Читать книгу "Девочка⁰"

Всякий грех прощаем

Суд над Гордеем прошел в ускоренном порядке, без разбора доказательств и вызова свидетелей, потому что он полностью признал свою вину. Его оштрафовали на тридцать тысяч рублей и отпустили «с Богом» (судья, дочитав приговор, так и сказал, хлопнув молоточком: «Все, иди с Богом»).

Настроение у брата было хорошим. Вернувшись домой, он с показным сожалением сказал отцу:

– Как жаль, что личное дело испорчено, да?

Но папа прекрасно уловил эту глумливую иронию и жестко ее пресек:

– Ты что же, считаешь, это помешает тебе стать священником?

Будто что-то вспомнив, Гордей кивнул:

– Ах, как я мог забыть, среди попов же полно бандитов…

– Нет такого греха, который не смог бы простить Господь, – сдержанно ответил отец. – Если человек оступился, это не значит, что ему закрыт путь к Богу. Иной, глубоко осознавший свой проступок и раскаявшийся в нем, бывает ближе к Богу, чем показушно добросовестный христианин.

После этих слов Гордей заметно поник и не стал ничего отвечать.

Близился последний месяц лета, а настроение у брата было мрачно-подавленным. Мы перестали обманывать автомобилистов. В глубине души я давно хотел, чтобы это прекратилось, но мне нравилось проводить время с Гордеем, нравилось, что что-то объединило нас. До возникновения нашего криминального партнерства он был таким холодным, таким далеким от меня, а я всегда мечтал быть ему самым близким, лучшим другом, любимым… братом?

Об эту мысль я все чаще запинался. Никогда я не думал о том, что мы были братьями, нет. В моих глазах Гордей был скорее храбрым защитником, всегда готовым спасти свою маленькую сестру от злых мальчиков… Да и девочек. Короче, от всех. Я мечтал о чувстве защищенности рядом с ним, но получил только абсолютную физическую уязвимость: он бросил меня под машину.

И теперь, когда все вдруг так резко прекратилось, я забеспокоился. Он не прогнал меня из компании старших ребят, но между нами больше не было общего дела. Мы по-прежнему иногда поднимались вместе на крышу, где Гордей пил и курил с остальными парнями. А однажды он даже попросил Жору скрутить ему косяк и впервые попробовал травку – я был там и все это видел.

Они сели рядом на бетонный блок, и Жора, лениво покуривая, спросил:

– А зачем ты все это делаешь? Ну, с машинами тогда… И трава… У тебя же батя священник, разве не грешно?

– Я такими категориями не размышляю, – ответил Гордей.

– А какими размышляешь?

– Такими, исходя из которых ты, Жора, дебил, – сказав это, брат засмеялся, как от хорошей шутки.

Жора тоже заржал, а Гордей заржал от его смеха, и они начали шутливо толкать друг друга и падать с бетонной конструкции. Я смотрел на них со стороны. Было ни фига не смешно.

Тогда я начал смутно догадываться, почему Гордей все это делал. Жора неправильно поставил вопрос: «У тебя же батя священник…» Нет, наоборот. Он делал это, потому что батя у него священник.

Похоже, Гордей надеялся, что взросление, тесно связанное с криминалом, бродяжничество и уголовная статья в личном деле – это набор отрицательных характеристик, достаточный для того, чтобы его не взяли в семинарию. Но, как выяснилось, это не имеет такого уж большого значения, когда религиозную характеристику тебе может написать друг отца, ведь добросовестные молитвы, исповеди и причащения куда важнее для семинариста, чем отсутствие судимостей. Теперь, когда отец ясно дал понять, что всякий грех прощаем как перед Богом, так и перед проплаченной администрацией, Гордей потерял интерес к воровству и автоподставам.

От неприятного сладковатого дыма у меня начала болеть голова, и я, открывая крышку люка, бросил Гордею, что пойду домой. Он махнул мне рукой.

Спустившись в подъезд, я нажал на кнопку лифта, а из него, едва он подъехал, вдруг вышла Алена с пакетом в руках.

– Ой, – сказали мы одновременно и замерли друг напротив друга в неловком молчании. Алена стояла, потупившись в пол и покачивая перед собой пакетом.

– Артем там? – наконец спросила она.

– Ага.

– Можешь тогда подняться и оставить за балкой на чердаке? – Она протянула мне пакет.

Я не спешил брать его в руки.

– А ты… Почему не сама? И что ты здесь вообще делаешь?

Алена начала путано объяснять, что она встречается с Максом, но Артем тоже в нее влюблен, и они с братом не могут ее поделить, и вот она, не желая лишний раз бередить несчастному парню душу, не хочет подниматься на крышу, а просит об этом меня.

– Но они же тебя чуть не… – Я хотел сказать «изнасиловали», но не решился выговорить это слово.

Алена поняла, но махнула рукой:

– Мы все тогда были пьяными! Я и не помню ничего.

«А я все помню», – мрачно подумал я, но не нашелся что сказать. Алена выглядела спокойной и даже счастливой, и я не знал, стоит ли доказывать, что это было ужасное зрелище, и объяснять, что случившееся с ней навсегда превратило для меня воспоминания о том дне в кошмар.

Я взял пакет у нее из рук и сделал так, как она попросила. Предварительно посмотрел, что внутри: чипсы, пиво и сигаретные блоки.

Вернувшись домой, я спросил у отца: как он считает, бывают ли поступки, которые нельзя простить? Папа однозначно ответил, что нет.

А я вот не был уверен.

* * *

Накануне первого сентября я долго не мог уснуть, а потому видел все, что происходило.

На часах было начало четвертого утра, когда Гордей поднялся с постели и, стараясь не шуметь, принялся убираться. Я не шучу, именно так – убираться. Сначала он открыл шкаф и, подсвечивая фонариком на телефоне, отсортировал свои вещи: какие-то складывал в одну сторону, какие-то в другую, третьи – расфасовал по пакетам. Затем подошел к полке с учебными принадлежностями и начал перетряхивать свои тетради, некоторые тут же выкидывал, из других вырывал листки, комкал и тоже бросал в урну. То и дело он поворачивался в мою сторону, проверяя, не разбудил ли меня, и я в эти моменты быстро закрывал глаза. Закончив с уборкой, Гордей около часа просидел в кровати с раскрытым ноутбуком, но, что именно он делал, разглядеть было невозможно.

Когда экран монитора погас, я подумал, что он все-таки ляжет спать, но вместо этого он встал, подошел к моей кровати и сел на край. Я задышал еще глубже, как будто крепко сплю.

Гордей мягко потряс меня за плечо, и я с должной театральностью раскрыл глаза и сонно повернулся к нему.

– Я решил уйти из дома, – шепотом сообщил мне брат.

– Опять?

– Да. Только теперь без тебя. И всерьез.

– Навсегда?

– Навсегда.

Мне стало тревожно. Стараясь унять неистовое сердцебиение, я сел.

– А куда?

– Не могу сказать куда. Но я не вернусь.

– Почему?

– Я не хочу быть священником и… жениться тоже не хочу.

– Ты не пойдешь завтра в школу? – глупо спросил я.

– Я пойду, но для виду. На самом деле я выйду и не вернусь.

Все эти «навсегда», «насовсем», «не вернусь» вызывали у меня какой-то леденящий ужас.

– Ты оставишь мне новый адрес?

– Я сам не знаю, где окажусь.

– Но потом дашь знать, куда поехал?

– Конечно, – ответил он тоном, каким обычно успокаивают маленьких детей. – Ты же мой брат.

Я слегка отодвинулся от него. Сказал:

– Я твоя сестра.

Гордей слегка удивился:

– Да? Мне казалось, что тебе нравилось быть Васей… Я даже решил оставить тебе свою одежду.

– Оставляй, – охотно согласился я. – Мне нравится твоя одежда. И мне нравится быть Васей, но… – Я нервно облизнул губы, стараясь подобрать слова: – Мне нравится, потому что это не я. Я никогда не хотел быть собой… Но нельзя же вечно быть не собой, да?

Гордей кивнул:

– Это точно. – Подумав, он спросил: – Я тебя запутал?

Я покачал головой:

– Нет, не ты. Другие люди.

– Другие люди… – тихо повторил Гордей, кивая так, словно он что-то понял. Затем, будто бы опомнившись, он сказал: – Ладно, ты ложись, спи. Мы еще увидимся утром.

Я кивнул, но не лег.

– Спи, – строго повторил брат.

Я откинулся на подушку, а Гордей до подбородка натянул на меня одеяло и поцеловал в лоб. А потом, помешкав, сделал то, чего я меньше всего от него ожидал, – перекрестил. Всерьез, без издевок и шуток, обычно ему свойственных.

И этот жест, так сильно контрастирующий с моим братом, заставил меня разреветься. Я вцепился в его руку, прижался мокрой щекой к ладони и начал повторять:

– Не уходи! Не уходи, пожалуйста!..

– Я не могу…

– Останься! – горячо шептал я.

Гордей наклонился к моей постели, опустил голову рядом с моей на подушку и лег на краешек.

– Я полежу с тобой, хочешь?

Я с жаром закивал, прижимая его руку к себе еще сильней. Мне вспомнилось, как мы засыпали рядом, когда были маленькие, – такое случалось, если ссорились родители. Они кричали друга на друга в соседней комнате, и мы прятались от этого крика под одеялом. Гордею было семь, а мне – четыре, и он умел читать, а я – нет. Он брал с полки вторую часть «Гарри Поттера» (единственную, что у нас была) и читал ее вслух, пока я не усну.

Я почему-то совсем забыл об этом.

Гордей ушел

Утро первого сентября было обычным: хрустящие накрахмаленные рубашки с твердыми воротничками, мой сарафан, китель Гордея, козий сыр на столе – типичное начало школьного дня.

Перед родителями Гордей ничем не выдавал своих намерений, сонно смотрел в кружку с чаем, вяло огрызался («Горик, доешь колбасу» – «Вечером доем»). Я один знал, что вечером его не будет.

Мысленно я пытался убедить себя, что брат принял правильное решение. Отец не отстанет, так что рано или поздно ему все равно придется порвать с семьей, чтобы не поступать в семинарию, какая разница – сейчас или потом? Только, видимо, ему придется бросить школу, но это ничего, он все равно сможет поступить в колледж, выучиться на художника, или скульптора, или кем он там решил быть.

Гордей поднялся из-за стола и вяло сообщил мне:

– Я пойду вперед, потом догонишь…

Мне стало ясно, что он уходит. Он специально уходит без меня, чтобы не сталкиваться опять с необходимостью прощаться и с моими слезами. Сейчас быстро обуется, выскочит за дверь и исчезнет, исчезнет навсегда, и я больше никогда его не увижу.

Эта мысль снова, как и ночью, погрузила меня в холодный липкий страх. Я вдруг почувствовал, даже не подумал, а именно ощутил всем телом, что нужно как можно быстрее обо всем сказать родителям. И едва я допустил эту мысль, как мое сознание разделилось на две части: рациональное требовало от меня молчания, оно говорило, что Гордею так будет лучше, а если я расскажу о его планах, он никогда меня не простит и в следующий раз не доверит никаких тайн. И все же была непонятная, эмоциональная, инстинктивная часть меня, которая начала вопить в моей голове: «Расскажи все родителям! Расскажи! Его нельзя отпускать!»

– Мам! – даже не сказал, а крикнул я.

Мама, в этот момент убиравшая посуду со стола, испугалась моего неожиданного оклика, ее рука с недопитым чаем Гордея дернулась, и она пролила его на себя.

– Дагосподитыбожемой! – раздраженной скороговоркой выпалила она (этой фразой она заменяла «ёкэлэмэнэ»). – Что ж ты орешь-то?

Она полотенцем попыталась промокнуть пятно на своем домашнем свитере, раздосадованно приговаривая, что я вечно лезу под руку, а потом, плюнув в сердцах, пошла переодеваться. Я так ничего и не сказал.

Первого сентября, перед линейкой, в храме проводился всеобщий молебен об успешном начале учебного года. Когда нас выстраивали по классам, я пытался найти взглядом Гордея в рядах старшеклассников, но его там не было. Он и правда ушел.

Владыка принялся читать молебен, низвергая на нас новую порцию праведной веры, и я, отвыкший от такого за лето, вдруг почувствовал отвращение к своим родителям, к этой школе, к этим священникам и учителям со всеми их занудными речами о Боге, грехе и искуплении, которые капля за каплей проникали в мое уставшее сознание. Я смотрел на других детей, и все они казались мне вымотанными, раздраженными или просто покорно-смиренными.

Почему Гордей ушел? Почему он оставил меня одного в этом месте, где я так одинок, неприкаян и где никто не желает меня понять?

Молебен закончился, и владыка выступил с напутственной речью:

– Я поздравляю вас, дорогие ребята, с началом учебного года, – говорил он. – Мне бы хотелось пожелать вам радостной и приятной учебы. Желаю вам научиться за полученными знаниями видеть руку Господа, который и создал для нас этот удивительный мир…

Речь его звучала долго и торжественно, но слова никак не складывалась в моей голове во что-то связное. Я как будто понимал обрывки фраз, а сложить их в одно предложение не получалось. Я осознал, что чувствую себя плохо, когда голос владыки стал отдаленным, словно доносился из другой комнатыы. К горлу подступила тошнота. Очертания окружающего пространства стали приглушенными, размылись цветастыми пятнами, расползлись перед глазами. Тогда я и упал.

Не в обморок, нет, просто бухнулся на колени – сам не знаю почему. От громкого болезненного удара об пол в голове немного прояснилось, и я попытался встать – за руки меня придерживали напуганные учителя. Классная руководительница вывела меня из храма под удивленные перешептывания ребят, и там, на свежем воздухе, мне стало лучше.

Наталья Валерьевна смочила платок водой из бутылки и протерла мне лицо, приговаривая:

– Ничего, ничего, наверное, от запаха ладана, такое бывает…

Позднее, когда мы возвращались в школу на классный час, я шел рядом с ней, и она придерживала меня за плечи, хотя все уже было нормально.

На классном часе все прошло как обычно: нам рассказали про новые предметы, новые порядки (девочкам запретили коротко стричь волосы) и новые цены на обед в столовой. На урок русского (его вела как раз Наталья Валерьевна) нужно будет принести сочинение «Как я провел лето». Я внутренне усмехнулся: я много мог бы рассказать об этом лете, но решил умолчать.

Потом нас наконец отпустили домой. Я долго копался, а потому выходил из кабинета последним, и Наталья Валерьевна поймала меня на пороге:

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да.

Она улыбнулась:

– Передай от меня привет Гордею.

Я аккуратно закрыл дверь и пошел по коридору: там, в конце, образовалась пробка из галдящих детей. Но было в этом шуме нечто иное, совсем не такое, как на переменах, – тревожное и пугающее. Дети не кричали во все горло, а взволнованно переговаривались.

Когда я подошел ближе, все расступились, то ли как от прокаженного, то ли как от звезды, которой требуется ковровая дорожка. Смущенный этим вниманием, я остановился и спросил:

– Что такое?

Неуверенный голос в толпе произнес:

– Тебя завуч Тамара Григорьевна искала.

Я без особой причины снова почувствовал себя плохо.

– Зачем?

– Она попросила зайти к ней в кабинет.

– Зачем? – настойчиво повторил я, потому что догадался – они знают зачем.

Но все молчали. Я еще ничего не понял, но уже чувствовал, как к глазам подступают слезы.

Какая-то девочка, видимо пожалев меня, осторожно сказала:

– Говорят, в храме нашли тело мальчика.

Все зашикали на нее, но я громко переспросил:

– Тело?

– Да. Повешенное.

– В нашем храме? – очень тихо, почти безголосо произнес я.

– Не, – ответил мне другой голос. – В храме на Молодежной.

Это был папин храм.

Нет…

Нет…

Нет!

Вскрикнув, я побежал, расталкивая нерасторопных детей, которые не догадывались уйти с дороги. Я бежал не к завучу и не к директору – мне нафиг не нужно было стоять там, в кабинете и слушать сочувственные объяснения. Я не хотел видеть их лица с искусственной грустью, не хотел плакать при них. На выходе меня попытался поймать охранник, но я, вырываясь, заорал на него, заорал матом, даже сам про себя удивляясь, что знаю такие слова. Вырвавшись, я снова побежал, глотая слезы. Наталья Валерьевна видела меня, но растерянно стояла на месте с открытым ртом.

Сначала я прибежал домой – там никого не было. Не разуваясь, зашел в нашу комнату и с ужасом понял, какую стерильную чистоту навел в своих вещах Гордей. Все вещи образцово сложены, будто на полке в магазине, а школьные тетрадки лежат аккуратной стопкой на столе. Я схватил их, принялся лихорадочно листать и перетряхивать, надеясь найти хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь сообщение, которое объяснит все. Но тетради тоже были приведены в идеальный вид – ни одной помарки на полях, ни одного лишнего слова: ни знака, ни намека, ни письма, ни его голоса, – он не оставил ничего. Исчез. Я бился в истерике и рыдал во весь голос: как он мог?!

Плача, я яростно разделся, скомкал и кинул в шкаф школьное платье; потом, взяв со стула старые вещи Гордея, которые носил последние месяцы, зарылся в них лицом. Глубоко вдохнул, словно это помогло бы мне почувствовать его запах, но они уже слишком долго были моими. Затем переоделся в них и побежал дальше.

Я выскочил в подъезд, даже не закрыв квартиру на ключ, и направился к дому на Мира, на крышу. Там я перевернул чердак: вытащил из-за балок все спрятанные пакеты, заглянул в раскрытые сигаретные пачки, обшарил каждый угол. Как загнанная собака, я метался по чердаку туда-сюда, надеясь найти хоть что-нибудь. В отчаянии я упал на колени и горько-горько заплакал. А потом я сунул руки в карманы ветровки и вдруг нащупал там небольшой бумажный прямоугольник. Сначала подумал, что это старая завалявшаяся купюра, и достал не сразу. Потом все-таки вытащил посмотреть.

Это был аккуратно вырезанный прямоугольник белой бумаги, на котором почерком Гордея было выведено: «Сера, решетки, жаровня – чепуха все это. Ад – это другие»[2]2
  Из книги «Экзистенциальный театр» в пер. Л. Зониной, Л. Большинцовой, А. Розенштрома.


[Закрыть]. Снизу подпись: Жан-Поль Сартр. Больше ничего.

Я осторожно свернул листок, убрал в задний карман джинсов. Из-за бега и метаний крестик выбился из-под футболки, и я, взяв его за тонкую ниточку, поднес к губам. Нитку перекусил. Затем, немного покачав крестик в руке, замахнулся и швырнул его с крыши.

Вернулся на чердак – там все было так же, как в тот день, когда нас поймали. Матрасы и пледы, уже порядком запылившиеся, лежали на месте. Не обращая внимания на грязь, я лег на матрас Гордея и завернулся в его плед. В голове у меня было только одно: «Это моя вина… Я позволил ему уйти… Это моя вина…».

Дорогой Бог

«Дорогой Бог, в последнее время я очень много о тебе думаю. Почти так же много, как в тот год, когда меня отправили учиться в православную школу. Я был маленький, но не думать о тебе было невозможно, учителя только про тебя и говорили. Все считают, что тебе виднее, кому жить, а кому умирать, и что у тебя там, на небесах, все шито-крыто или типа того. Родители говорят, что ты добрый, всех любишь и всем помогаешь, что мы все твои дети и нелюбимых детей у тебя нет.

Но мой брат в тебя никогда не верил. Он говорил, что тебя нет и что жизнь гораздо шире твоих ограничений. Я думаю, он ошибался. По всему миру каждый день умирают чьи-то любимые люди. Я не хочу жить с мыслью, что тебя нет и ты не несешь за это никакой ответственности. Я хочу, чтобы ты был и чтобы ты ответил мне за это. Родители правы: ты существуешь. Но ты не такой, как о тебе принято рассказывать. И знаешь что, Бог? Я тебя не боюсь. И мне от тебя ничего не нужно. Если хочешь, можешь убить всех людей на планете или сделать так, чтобы я перестал существовать, мне плевать. Уничтожь все живое, взорви эту планету, погаси все звезды – тебе ведь ничего не стоит! Но самое главное: иди к черту».

Это письмо, которое я написал Богу. На похоронах я положу его в гроб, и Гордей передаст этому парню весточку от меня.

Гордей мертв. Именно так. Страшное слово, но куда более честное, чем «покинул нас», «вознесся на небеса» и прочая чушь. Он умер.

У-м-е-р.

Поднялся на колокольню в храме и повесился на деревянной балке.

Папа сказал: «Гордея больше нет». Тоже боится слова «смерть», хоть и священник.

Первая в жизни ночь, которую я провел не сомкнув глаз, – ночь без Гордея.

Накануне вечером родители поздно вернулись домой. Мама привалилась к стене в коридоре, и я подумал: она такая белая, что сливается с этой стеной. Папа сел рядом, на пуфик, и закрыл лицо руками.

Глянув на них, я развернулся и пошел обратно в комнату. Тогда-то папа и сказал мне:

– Гордея больше нет.

«Я знаю», – мысленно ответил я.

Лег в постель, но никак не мог свыкнуться с тем, что соседняя кровать пустует.

Первая ночь без сна обычно сопряжена с тусовками и сексом. У меня – со смертью брата. Это несправедливо.

Дома теперь разговаривали тихо, почти шепотом. Папа говорил, что Гордей виноват перед Богом, поэтому на его похороны накладывается ряд ограничений: его нельзя отпевать, по нему нельзя скорбеть и плакать, его нельзя целовать на прощание, а еще нельзя исполнять сорокоуст, нельзя ставить на могилу крест, нельзя устраивать поминки. Все эти правила были невыносимы для мамы, но строго чтились отцом. В нашем городе было только одно кладбище, и на его территории находилась церковь. Отец настаивал, что Гордея нельзя там хоронить, что это нарушает православные традиции, и в таком случае было бы правильней похоронить его за забором. У мамы от этих слов случилась истерика:

– За забором?! Моего ребенка?! За забором?!

– Ну, где-нибудь на холме…

– Ты издеваешься?! – плакала она.

– Не плачь по нему, он отрекся от Бога! – гремел отец.

Но, конечно, мама все равно плакала, несмотря на то что Бог запрещает плакать по самоубийцам. Я плакал тоже.

У меня не было сомнений: в случившемся виноват сам Бог. Если бы не эти его догмы и правила, которым так слепо следовал отец, он бы не давил на Гордея, и Гордею бы не казалось, что «ад – это другие», и он бы никогда не убил себя.

В день похорон на кладбище было полно людей. В гимназии заказали школьные автобусы и привезли всех желающих: получилось тридцать-сорок одних только детей – большинство из старших классов, но были еще и хлюпающие носами младшеклассницы, влюбленные в Гордея. Я искал взглядом Рому, но его не было.

Все столпились вокруг деревянного ящика, в котором лежал мой брат. Я пробрался через толпу поближе, и люди пропускали меня, перешептываясь:

– Это сестра, пропустите сестру.

Я думал, что будет ужасно увидеть его труп, что он будет обезображен до неузнаваемости (родители что-то говорили про сломанную шею и след от веревки), но Гордей выглядел совсем обычным, разве что бледным, но не страшным и не ужасным. Он выглядел собой: прикрытые веки, умиротворенное, спокойное лицо, уголки рта приподняты вверх, будто ему снятся приятные сны. В какой-то момент я почти поверил, что это шутка, что сейчас Гордей откроет глаза, подмигнет мне и скажет всем: «Ха, поверили? А это был пранк для ютуба!»

Чертов ты пранкер, Гордей.

Лицо брата оставалось непоколебимым, а грудь не вздымалась от дыхания, и как бы долго я ни старался уловить хоть какие-то признаки жизни, я совершенно точно их не находил. Никаких сомнений: мой брат мертв.

Как это все ужасно странно! Еще несколько дней назад он лежал рядом со мной на кровати, а теперь его зароют в землю, потому что в нем не осталось ничего, совсем ничего, что делало его живым человеком, моим братом. Больше нет его голоса, его смеха, его едких ухмылок и обидных шуток, его желаний, его планов и стремлений, все ушло, кануло в небытие, исчезло, будто никогда и не существовало. И куда все это делось?

Я впервые подумал о том, как смерть все обессмысливает. Что мне делать, если после смерти ничего нет? Что мне делать, если мы с Гордеем больше никогда не увидимся? Тяжело не верить в Бога: вера дает надежду, а неверие ее отбирает.

Родители встали в первый ряд, рядом со мной. Другие люди подходили к отцу, жали ему руку, а нам с мамой просто кивали. Иногда кто-нибудь дотрагивался до моего плеча. Я не понимал, зачем они это делают, и, когда смотрел им в лицо, гадал: ждут ли от меня какого-то жеста в ответ? И если да, то какого?

Одной женщине, кажется учительнице Гордея, я улыбнулся, но ее это смутило.

Перед тем как опустить гроб в землю, нужно было попрощаться, но отец строго-настрого запретил нам с мамой прикасаться к телу, а уж тем более целовать его. Отец подошел к гробу первым: он долго смотрел на Гордея, но даже не дрогнул в лице. Потом, сжимая в кармане пальто свое письмо, к гробу прошел я. Не дотрагиваясь до тела, я аккуратно опустил листок рядом с рукой Гордея и прошептал:

– Это – для Бога. А тебе – добрых снов.

Слезы то и дело подкатывали к горлу, но я упорно проглатывал неприятный плотный комок, помня, что плакать запрещено.

Когда я вернулся на место рядом с отцом, он негромко спросил:

– Что ты там оставила?

– Это наше личное…

– Нельзя свои личные вещи оставлять в гробу.

– Почему?

– Примета плохая.

– Ты же священник, пап…

Наш тихий спор нарушил пронзительный крик – надрывный, давящий, почти нечеловеческий. Все вздрогнули, вороны разлетелись с деревьев. Мама нарушила все правила.

Она плакала и обнимала Гордея, повторяя:

– Сыночек мой!.. Что же ты наделал!..

Сначала никто не решался оттащить ее от гроба, но потом она сделала совсем непозволительную вещь на похоронах самоубийцы: она начала молиться.

– Упокой, Господи, душу раба твоего, спаси душу сына моего, забери его в Царствие Небесное, не презри моления моего…

– И иди к черту, – случайно вырвалось у меня вслух. Сам не знаю почему.

Этого никто не заметил, потому что все засуетились, оттаскивая маму от Гордея. Папа и его друг взяли ее под руки, но она не хотела идти и падала на колени, а они тащили ее по земле, подальше от гроба, приговаривая, что ей нужно успокоиться.

– Сам успокойся, придурок, – прошептал я, зная, что на меня никто не обращает внимания.

Гроб после этого быстро закрыли и подойти больше никому не дали. Вскоре его начали опускать в землю. Папа в стороне успокаивал маму, и из всей семьи я один смотрел на это зрелище. Крест на могиле Гордея установили не православный, а небольшой металлический, как знак «плюс», без всякой церковной атрибутики. К нему была прибита табличка с именем и годами жизни.

Гордей Миловидов

09.01.1997–01.09.2013

Когда люди стали подходить к могиле и оставлять цветы, мама тоже, медленно и покачиваясь, подошла и прислонила к знаку «плюс» большой венок. Потом так же медленно пошла к машине, где ее ждал отец.

Толпа поредела, и я подошел к венку, который оставила мама. Развернул траурную ленту, читая надпись: «Во всех грехах он был ребенок нежный, а потому прости ему, Господь»[3]3
  Из эпитафии «Во всех грехах он был ребенок нежный, а потому прости ему, Господь» (М. Цветаева).


[Закрыть].

Тогда я и не выдержал. Обхватил себя руками, сел рядом на корточки и беззвучно заплакал.