Читать книгу "Девочка⁰"

Вот что такое быть девочкой

В день нашего побега мы как будто бы ушли гулять. С собой взяли только одежду, распиханную по двум небольшим рюкзакам – специально, чтобы не вызывать подозрений. Я чувствовал себя так, словно действительно отправлялся на прогулку, и мысль о том, что сегодня вечером мы не вернемся домой, наводила на меня ужас. Безумие какое-то!

Телефоны пришлось оставить дома, чтобы наше местоположение нельзя было вычислить. Без них я чувствовал себя совсем неуютно: а вдруг понадобится вызывать скорую, или полицию, или пожарных, или позвонить в службу спасения? Вдруг случится что-то плохое, а мы даже не сможем никого предупредить, ни у кого попросить помощи… Мне хотелось задать все эти вопросы Гордею, но в то же время не хотелось выглядеть перед ним трусом.

Пройдя два квартала, мы вышли к небольшому скверу и сели там на скамейку. Я потрогал поцарапанную, еще не успевшую зажить после аварии переносицу и вопросительно глянул на Гордея, как бы спрашивая: «И что дальше?»

Он шарил в большом кармане рюкзака – там что-то звенело. Сначала я подумал: ключи от дома. Но Гордей вытащил ключи от люка, от крыши. Неужели он хочет, чтобы мы, как Карлсоны, жили на крыше и прятались на чердаке?

– Дурацкая идея, – честно сказал я.

– Можешь вернуться домой, – спокойно ответил брат.

Я промолчал: это было исключено.

Итак, мы поселились на крыше.

Быт был образцово налажен: мы расчистили от хлама небольшое пространство, выбранное нами под жилое, протерли там пыль и вымыли пол, купили надувные матрасы, два теплых пледа и дорожный чайник на батарейках, запаслись консервами, печеньями, лапшой и кашами быстрого приготовления. Близнецы принесли нам из дома старую посуду, но мы быстро отказались от этой идеи: ее негде было мыть, так что начали закупаться одноразовой. Хорошо, что рукав мусоропровода был здесь же – на крыше. В этом же доме, прямо под нами, в однокомнатной квартире жил Рома вместе с мамой, и он разрешил нам спускаться к нему, чтобы принять душ, но только когда мамы не будет дома. В первые дни самостоятельной жизни мы такой возможностью решили не пользоваться, и хорошо – я стеснялся Ромы после того разговора.

В остальном наше времяпровождение было таким же, как и всегда. Мы продолжали зарабатывать деньги на автоподставах, каждый день к нам заглядывали парни, Гордей развлекался с ними, пил пиво, иногда курил сигареты, болтал о девчонках. Я тихонько сидел в стороне, стараясь не встречаться взглядом с Ромой.

Нас искали, в этом я был уверен. Не могли не искать. На третий день по двору, оглушая сиренами, проехала полицейская машина и остановилась возле первого подъезда. Мы, испуганные, замерли на чердаке, опасаясь, что пришли за нами. Просидели в тишине около часа, все ожидая, когда начнут ломать люк, но ничего не происходило. В какой-то момент раздались шаги прямо под люком, а потом затихли.

На четвертый день близнецы привели на крышу девчонку – и какой она была! Я таких никогда раньше не видел: ее короткая стрижка была уложена как у Элвиса Пресли, на носу сидели темные очки-авиаторы, в зубах зажата сигарета. Вся одежда похожа на мужскую: явно большая ей рубашка в зеленую клетку, рваные джинсы и берцы. Пожалуй, она даже была похожа на меня, но только никто не считал ее парнем. Она и не пыталась им прикинуться, назвалась Аленой, но в остальном… Девочка в такой же нулевой степени, как и я. Вот это да.

Она курила и болтала с пацанами на равных, обсуждала с ними супергеройские фильмы, материлась не хуже них и ловко плевалась. Сидя в стороне, я с завистью поглядывал на нее, понимая, что мог бы быть таким же. Мог бы прийти сюда, как она, представиться Василисой и болтать с ними, не задумываясь, как хожу, сижу или говорю. И они бы приняли меня так же, как принимают ее, а вместо этого я теперь зажат тисками собственного обмана.

Под вечер они сильно напились: особенно Жора и близнецы. Рома спустился домой, Гордей сказал, что зайдет к нему, а я забрался на чердак, накрылся пледом и начал надеяться, что парни побыстрее разойдутся.

Алена, конечно, тоже была пьяной. Даже заглянула ко мне, предложила сигарету, но я сказал, что не курю. Она ответила: «Зря» – и ушла.

Пригревшись, я начал засыпать под неровный гул голосов, доносившихся с крыши, и вздрогнул от неожиданности, когда вся троица в компании Алены ввалилась ко мне. Она хохотала, хваталась то за одного, то за второго, а потом, заметив меня, пьяно произнесла:

– Ой, здесь же мальчик…

Один из близнецов, вроде бы Макс, мне подмигнул:

– Мы тут побудем, ты не против?

Я не знал, что ответить. Конечно, мне ничуть не нравилось их общество, но это была их крыша, они первыми придумали здесь тусоваться, так что я не осмелился их выгнать.

Вчетвером они повалились на матрас Гордея, и парни начали стягивать одежду с Алены, а та хихикала, пьяно размахивала руками и весело повторяла:

– Ой, не надо, да что вы делаете!.. – И снова смеялась.

Несмотря на то что смеялись все, я смутно почувствовал, что ситуация становится несмешной, и начал незаметно отползать от них как можно дальше.

Веселый тон Алены в какой-то момент перешел в истеричный, а шутливые действия парней – в агрессивные и напористые, и я догадался, что происходит самое настоящее изнасилование. Раньше я о таком только слышал, но думал, что бесконечно далек от подобных вещей, они ведь случаются только с легкомысленными кокетками… Но вот – это происходило прямо у меня на глазах, с девочкой, которая была так сильно похожа на меня самого.

«Почему я ничего не делаю, почему смотрю на это как истукан?»

В висках запульсировало, непонятное ощущение дискомфорта в груди сменилось тошнотой.

Пятясь, я выбрался обратно на крышу. Меня тошнило, я чувствовал себя так, будто извозился в липкой жиже, гнилой и вонючей. Я метался, не зная, что делать: если я к ним подойду, если я вмешаюсь, они могут изнасиловать и меня самого. Они пьяные и в полном кураже, они не тронули меня только потому, что уверены, что я парень. Господи, вот что такое быть девочкой – какое унижение, какая грязь!

Не придумав ничего лучше, я сделал единственное, чему меня научили в трудных ситуациях. Я начал молиться. Так всегда говорила мне мама: «Если не знаешь, что делать, – молись Богу».

И я сел прямо там, на крыше, закрыл глаза и начал шептать молитву, но не настоящую, а ту, что придумывал на ходу. Я просил:

– Господи, пожалуйста, останови это, сделай что-нибудь, чтобы это прекратилось, ты же сильный и всемогущий, ты же все видишь, сделай так, чтобы кто-нибудь пришел, пускай даже полиция, хоть кто-нибудь, Господи, пожалуйста…

И тогда пришел Гордей.

Он распахнул люк, поднялся на крышу и мигом все понял. Схватил меня, поднял на ноги и сказал спуститься к Роме, а сам пошел на чердак.

Я сделал, как он велел, и в квартире меня встретил удивленный Рома.

– Что случилось? – сразу спросил он.

Видимо, все произошедшее так явственно отражалось на моем лице, что даже не нужно было ничего объяснять. Он тут же сам сказал:

– Ох, черт… Понятно.

«Понятно…» Почему это так очевидно для них обоих? Это что, норма для них, такое постоянно здесь происходит? И он, Рома, тоже в этом участвует? А Гордей?..

Рома посадил меня на табурет на кухне, налил воды и сел рядом. Сказал:

– Не выдавай себя.

Звучало как совет. Может, поэтому Гордей привел меня сюда именно так – как брата? Какой же мрак. А ведь совсем скоро они и сами смогут меня разоблачить. Худшее уже начало происходить. У меня болела грудь, она возвышалась над всем остальным телом, которое медленно обретало форму песочных часов. Со временем все эти ненавистные метаморфозы навсегда превратят меня в «девочку», «девушку», «женщину», и я никак этого не скрою, словно следы уродливой прогрессирующей болезни, которые невозможно спрятать под одеждой брата.

И что тогда будет? Они и меня захотят изнасиловать? Или не они, а кто-нибудь другой, мало ли таких желающих на свете – даже Гордея с Ромой ничего не удивляет. Как я смогу жить дальше после того, что увидел? Если бы я мог, я бы предпочел ничего этого не знать.

Гордей вернулся в квартиру – я услышал, как хлопнула входная дверь.

– Ты остановил их? – спросил я, выскочив в коридор.

– Ага, – мимоходом сказал он мне и потом, уже Роме, с возмущением: – Вот уроды, прямо на моем матрасе!

Я мысленно опешил: «Матрас – вот что тебя волнует?!» Что же ты спасал, Гордей: девушку или свое спальное место?

Слушая, как они отстраненно и несколько брезгливо обсуждают произошедшее, я понимал, что они просто не в состоянии в полной мере осознать ужас случившегося. Им и в голову не приходит примерить это на себя, вот почему они не чувствуют никакой солидарности с Аленой.

А что до меня, прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как я превратился в Васю. Достаточно ли этого для того, чтобы стать одним из них? В конце концов, я почти научился вот так жить, чертовски органичный в своем выдуманном образе.

Вася и Гордей, которые живут на крыше

На пятый день жизни на крыше я заметил, что мои отрастающие волосы начали путаться, а лицо стало серым, будто припорошенным пылью (скорее всего, это действительно была пыль с чердака). Пришло время переступить стеснение и попроситься в гости к Роме.

Я сразу заметил, что Гордей чувствует себя в Роминой квартире очень по-свойски. Он распахнул передо мной входную дверь (она была не заперта), быстро скинул ботинки и неопределенно махнул рукой:

– Разувайся, тебе туда.

Я глянул в указанную сторону и увидел обшарпанную дверь с затертой наклейкой в виде душевой лейки.

Неспешно развязав шнурки, я поставил кроссовки на коврик возле двери и скинул с плеч изрядно запачкавшуюся ветровку. Задумчиво посмотрел на светлый плащ, аккуратно висевший на вешалке. Не рискуя оставить там свою куртку, я сложил ее подкладкой наружу и разместил на полке под вешалкой.

В ванной я наконец-то посмотрел на себя в нормальное большое зеркало, а не в осколок, который мы с Гордеем подобрали на чердаке. Мое лицо за эти дни стало зеленовато-бледным, под глазами виднелись круги от постоянного недосыпа (на это повлиял случай с Аленой), а на голове волосы спутались вороньим гнездом.

Я набрал полную ванну теплой воды, залил ее клубничным гелем для душа и погрузился в мыльную пену, как в мягкое облако. Сразу стало сонливо и спокойно.

Когда приоткрылась дверь, я вздрогнул и погрузился глубже, прячась в пену до самого подбородка. Через узкую дверную щель просунулась Ромина рука: она кинула полотенце на стиральную машину и спряталась обратно.

– Спасибо!.. – несмело крикнул я.

Одевшись в последнюю чистую одежду, которая была у меня при себе, и завернувшись в полотенце, я вышел из ванной. Со стороны кухни доносился разговор – тихий, словно говорили вполголоса. Мягко наступая на старый паркет (я старался не шуметь и быть незаметным, чтобы не напрягать Рому своим присутствием), я двинулся в сторону кухни – хотел предупредить Гордея, что помылся и собираюсь вернуться обратно на чердак.

Я осторожно выглянул из-за угла – ребята разговаривали возле окна, и оттого я видел только их темные силуэты. Гордей стоял, облокотившись на подоконник, и смотрел в пол, а Рома рядом с ним, но прижавшись к подоконнику правым боком. Я не слышал, что они обсуждают, до меня доносились только невнятные, но настойчивые, даже напряженные фразы – будто бы шла ссора, которую они старались от меня утаить.

Смутившись своего шпионства, я уже хотел было выйти из-за угла и войти в кухню, как вдруг Рома резко приблизился к Гордею и поцеловал в губы, затыкая его на полуслове. От этого зрелища я замер на месте, не решаясь пошевелиться. Из оцепенения меня вывел Гордей: он оттолкнул от себя Рому, и тот, отшатнувшись, стукнулся о приоткрытую створку окна. Этот глухой звук заставил меня опомниться; я попятился: назад, назад, назад, – а затем побежал и сел на диване в гостиной, будто ничего не видел. Дай я им понять, что все видел, это вынудило бы Рому искать оправдания, объясняться со мной, а я не хотел слушать никаких оправданий. Не хотел видеть его в таком неловком, таком уязвимом положении.

Гордей, видимо услышав мой топот, вышел в гостиную и уточнил, закончил ли я. Я кивнул.

– Пойдем, – коротко сказал он и отправился в прихожую.

Пока мы обувались, я старался украдкой заглянуть брату в лицо и понять, что же только что произошло. Рома признался ему в любви, а Гордей его отверг? Жестоко, но вполне похоже на Гордея. Я подумал: как хорошо, что Рома меня не толкнул, когда я точно так же попытался поцеловать его.

А что, если это было не отвержение, а ссора? Что, если они встречаются и то, что я видел, – какая-то возникшая между ними недомолвка? Это будет означать, что Гордей – гей, а такое уж совсем никуда не годится. Папа не поймет. Это даже хуже, чем быть художником или управляющим.

Хотя, может, есть еще какое-то объяснение? Хорошо было бы придумать такой вариант, в котором никто из них не гей, и поверить в него. Но в голову ничего не шло… Как ни крути, а Рома все равно выглядит достаточно странновато. Полез целоваться к моему брату – ну что за фигня?

Мы с Гордеем уже вернулись на крышу, а я все думал об этом, прокручивая разные сценарии в голове. Не только о случившемся сейчас, но и в прошлом. Получается, что не надо было говорить Роме, что я не мальчик, надо было все так и оставить, ему бы это больше понравилось. Но кто ж знал? Дурацкая у меня жизнь: сначала в пятом классе Ваня отшил меня, потому что он не голубой, а теперь вот Рома – потому что голубой.

Я поглядывал на Гордея, который, вытащив свой матрас на крышу, разлегся прямо под солнцем, и думал, что он совсем не похож на гея. С другой стороны, я ни разу не видел геев, а потому не мог быть уверен в этом на сто процентов, просто мне всегда казалось, что геев должно что-то выдавать. Вот хотя бы как меня – по мне видно, что я девочка в нулевой степени, и ничего с этим не поделаешь. Любой, кто на меня посмотрит, поймет, что со мной что-то не так, может, я, как мама и говорила, болен трансвестизмом, может, это правда. А Гордей – мальчик в десятой степени и всегда таким был. Да и Рома, в общем-то, тоже. Но как ни старался, я не мог придумать ни одной причины, по которой можно было бы отнять степень хотя бы у одного из них.

Мысли мои были прерваны сильным ударом в дверцу люка – били снизу, чем-то тяжелым и металлическим. Звук был такой, будто неподалеку разорвалась петарда, и мы с Гордеем одновременно вздрогнули. Потом, не сговариваясь, вскочили и вместе с матрасом проскользнули на чердак, забившись в самую глубь – там валялись ненужные коробки и доски. Мы спрятались между ними, стараясь слиться с обстановкой.

В люк снова ударили, а затем мы услышали глухой мужской голос:

– Надо ломать, наверное…

Полминуты тишины, и по люку начали без перерыва долбить чем-то тяжелым. Я закрыл уши, стараясь спрятаться от этого давящего стука. Гордей, лежавший за грудой коробок недалеко от меня, мягко коснулся моей руки.

Мы услышали, как дверцу выбили, затем – осторожные шаги.

Щелчок. В нашу сторону метнулся луч света. Фонарик… Я попытался пригнуться так, чтобы моя желто-фиолетовая ветровка не проглядывала через просветы между досками, но не рассчитал движение, и одна дощечка предательски поехала вниз, со стуком ударившись о деревянный пол. Шаги тут же поспешили к нам. Теперь конец.

– Эй, – позвал голос. – Вылезайте давайте, хватит уже…

Я решил сделать вид, что умер: закрыл глаза и уткнулся носом в холодный пол.

Ящики отшвырнули, и свет стал совсем яркий. Уже другой голос, более грубый, злорадно произнес:

– Вот они, красавцы!

Я поднял голову и увидел над нами двух мужчин в полицейской форме.

– Вставайте, ребята, – сказал нам другой, более мягкий голос – это был мужчина со светлыми усами на добродушном лице.

Второй полицейский был старше и смотрел на нас очень строго. Он наклонился ко мне и больно схватил за плечи, поднимая с пола.

– Давай, пацан!

– Это девочка, – мягко поправил его усатый.

– Ой… – И я сразу почувствовал, как ослабла его хватка, как аккуратней он начал со мной обращаться. – Бери второго.

Усатый полицейский потянулся к Гордею, но тот резко поднялся сам и, вывернувшись у него из рук, вдруг размахнулся и ударил его по лицу. Полицейский отпустил его, схватившись за нос (между пальцами тут же проступили красные капли), а Гордей рванул на крышу и там, как я понял по топоту, сиганул в люк.

Старший полицейский чертыхнулся, отпустил меня и помчался за Гордеем.

Я стоял, в растерянности глядя на усатого, а тот с такой же растерянностью – на меня. Мне хотелось извиниться перед ним за Гордея, я совсем не ожидал, что брат так поступит, и не понимал, почему он решил врезать этому милому дяденьке.

Мы постояли немного в тишине, а потом усатый, вытирая цветастым платком кровь с лица, неожиданно сказал:

– Что ж… если хочешь – беги и ты.

Но я мотнул головой:

– Не… я не буду.

Мне не хотелось, чтобы у него были из-за меня проблемы. Да и куда бежать?

Мы вылезли на крышу и спустились вниз по люку. Когда проходили мимо квартиры Ромы, там я увидел развернувшуюся драму: старший полицейский держал Гордея, скрутив ему руки за спиной, как преступнику. Дверь Роминой квартиры была открыта, и сам он несколько испуганно наблюдал за происходящим. Полицейский подтолкнул Гордея к лестнице, чтобы он начал спускаться, и брат, прежде чем послушаться, тихо сказал Роме:

– Сука. Предатель.

Тогда у меня мелькнула догадка: это Рома рассказал полицейским, где мы. Но зачем?

Нас повели к машине: Гордея – заковав в наручники, а меня – так, просто. Я шел рядом. Нас посадили в отсек для задержанных (мне помогли подняться, а Гордея грубо запихнули внутрь) – там было два откидных сиденья, одно напротив другого. Прежде чем закрыть за нами двери, старший полицейский мрачно сообщил Гордею:

– Нападение на сотрудника полиции при исполнении – это уголовная статья. – И хлопнул дверцами.

Мы с братом ничего друг другу не сказали. Когда машина тронулась, я услышал, как усатый полицейский передал по рации:

– Миловидовы найдены, живы, везем в участок.

Яблоко от яблони

Полицейские провели нас в холодный кабинет с аскетичным набором мебели: стол, стул, скамейка для задержанных, окно без штор или жалюзи. Отдельным помещением выглядел зарешеченный угол комнаты. За стол села женщина в форме, с дотошным пристрастием начала заполнять на Гордея протокол. С него так и не сняли наручники, и он осторожно вертел запястьями, пытаясь размять кисти.

– Руки болят, – пожаловался он старшему полицейскому, который и привел нас, как под конвоем.

Тот, хмыкнув, открыл дверь, подвел к ней Гордея, снял с него наручники, подтолкнул обратно за решетку и закрыл дверь на замок. Меня он хотел вывести подождать родителей в другой комнате, но я упорно замотал головой: без брата не уйду.

Тогда женщина оторвалась от протокола, строго посмотрела на меня и спросила:

– Почему вы убежали из дома?

Именно у меня спрашивала – в глаза смотрела. Будто бы это была моя идея.

Гордей пришел мне на помощь:

– Не отвечай. Мы не обязаны.

Тогда полицейская переключилась на него. Точно так же вперившись в него взглядом, спросила:

– Почему ты ударил сотрудника при исполнении?

Гордей сказал ей абсолютно киношную фразу:

– Я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

– Это статья 318 Уголовного кодекса Российской Федерации, – как по учебнику отчеканила женщина, словно хотела похвастаться своими знаниями.

Но брат лишь повторил:

– Я буду говорить только в присутствии адвоката.

Тогда старший полицейский, который семенил туда-сюда из кабинета в коридор, неприятно хохотнул:

– Ну так звони своему адвокату!

Я заволновался, потому что у Гордея адвоката не было. Честно говоря, я не знал ни одного взрослого, у которого был бы адвокат до того, как возникнут подобные неприятности.

В подтверждение моих мыслей Гордей ответил:

– У меня его нет. Я же еще ребенок.

– Как из дома сбегать – так они взрослые, а как за свои поступки отвечать – так «ребенок»! – возмутилась женщина, снова утыкаясь в протокол.

Оставшееся время, пока мы ждали родителей, с нами больше не разговаривали. Гордей, просунув руки через решетку, показывал мне целый «хендмейд»-спектакль: когда старший полицейский и женщина начинали переговариваться о чем-то между собой, он пародировал их руками, и в конце каждой своей реплики женщина-рука почему-то била мужчину-руку.

Потом пришли мама и папа. Мама с красными опухшими веками и впалыми щеками напоминала человека в глубоком горе. Она села рядом со мной на скамейку и, взяв меня за плечи, заглянула в глаза. Я постарался выдержать этот долгий, мучительный взгляд заплаканных глаз. Ее ладонь с резким звоном ударила меня по щеке, и я, ойкнув, схватился за лицо. Боль – будто кипятком ошпарили! Затем, так же неожиданно, она обхватила меня за плечи, крепко-крепко прижала к себе и начала качать, словно маленького. По вздрагивающим плечам я понял, что мама плачет.

Отец, куда более резкий и не склонный к сантиментам, тут же перешел к делу. Указав на Гордея, он строго спросил у сотрудников полиции:

– Почему он закрыт?

– На вашего сына заведено уголовное дело, – сдержанно ответила женщина.

– На каком основании? – растерянно спросил папа и, беспомощно качнувшись в сторону клетки, прошипел: – Ты что наделал?

А женщина, будто бы радуясь, что ее безупречные знания Уголовного кодекса наконец пригодились, выпалила:

– Статья 318 Уголовного кодекса Российской Федерации – нападение на сотрудника полиции при исполнении.

– Идиот, – совсем жалобно просипел отец.

В конце концов Гордей прекратил требовать адвоката и согласился на допрос в присутствии отца. Его выпустили из клетки (и не стали заковывать в наручники), посадили на скамейку перед протокольной женщиной; отец сел рядом, всем своим видом показывая, как его бесит эта ситуация.

Нас с мамой вывели в коридор, и мы ждали там, на клеенчатых стульях, но я все слышал и немножко видел в приоткрытую дверь происходящее.

– В связи с какими обстоятельствами ты оказался на чердаке дома по адресу Мира, 36? – спрашивала женщина-полицейская.

– В связи с наличием у меня ног, – в тон ей отвечал Гордей. – Я туда пришел.

– Не паясничай! – шикнул отец.

Мне было их плохо видно, но по глухому звуку можно было догадаться, что папа отвесил ему подзатыльник.

– Почему вы с сестрой были на чердаке? – сдержанно повторила женщина.

Гордей молчал. Будто подсказывая, полицейская сказала:

– Вы там прятались.

– Да, – наконец ответил брат.

– И почему вы прятались?

– Мы ушли из дома и не хотели, чтобы нас нашли.

– То есть, когда вас нашли полицейские, ты понимал, почему они пришли?

– Да.

– Ты понимал, что несовершеннолетние не могут жить без надзора и вас обязаны вернуть домой?

– Да.

– Тогда почему ты стал сопротивляться и ударил полицейского?

Гордей молчал.

– Ты знал, что это уголовное правонарушение? – спросила женщина.

– Да.

Мама рядом со мной тяжело вздохнула, словно сдерживая слезы.

– Как зовут парня, у которого ты пытался скрыться от представителей закона? – Последние два слова полицейская произнесла с особым пиететом.

– Сами выясняйте, как его зовут, – буркнул Гордей.

– Отвечай! – рявкнул на него папа.

– Я не обязан! – возмутился Гордей. – Пусть сами выясняют. В этой стране уже никто не хочет нормально работать!

И этот демонстративный процесс с липовым официозом затянулся еще на два часа. Чем больше Гордей иронизировал над ними, тем сильнее они затягивали свой вкрадчивый, но ядовитый допрос: «Гордей, скажи, пожалуйста, а ты бежал с чердака по лестнице или просто прыгнул вниз? А ты сначала вырвался и потом ударил или сначала ударил и потом вырвался? А какой рукой бил – правой или левой?» Потом ему дважды измерили рост, спросили цвет глаз, уточнили место работы родителей (услышав ответ, и женщина, и старший полицейский показательно зацокали), а когда узнали номер школы, сообщили, что обязательно доведут «этот инцидент» до сведения администрации. Наконец Гордея отпустили – до суда.

Мне было гадко от происходящего. Таких, как Гордей, мурыжат по нескольку часов, но где такие, как Жора, Макс и Артем? В то время, как трое парней насилуют девушку, полиция бросает за решетку моего брата – страшного преступника, который, о ужас, ударил по носу полицейского! Конечно, нехорошо бить людей, но к чему весь этот долгий, нарочито издевательский допрос? Будто бы у них дел других нет, будто бы вся страна уже очищена от преступности.

Едва мы вчетвером вышли из участка, как отец, догнав Гордея, развернул его к себе и ударил кулаком по лицу. Картина, которую я наблюдал при нападении на усатого полицейского, повторилась, только теперь Гордей держался за нос и между пальцев у него стекала кровь. Он, то ли ошарашенный, то ли обрадованный этим жестом, вдохновенно произнес:

– Я все понял, пап! Даже не знаю, что на меня нашло, когда я ударил того мужчину? И откуда таких замашек понабрался?

Отец, плюнув в сердцах, пошел вперед, мама засеменила за ним, а я задержался возле Гордея, пытаясь отыскать в карманах платок. Похоже, где-то потерял…

– Забей, – отмахнулся брат, закидывая голову. Кажется, он совершенно искренне удивился: – Надо же, взрослого мужика так ударить – уголовка, а ребенка – воспитание! Чуднó, да?

Я осторожно сказал:

– Он нормальный был… Тот мужик… Когда ты убежал, сказал мне: «Хочешь – беги и ты».

– И че ты не побежал? – хмыкнул брат.

– Ну ты побежал, а толку?

– Справедливо, – кивнул Гордей, и от этого жеста кровь из носа потекла сильнее. Он снова запрокинул голову.

Мы смотрели вдаль на фигуры родителей – с такого расстояния они казались совсем чужими друг другу, словно два незнакомца. Дрогнувшим, будто не своим голосом Гордей вдруг произнес:

– Тебя они хотя бы обняли.

«И правда», – с изумлением понял я.

– Хочешь, я тебя обниму? – тихонько предложил я.

Брат покачал головой.

До дома шли молча.