Читать книгу "Девочка⁰"

Выпусти меня отсюда

На праздновании моего дня рождения с компанией Гордея случилось кое-что ужасное, после чего я и думать забыл о Марине. Вернее, я начал ею тяготиться. Совсем уж я не мог ее забыть, ведь мы часто ходили вместе в разные места и держались за руки, изображая влюбленную парочку.

Сначала все шло неплохо. Я вел список событий, о которых ей наврал, чтобы не запутаться. У меня был очень серьезный подход к вранью.

«Меня зовут Вася. Мои родители погибли в авиакатастрофе. Но они были страшно богаты, поэтому у меня куча денег. Сейчас я живу с бабушкой. У меня порок сердца, и я не знаю, сколько мне осталось».

Когда я соврал ей, что тяжело болен, она посмотрела на меня с таким сочувствием, с каким еще никто до этого на меня не смотрел, и я подумал: приятно, когда тебя жалеют. В моей жизни не было ни одной истории, рассказав которую можно было вызвать у другого человека такой всплеск доброты. Выходит, иногда, чтобы спровоцировать кого-то быть добрым к тебе, приходится ему наврать.

Но вообще-то я начал врать по другой причине: рано или поздно с Мариной придется закончить. Вдруг мы будем общаться еще несколько лет? Она заметит, что я не меняюсь, как все мальчики, и я снова попаду в глупую ситуацию. Так что в какой-то момент Вася просто умрет от своего порочного сердца, и я исчезну из ее жизни.

Марина любила слушать мои истории про болезнь, мертвых родителей и больную бабушку. Говорила, что я крутой, раз столько всего пережил, но при этом не сломался, и что сразу видно: я сильный человек, и глаза у меня добрые. Мне было ужасно от этих слов. Ведь я знал, что это не про меня. Ничего я не пережил, у меня обычная скучная жизнь, я слабый, а душа у меня злая-презлая. И внутри все черно, иначе бы я не врал людям и не воровал у них деньги, как мошенник, как будущий преступник. Но все эти проявления проснувшейся совести были редкими и быстро заглушались радостью от осознания, что мне больше не приходится быть Лисой, что этого человека больше нет.

Идиллия в наших отношениях треснула в тот день, когда Гордей повел меня на крышу праздновать мой сорвавшийся тринадцатый день рождения. Тогда еще внешний мир оставался спокойным, прежним, но мое сознание уже готовилось сделать сальто-мортале.

Закупившись сладостями, мы с братом поднялись на крышу и разместились на неровном прямоугольном куске бетона – я с одной стороны, Гордей с другой. По центру поставили пластиковую каретку с шоколадным рулетом и ели его прямо так, немытыми пальцами, запивая колой из бумажных стаканчиков. За моей спиной, привязанные к вентиляционной трубе, трепыхались от ветра воздушные шарики.

– Ты правда хочешь быть управляющим? – спросил я, вспоминая недавний разговор за столом.

– Нет, просто это звучит солидней, чем художник, – несколько лениво ответил Гордей.

– Ты хочешь быть художником? – Я постарался не показывать явного удивления.

– Да.

– Ясно.

Он хмуро посмотрел на меня:

– «Ясно» – и все?

– Да. «Ясно», и все.

– И не спросишь почему?

– Да мне плевать.

Это было неправдой, но от Гордея исходила какая-то непонятная аура нахальства, которая и раздражала, и притягивала одновременно. Рядом с ним хотелось разговаривать в тон – размеренно, развязно и грубо.

Ему понравился мой ответ. Он рассмеялся и проговорил:

– А ты хорош.

Я редко слышал похвалу от брата и, обрадовавшись его реакции, все-таки аккуратно сказал:

– Ты же не умеешь рисовать.

– Художники не только рисуют.

Я попытался вспомнить, были ли какие-то особые таланты у Гордея в лепке или резьбе по дереву, но нет… Однако я не стал возражать, чтобы не накалять атмосферу.

– Для этого, наверное, нужно поступать в художественный колледж или вуз, – заметил я.

Гордей только пожал плечами.

– А как ты поступишь?

– Как-нибудь поступлю, – уклончиво ответил он.

Я не стал на него давить с этой темой. Мне нравилось, как мы сидим и болтаем, и я надеялся, что больше никто не придет.

Тогда и забарабанили в люк.

Все сразу стало обычным. Гордей, поднявшись, шутливо ударил меня шариком по голове и открыл дверцу в крыше.

Через квадратную дырку мигом вылез чумазый Жора, за ним близнецы Макс и Артем, потом Рома. На спине у последнего болталась гитара в чехле. Парни тут же начали громко разговаривать, выкрикивать, гоготать гиеньим смехом, и я почувствовал себя лишним, хотя они пришли на мой праздник.

Жора, глядя на меня, насмешливо сказал:

– Так, пацаны, у нас тут детский день рождения! Так что ведем себя прилично и не материмся при маленьких, хорошо?

– Заебись, – язвительно согласился я.

И они снова заржали. На меня накатило раздражение: почему они такие противные? Как тупые свиньи.

Парни начали дербанить наш с Гордеем рулет: я смотрел, как их пальцы опускаются прямо в шоколадный крем, разламывая куски бисквита на части, и мне делалось совсем тошно. Они ели, пачкая в шоколаде рот, и просили Рому что-нибудь сыграть.

Я решил, что он сейчас начнет читать рэп про «крутые тачки и баб», потому что подобная музыка вызывала у меня такие же ассоциации с глупостью, как и вся их компания.

Рома вытащил гитару из чехла, перекинул через плечо затертый ремень, выпрямился и сразу вдруг показался умнее. Будто смущаясь, он обвел нас взглядом. Я заметил, что у него большие грустные глаза, какие обычно бывают у маленьких детей, и это было единственным, что мне в нем понравилось. Рома не был страшным, нет, просто он был по-обыкновенному красив. Бывает такая «журнальная» красота, когда смотришь на человека и понимаешь, что еще более идеальным его лицо быть просто не могло, но все равно ощущение от него… Пустое и глупое. И это скучно.

Вот таким и был рыжий Рома, за исключением огромных глаз.

Он зачем-то гулко постучал по корпусу гитары. Потом провел пальцами вниз по струнам. И запел – отрывисто, нервно и оттого очень искренне.

Вначале песня действительно напоминала рэп, Рома скорее проговаривал слова, чем пел их:

 
Брызги за кормой сверкали так ярко,
С миром упокоится на дне яхта…
 

Я не знал эту песню, но захотел узнать. Рома сбивчиво играл и пел негромко, но чисто.

Слова были странными, они не складывались у меня в цельный сюжет, как это бывало с другими песнями, а создавали неясные образы в голове.

 
…Мне сегодня не найти себе места,
Мне сегодня стало на Земле тесно…
 

«Мне тоже», – скорее почувствовал, чем подумал я.

Отчего-то казалось, что Рома поет мне и про меня и что он смотрит на меня и ждет от меня реакции, но это было не так – всякий раз, когда я пытался поймать его взгляд, то понимал, что он на меня не смотрит.

 
…Бешено колотится в груди кто-то:
«Выпусти меня отсюда, выпусти меня отсюда!»[1]1
  Текст песни «Выпусти меня отсюда» группы «Сплин» (слова А. Васильева). Здесь и далее прим. ред.


[Закрыть]
 

Песня затихла. Рома прижал струны ладонью, и они скрипнули под его пальцами. Все молчали.

Потом Гордей спросил меня:

– Ну как тебе?

Я не ответил. Это была одна из тех ситуаций, про которые не нужно ничего говорить. С ними хорошо помолчать в унисон.

А еще я почувствовал, как теплое приятное чувство медленно разрастается у меня в груди. И подумал: «Только не это».

Я не мальчик

Я знал, что многие девочки из моей школы начали заводить свои первые отношения еще в пятом классе. Юных воспитанниц православной гимназии редко смущало, что добрачные связи с пускай невинными, но поцелуями и объятиями – это не совсем одобряемо Господом и Церковью. Девчонки каждую перемену, прячась от учителей, шушукались о мальчиках. Объектами их обсуждений были, кстати, вовсе не наши одноклассники, а парни из старших классов и даже выпускники. Я знал, как некоторые из них сохнут по Гордею, но родство с ним не делало меня лучше в глазах остальных. Даже наоборот, я то и дело слышал: «Удивительно, что они вообще родственники». Справедливости ради, я тоже внутренне глумился над ними, над их искренней верой, что Гордей как-то по-особому посмотрел на одну из них или улыбнулся. На самом же деле мой брат понятия не имел, кто они все, и ничуть о них не думал.

Но вот теперь и я попал в эту ловушку. Пускай Рома выглядел и не таким взрослым, как Гордей, ему было пятнадцать, а мне тринадцать, и это казалось непреодолимой пропастью. По собственному брату я знал, какое пустое место, какое ничто представляют собой девочки-младшеклассницы в глазах таких больших и сильных парней, и не питал особых иллюзий насчет себя и Ромы: если шансы Василисы в данном случае стремились к нулю, то шансы Васи и вовсе уходили в минус.

Когда я вспоминал, за кого меня все считают, меня начинали мучить переживания, что я сильно зациклился на мальчике, а это неправильно. Если я изображаю из себя парня, то мне нельзя влюбляться в парней, иначе все решат, что я голубой, хотя дело совсем не в этом. Это из-за Лисы, она лезет из меня наружу со своими девчачьими глупостями, но я должен ее игнорировать: Лисы больше нет. Она есть только в школе, она часть кабинетного антуража, как парта или меловая доска, но не более того. За пределами класса Лисы нет и никогда не будет.

Но как это свойственно человеку – мы цепляемся за любую, даже самую эфемерную надежду. И когда Рома поинтересовался у меня, как мы с Гордеем устраиваем подставы на дорогах, а затем, выслушав, предложил: «Хочешь тоже так сделаем, но разделим пополам?» (пополам, а не 30 %!), то я, конечно, тут же понадеялся, что Рома в меня влюблен. Может, он пока сам не понял, что влюблен, но чувствует эту нашу особую связь, и когда я ему скажу, что я девочка, то все обязательно получится!

Мы условились встретиться на скейт-площадке возле парковки большого торгового центра, и Рома был идеален в тот день – в красной клетчатой рубашке, в бордовой шапке, надвинутой на глаза, и с потертым скейтом под ногами. Словно герой, сошедший с экранов американских подростковых фильмов. Я помнил, что в первую нашу встречу он вовсе не показался мне таким, а уж история про его маму и джинсы Levi’s совсем меня от него оттолкнула, но теперь, после той песни, что-то переменилось.

Увидев меня издалека, он сказал: «Йоу» – и показал непонятный знак пальцами. Я не знал этого специального «языка крутых», поэтому просто кивнул ему. Вообще я уяснил такое правило: если не знаешь, как в обществе парней выглядеть на одной с ними волне, можно молчать и хмуриться – тогда покажешься загадочным, а не лохом.

Рома разогнался и поехал на доске в мою сторону – быстро и не останавливаясь. Я испугался, что он собьет меня, как кеглю в боулинге, но в последний момент он, скрипя подшипниками на маленьких колесиках, затормозил. Махнул головой, поправляя рыжую челку, и спросил:

– А ты катаешь?

Я отрицательно покачал головой. И нахмурился. Чтобы он понял, что не катаю не потому, что лох, а потому что просто… Не такой, как все, просто, вот!

– Хочешь, научу? – предложил он.

И тогда я перестал хмуриться. Радостно закивал.

Кататься по прямой – легко, я почти сразу встал и поехал. Рома даже сказал, что я молодец, что не у всех получается сразу удерживать равновесие, и принялся показывать, как делать разные трюки, но я запомнил только один – олли. Потому что у меня получилось его выполнить с третьего раза. Тогда Рома одобрительно похлопал меня по плечу и сказал:

– Супер, братан!

А я ответил:

– Спасибо, бро!

Сначала я испугался внезапно напавшей на меня развязной нахальности: может, это было странно, может, парни вроде нас обычно не говорят «бро»? Но Рома не заметил никакой ошибки, так что я успокоился: все в порядке.

Развеселившись, мы не захотели сразу бежать под колеса машин и решили сначала подняться на фудкорт торгового центра купить по мороженому. По дороге Рома говорил:

– Знаешь, ты кажешься гораздо умнее, чем другие парни твоего возраста.

– Правда?

Мне было приятно, что он так думает.

– Ага, – кивнул он. – Когда я был в седьмом классе, все мои одноклассники были тупицами. Девчонки еще ничего, даже умные в основном, а пацаны как из детского сада.

Я чуть было не ответил: «Мне кажется, девочки в принципе умнее мальчиков», но вовремя опомнился: нельзя так говорить! Если играешь за команду мальчиков, значит, надо за нее и топить, иначе все заподозрят неладное.

Чтобы отвести от себя любые гендерные подозрения, я сказал:

– Да брось, парни очень умные, смотри сколько ученых – и почти все мужчины.

– Это потому что раньше женщины не получали образование, – внезапно выдал Рома. В его тоне мне послышалась готовность спорить. – Это называется эффектом Матильды – вклад женщин в науку постоянно обесценивают. Даже сейчас, если будет какая-нибудь конференция, организаторы решат, что ученый-мужчина в качестве докладчика выглядит авторитетней, чем женщина, – так и будет, запомни мои слова, потом сам начнешь замечать!

Меня удивила эта жаркая речь – не знаю, что тронуло меня больше: само желание Ромы защитить вклад женщин в науку или тот факт, что он столько всего знает. И уж конечно, сама тема монолога была для меня неожиданной: казалось бы, где Рома со своими крадеными джинсами и где права женщин.

– Ты тоже очень умный… – только и смог выдохнуть я.

Мы поднялись на эскалатор: я встал на ступеньку выше, а Рома – прямо за мной, на ступеньку ниже, так что мы оказались одного роста. Я развернулся к нему и неожиданно понял, как близко его лицо к моему – он смотрел немного в сторону, не замечая этой близости, но, если бы он повернулся ко мне, я бы почувствовал его дыхание на своих щеках.

Этот момент что-то изменил в мире. Звуки приглушились, словно кто-то поставил громкость на минимум.

Я посмотрел на его губы, думая о том, что больше такой подходящей ситуации не представится. Мне не придется глупо вставать на цыпочки и ловить его губы – нужно просто податься вперед, и все. Сейчас.

В голове стоял туман, и, управляемый этим спутанным сознанием, я потянулся к Роме. Почти коснулся его губ.

Он резко дернулся, заставив меня отпрянуть, и сделал шаг назад – на ступеньку ниже. Столкнувшись с его испуганным и потерянным взглядом, я только тогда осознал, как по-дурацки это сейчас выглядело.

– Нет… – только и проговорил я негромко. – Это не то, что ты подумал…

Рома продолжал часто моргать, ошарашенно глядя на меня.

Мне захотелось плакать.

– Ты все не так понял, – дрогнувшим голосом сказал я.

Делать было нечего. Я понял, что надо признаваться, иначе он мне врежет. Как Вася, я сделал ужасную, позорную вещь, и за такое не прощают.

– Я не мальчик, – проговорил я. – Ты все не так понял… Я девочка…

– Чего?!

Тут лестница эскалатора закончилась, и мы оба запнулись на пороге, что усилило ужасную атмосферу потерянности и неопределенности, в которой мы оказались.

Не сговариваясь, мы начали отходить в самый безлюдный уголок торгового центра, и Рома, отходя от потрясения, начал настойчиво спрашивать, что все это значит, что я имею в виду, как это не мальчик!..

От такого напора я все-таки расплакался, но сбивчиво заговорил:

– Я не мальчик, я девочка, правда, я могу… Нет, я не могу доказать, просто поверь, я не мальчик, я не гей, это все неправильно выглядело, но я правда не мальчик, можешь спросить у Гордея… Нет, не спрашивай, пожалуйста, не говори ему, что я раскололась, ему это не понравится, просто поверь мне, пожалуйста, я тебе не вру…

Взгляд Ромы постепенно менялся с настойчиво-удивленного на жалостливый, и я понял, что бить он меня не будет, но от всего этого мне и самому стало себя жалко, и я разревелся пуще прежнего, а Рома хлопал меня по плечу и приговаривал: «Ну все, все, успокойся…»

Я так сильно плакал, что начал икать, и этим икающим тоном попросил:

– Не рассказывай… никому… что я девочка… пожалуйста…

– Не буду, – согласился Рома.

– И не спрашивай… зачем мне это… Я не знаю…

Рома только кивнул.

Мороженого уже никому из нас не хотелось. Когда я успокоился, мы вернулись на эскалатор и поехали вниз.

Рома стоял на несколько ступенек ниже впереди меня и хмуро молчал.

Столкновение с желтым бампером

Когда мы с Ромой вышли из торгового центра, все стало как раньше – будто ничего и не было. Он мигом подобрался, принял серьезный вид и начал обсуждать со мной план действий: где, в какой момент, по какому сигналу и под какие машины я должен буду прыгнуть. Он называл меня Васей и использовал мужской род, словно предыдущую сцену с моим постыдным признанием кто-то просто вырезал из его памяти.

Мы решили, что я внезапно выкачусь под колеса на доске, а если скейт сломается от удара – тем лучше: потребуем доплатить за материальный ущерб. Мне было не совсем ясно, как я должен это сделать, чтобы остаться невредимым, но Рома отвечал, что нужно будет просто соскочить с доски до столкновения. Ничего себе – «просто»! Можно подумать, речь шла не о целостности моих конечностей.

– Может, покажешь мастер-класс? – несколько язвительно попросил я.

– Ага, а деньги ты требовать будешь? – с этими словами он шутливо щелкнул меня по носу.

– Ты тоже не особо-то взрослый…

– Все равно я за старшего, если я буду угрожать звонком родителям и полицией, мне больше поверят!

Я вздохнул, вроде как соглашаясь, а сам подумал, что парни – трусы.

Мы вышли на парковку и спрятались за высоким внедорожником. Я опустил скейт перед собой и поставил на него ногу, подыскивая точку опоры. Рома, опасливо оглядевшись, спросил:

– Ты уверен, что здесь нет камер? Парковка же…

– Есть, – согласился я. – Но они не работают, Гордей проверял.

– Как?

– Мы приходили сюда в темноте, Гордей включал камеру на телефоне и наводил на камеры наблюдения. Если бы они работали, телефон бы улавливал инфракрасные светодиоды.

– Ого! – удивился Рома. – Звучит как урок физики.

– Все воры – немного физики, – философски заметил я. Вспомнив, зачем мы здесь, я собрался и несколько командным тоном велел: – Так, давай. Отходи туда и высматривай подходящие машины. Женщины и пожилые, помнишь? Как заметишь – хлопай в ладоши.

– Сильно не разгоняйся, – негромко попросил Рома, выходя из нашего укрытия.

В его тоне мне почудилась обеспокоенность, на мгновение я забылся, проваливаясь воспоминаниями в недавний разговор, предшествовавший поцелую.

Хлопок!

Я напряг каждый мускул, стараясь на слух определить приближение выбранной машины – от точности моих подсчетов зависело все: сначала я должен был хорошенько разогнаться, чтобы все действительно выглядело так, будто я налетел на машину на полной скорости. А после, перед самим броском, нужно было быстро затормозить и соскочить с доски.

Уф, даже в моем воображении это звучало сложно! Но делать было нечего.

Я как следует оттолкнулся от земли, и доска легко поддалась: видимо, пол парковки был выложен неровно, под углом. Ветер засвистел в ушах, и, пробиваясь через этот свист, до меня долетел тоненький крик:

– Вася!

Я машинально обернулся, недоумевая, кто это может быть, и увидел в нескольких метрах от себя Марину. Выражение ее лица очень быстро переменилось: от радости узнавания до испуга, граничащего с ужасом.

«Вот черт», – только и успел подумать я, прежде чем полетел вниз на асфальт от сильного удара о бампер.

Наверное, я потерял сознание.

Открыл глаза и увидел очень белый потолок. Повернул голову вправо – у стены стояла еще одна кровать. На стене был нарисован Львенок из мультика про Львенка и Черепаху. В воздухе висел специфичный больничный запах.

Я медленно сел, и боль волной ударила в голову. Машинально схватился за нее и почувствовал под пальцами бинты. Понемногу ко мне возвращались воспоминания: я лежу на асфальте, а над лицом у меня – желтый бампер. Я еще подумал: «Почему желтый?» – и, видимо, снова отключился.

Я ощупал себя, пытаясь понять, есть ли переломы. Кажется, повезло – отделался синяками. Спустил ноги с кровати, встал, но в глазах на несколько секунд потемнело.

Вышел в коридор – там на старом железном стуле сидела Марина. У нее были красные опухшие глаза, как от долгого плача.

– Привет, – неловко сказал я.

Она подняла на меня взгляд, а затем отвернулась. Всхлипнула.

Она, видимо, поняла, что я мошенник, что я трясу деньги с других людей, и теперь разочарована во мне… Уже хотел начать оправдываться, как Марина каким-то чужим голосом произнесла:

– Твоя мама в кабинете у врача, в конце коридора. – И добавила: – Живая.

Мне стало нехорошо. В глазах все неприятно поплыло, и я сел с ней рядом. Но после разговора с Ромой это уже было привычное, узнаваемое «нехорошо».

– Зачем ты это сделал? – снова всхлипнула Марина.

– Что? – Хотя понятно было «что». Я просто оттягивал время.

– Соврал, что ты мальчик, соврал про семью.

Я пожал плечами:

– Просто хотел, чтобы меня считали мальчиком.

– А про все остальное зачем?

Я опять пожал плечами. Потому что правда не знал.

– Ты хотел поиздеваться надо мной? – снова спросила Марина, и по ее голосу я понял, что она вот-вот заплачет.

– Нет! – поспешно заверил ее я.

Это была правда: я не хотел ничего такого. Меньше всего мне хотелось сделать кому-то плохо.

– Я просто не хотел быть собой, – почти шепотом произнес я.

Она удивленно подняла на меня глаза и так же шепотом спросила:

– Ты дурак?

– Наверное…

– Не подходи больше ко мне, – выпалила она и резко поднялась со стула.

Я смотрел, как она уходит, и мне было хуже некуда. Я довел девочку до слез, испортил ей впечатления от первой любви и, наверное, оставил тонну гадких воспоминаний до конца жизни. Мне хотелось избить самого себя. Что угодно лучше, чем это раздирающее понимание, что я подонок. Когда я был маленьким, мне рассказывали про плохих людей, которые жестоки с другими, а теперь я и сам оказывался таким человеком.

Мама ужасно на меня накричала, но не из-за Марины. Врач сказал, что у меня сотрясение и поэтому меня нельзя бить, толкать и трясти, но я видел, как маме хочется все это сделать.

Мы ехали из больницы на такси, и весь путь до дома мама не могла успокоиться.

– Что на тебе надето?! – кричала она. – И ты так по городу разгуливаешь, как чучело огородное?! И люди на тебя смотрят! У тебя что, вещей нормальных нет?! Ходишь как беспризорница! В больнице были уверены, что ты мальчик! Кое-как врачу доказала, что это твое свидетельство о рождении!

И все это на глазах у таксиста, в машине чужого человека. Водитель кавказской наружности осуждающе смотрел на меня через зеркало заднего вида, покачивал головой и поддакивал маме:

– Вы все правильно говорите! Вы молодец! Хорошая мама! Сейчас время такое, подобные штучки надо сразу… Это самое… Пресекать! У меня три дочери, да если б кто-то из них так вырядился, я бы ей сказал: «Эй, ты девушка или кто, ты либо покажи свои яйца, либо переоденься в нормальную одежду!» Ай-яй-яй, Бог все видит! Правильно же я говорю, да? Прав я или нет?

Мама говорила, что, конечно, он прав.

Мне хотелось спросить: «Ну при чем тут одежда, мама? Я девочку обидел, при чем тут одежда? Ты меня совсем не за то ругаешь…» И все же становилось немного легче. Выслушивая мамины крики, я словно искупал часть своей вины перед Мариной.

А дома досталось и Гордею. Мамин гнев, как пламя, перекинулся на брата: она отругала его за то, что он отдал мне часть своих вещей и что из-за него я теперь разгуливаю по городу, как сирота-оборванец, попадаю под машины, а она потом краснеет перед врачами, доказывая, что «никакой она не мальчик, а моя дочь!». Папа, услышав эту возмутительную историю, присоединился к маминым поучениям в своей священнической манере. Вкрадчиво и спокойно он объяснил мне, что «наш пол – это дар Божий, и ты особенно должна гордиться им, ведь тебе дано исполнить главное Божье чудо – рождение детей, в котором и таится смысл твоего истинного предназначения, это не изменишь одеждой, и нечего вводить в заблуждение себя и других людей».

– Да! – поддакнула мама, как бы ставя точку в разговоре. – А ты… – Тут она повернулась к Гордею. – Прекращай потакать этому трансвестизму!

«Трансвестизм» – как жутко и страшно это звучало! Вот кто я такой, это и есть мой диагноз? Сказав это слово, мама будто плеснула мне в лицо ледяной воды.

Прежде чем выйти из нашей с Гордеем комнаты, она оглядела меня напоследок и веско сказала:

– Больше никаких коротких стрижек, можешь хоть целиком покрыться вшами, но больше никогда!.. – И хлопнула дверью, не договорив, что же «больше никогда».

Пристыженный, я лег на кровать и отвернулся к стене. У меня пылали уши и щеки, я не хотел смотреть на Гордея, не хотел видеть такое же осуждение еще и в его глазах. Наверняка он тоже злится на меня, что попал под раздачу и что из-за меня он «потакал трансвестизму». Он, наверное, ничего такого не хотел…

Неожиданно я почувствовал тяжелое тепло на своем плече. Это Гордей прислонился к нему щекой, опустившись рядом со мной на кровать. Он негромко спросил:

– Что у тебя? Сотрясение?

Я шмыгнул носом и глухо ответил:

– Вроде да…

– До шмоток больше дела, чем до твоего здоровья… – хмыкнул Гордей. – Хорош отец.

– Да и мама…

– Мама – замотанная женщина без права выбора.

– У нее нет выбора?

– Она не знает, что он у нее есть. С утра до ночи всех обстирывает и думает, что должна. А у отца, кроме общения с воображаемым другом, других дел нет, мог бы и больше внимания проявить.

Я помолчал, раздумывая над его словами. Потом негромко спросил:

– Как думаешь, маме нравится ее жизнь?

– Я думаю, им обоим не нравится их жизнь.

– И отцу?

– Да. Какой из него священник? Посланник Бога без веры в Бога. За каждое пустяковое таинство деньги требует, как крохобор. А знаешь почему? Потому что он уверен, что ему никогда ни перед каким Богом не придется за это отвечать. И хочет, чтобы я был таким же, потому что ему плевать, полезен я буду прихожанам или нет, он просто знает, что на этом месте можно хорошо устроиться, вот и пытается меня, ну чисто из заботы, «устроить», так сказать. Они ведь и тебя за какого-нибудь ушлого попа замуж отдадут и тоже будут искренне рады, что «устроили». Все от родительской любви, веришь?

– Не очень, – честно сказал я.

– Почему?

– Мы ведь этого не хотим…

– Любовь слепа.

С минуту помолчав, Гордей поднялся, и мне сразу стало холодно. Я повернулся на другой бок и увидел, что брат засуетился, заходил по комнате с рюкзаком и принялся складывать в него вещи.

– Что ты делаешь? – удивился я.

– Я считаю, что нам лучше уйти из дома, когда тебе станет лучше.

– Ты что?! – Я даже сел от неожиданности (а в голове тут же загудело). – А школа?

– Сейчас лето.

– А потом?

– Потом – это потом. Ты можешь не идти со мной, если не хочешь.

– Нет, я не останусь тут один! – испугался я. – Но…

Я хотел сказать, что все это очень непродуманно и глупо. И Гордей не может не понимать, как это глупо, он же умный! Нас будут искать с полицией и наверняка найдут. Нельзя не ходить в школу – это незаконно. А если мы будем ходить в школу, то тут же и попадемся.

Я и постарался все это ему изложить, на что Гордей ответил:

– Ну если нас все равно вернут, то какая разница? Хоть повеселимся немного.

– Родители нас потом убьют.

– Это грех, – усмехнулся Гордей. – Ладно тебе, не боись, если все время слушаться, можно, не дай Бог, попасть в рай. Хочешь провести целую вечность в компании наших родителей-святош? Предлагаю тебе место рядом со мной в аду. Я хотя бы забавный.

Развеселившись от такой перспективы, я улыбнулся:

– Звучит заманчиво!

Гордей кивнул:

– Тогда, как придешь в себя, собирай вещи. – А затем подмигнул мне. – И я имею в виду любые вещи, а не платья на мамин вкус.

Может быть, это не так уж плохо – побыть немного бродягами? Тем более вдвоем с братом. Тем более если тебе достался лучший в мире брат!