвещение.

До подросткового возраста я этого не замечал. Мамины готовка и уборка воспринимались нами как данность, мы никогда особо не думали, сколько она тратит на это времени и сколько труда в том, чтобы превратить муку, воду и сухофрукты в сладкий пирог, иногда – в печенье, а на Пасху – в пышный кулич. Выпечка у нее получалась идеальной: глазурь никогда не трескалась, а тесто всегда поднималось.

Теперь, когда мы остались вдвоем, я много думал о том, что случилось между мной и мамой за все тринадцать лет моей жизни, а еще больше о том – чего не случилось. Мы никогда не делали ничего вместе, не интересовались друг другом, не знали, что мы любим и чего не любим. Это я предложил маме научить меня печь пироги – так жаждал хоть чего-нибудь нормального и спокойного в полуразрушенном мире нашей семьи.

Мы сидели на кухне; в гостиной приглушенно работал телевизор (в последнее время мама завела привычку включать его просто так, чтобы в квартире не повисала гнетущая тишина). Пока мы возились с тестом, я слышал, как сменилось три передачи: турецкий сериал, новости, что-то про сад и огород.

Потом заиграла заставка скандального ток-шоу, куда обычно зовут жертв изнасилований и их насильников, пообсуждать, как же все так получилось и кто виноват. Мама ненавидела эту передачу, называла грязью и пошлостью, вот и теперь, бросив возню с тестом, поспешила в гостиную переключить канал.

Но не переключила.

Я понял, что она осталась посмотреть, и, удивившись, отправился за ней.

На экране показывали наш город и храм Архангела Михаила, а громкий скрипучий голос ведущего с сенсационными интонациями рассказывал об истории с подростком, который повесился в храме. Затем он объявил, что в студии будут психологи, священнослужители, депутаты и журналисты, которые расскажут, что думают о поступке и его мотивах, а в конце («Эксклюзивно и только у нас!» – подчеркнул ведущий) в студии появится отец подростка.

Услышав это, мама закачалась, будто сейчас упадет, и я поспешил усадить ее в кресло. Она начала обмахиваться кухонным полотенцем, которое случайно унесла с собой в гостиную, а я постарался ее успокоить:

– Бред какой-то, никакой отец в студии не появится. Это просто кликбейт.

– Что? – непонимающе спросила мама. Голос ее звучал совсем жалобно.

– Ну, ложная информация для привлечения внимания, – уверенно сказал я, хотя на самом деле не верил в то, что говорю.

Я хотел переключить канал, но мама остановила меня; пришлось сесть рядом и смотреть вместе с ней.

Шли долгие пространные дискуссии про интернет, подростковые группы смерти, подстрекателей к суициду, компьютерные игры со сценами насилия и даже про сатанистов («Не просто же так он выбрал именно церковь!» – авторитетно заявил депутат Госдумы). Я удивлялся, как все эти люди не видят более очевидной связи: он выбрал церковь, в которой служил наш отец. Во всем поступке Гордея проглядывался жуткий символизм, но «эксперты» предпочитали этого не замечать.

Впрочем, и хорошо, что не замечали. Мне не хотелось, чтобы они разгадали Гордея, собрали его, как кубик Рубика. Пусть копаются в своих версиях про интернет и жестокие игры.

Когда ведущий наконец объявил, что сейчас в студии появится отец мальчика, мама расплакалась еще до того, как увидела папу. И это действительно был он.

Пока отец шагал к своему дивану через всю студию, никто ему не хлопал. Одет он был совсем обыкновенно: свитер, джинсы, ботинки. Бороду остриг очень коротко, как никогда раньше, будто бы хотел стереть схожесть со священником. Я заметил, что взгляд у него странный, провинившийся и выглядит он весь как-то съеженно, вот-вот начнет за что-то оправдываться. Впрочем, ясно за что.

Папа сел на диван рядом с «подростковым психологом» – так была подписана та женщина, которая авторитетно заявляла, что подростки чувствуют себя одинокими, уходят в социальные сети, а в социальных сетях какие-то злодеи убеждают их, что смерть – это отличная идея.

– Да зачем он это? – в сердцах возмутился я.

Мама сквозь слезы сказала:

– Они деньги предлагали.

– Кто?

– С этой передачи звонили, предлагали деньги за участие. Я категорически отказалась, и он вроде как тоже, но вот… – Она снова сдавленно заскулила в кухонное полотенце.

Внутри меня смешались отвращение (к отцу) и жалость (к матери). Еще не разобравшись, что я обо всем этом думаю, я попытался утешить маму:

– Он, наверное, просто переживает, что денег теперь не будет… Раз он больше не служит…

– Не надо! – вдруг резко оборвала меня мама. Она подняла голову, и я увидел, как моментально высохли ее слезы.

– Что «не надо»? – испугался я.

– Не надо искать благородные причины для подлых поступков. Их не существует.

Этот праведный гнев словно привел маму в чувство. Перестав рыдать, она продолжила смотреть передачу.

Ведущий спрашивал у отца, хорошие ли у того были отношения с сыном, а папа говорил то, что не имело никакого отношения к действительности. Мол, конечно, хорошие, Гордей всегда обращался к нему за советом, хотел быть, как он, – священником, они много говорили о его будущем…

Кто-то из приглашенных «экспертов», депутат или журналист, спросил:

– Стать священником – это было его решение или вы его к этому подталкивали?

И глазом не моргнув отец мигом ответил:

– Конечно, его.

– То есть вы ни в чем на него не давили?

– Ни в коем случае.

Ведущий, порадовавшись тому, в какое русло заходит разговор, поддержал тему:

– Некоторые считают, что он мог совершить этот поступок из-за плохих отношений в семье. Вам как кажется, это возможно?

– Нет, у нас у всех с Гордеем были отличные отношения.

Но ведущий продолжал давить:

– Все-таки он сделал странный выбор: совершил этот… этот поступок… не в квартире, не в парке, не в заброшенном здании, а именно в церкви. Почему там, как вы считаете?

Замявшись, отец неуверенно сказал:

– Может, ему казалось, что там Бог будет рядом с ним… Все-таки он не мог не понимать, что это страшный грех…

Зал осуждающе завыл – им не понравился его ответ. «Эксперты» начали что-то выкрикивать в микрофоны; громче всех разоралась женщина, рядом с перекошенным лицом которой появилась приписка: «Депутат Государственной думы». Она кричала:

– Что за чушь! Что за чушь! Он осквернил храм и не мог этого не знать!

– Я думаю, он вполне мог не знать, – сдержанно сказал отец.

– Да как так? Сын священника! Ученик православной гимназии! И не знал, что в церкви нельзя вешаться?

– А где можно вешаться? – несколько глумливо спросил журналист, сидевший по правую руку от депутатши, но его вопрос утонул в общем гомоне.

Призвав всех к порядку, ведущий снова обратился к отцу:

– Как вы думаете, возможно ли такое, что он выбрал церковь именно потому, что знал об осквернении? Может быть, он хотел ее осквернить?

– Нет, это невозможно, – совсем тихо ответил папа.

Теперь мне стало жаль и его: к концу ток-шоу он сидел бледный, поникший, устремив немигающий взгляд в пол и почти не двигаясь. Я думал: ему, наверное, тоже отвратительно происходящее, не совсем же он бездушный.

За оставшийся вечер мы с мамой доделали пирог (почти не разговаривая) и без особого аппетита его попробовали. Ночью должен был вернуться отец, и я не представлял, как теперь смотреть ему в глаза.

Утром я проснулся от их ругани:

– Да ты никакого морального права не имеешь называться священником! – кричала мама. – Или ты считаешь, что путь в Царствие Небесное тебе открыт только потому, что ты запрещал мне поцеловать собственного сына в гробу?! А настоящие заповеди не хочешь начать соблюдать?!

Я перевернулся на другой бок, закрыл ухо подушкой и попытался снова уснуть. Нельзя вытащить балку из строящегося здания и думать, что это не имеет никакого значения. Без Гордея семья начала рушиться.