Читать книгу "Девочка⁰"

Закрытые двери

Обратный путь с кладбища я представлял себе как полосу препятствий с тремя основными пунктами: чей-то памятник в полный рост – церковь – сторожка. Где я выронил телефон, определить было невозможно, но наверняка это случилось во время моей трусливой пробежки, так что нужно было повторить маршрут.

Сначала у меня получалось неплохо идти: ближе к забору едва ли заботились о внешнем виде кладбища, так что здесь было довольно тесно, однако это сыграло мне на руку: прыгая на одной ноге, я опирался на ограды и кресты, перескакивая от одной могилы к другой. В голову лезли жутковатые вопросы: если в конце кладбища хоронят преступников и самоубийц, то почему это самый густонаселенный трупами участок? Ближе к середине кладбища расстояние между могилами стало больше, и прыгать от одной к другой по вязкой грязи сделалось тяжелее.

Я понял, что, даже если и выронил телефон где-то здесь, найти его теперь невозможно: слишком темно, слишком грязно, слишком мокро. Был бы фонарик… Но фонарик, конечно, остался в телефоне.

Возле памятника в полный рост начиналась «элитная» часть кладбища – там хоронили известных и богатых людей города, поэтому чаще всего вместо крестов и небольших надгробий на могилах у них были настоящие произведения искусства. Я схватился за мраморный локоть памятника, чтобы удержаться, но ладонь соскользнула; я закачался и машинально оперся на правую ногу, однако почувствовал новый укол боли и все равно ничком свалился в грязь. Склизкая грязная жижа брызнула мне в глаза, заляпала щеки, попала в рот, и я почувствовал горечь на языке. Тогда я и расплакался всерьез, решив, что умру прямо тут, так как попросту не смогу подняться.

Подняв голову, я увидел в небе блестящие купола храма – до него оставалось всего несколько метров. Вспомнил, как отец говорил, что церковь может приютить у себя бездомных и обездоленных, дать пищу и кров, тепло и свет.

Подняться у меня не получилось, нога надрывно болела, так что я пополз к дверям храма, уверенный, что там мне помогут. Ведь я именно такой: обездоленный, грязный, голодный, замерзший и потерявшийся.

Преодолевая оставшееся расстояние ползком по тягучей грязи, я представлял себя солдатом, и от этого мне становилось легче. Я думал: вот представь, была война, и люди, как и ты, ползали под дождем, и их могли пристрелить, а тебя даже не пристрелят, все не так плохо, поэтому давай, возьми себя в руки, поднажми!..

Наконец передо мной выросли бесконечно долгие ступени, по которым тоже пришлось ползти, но уже было легче: можно было цепляться за перила. Крыльцо освещалось уличными софитами. Добравшись до двери, я дотянулся до деревянной ручки и, схватившись за нее, поднял все тело, опершись на левую ногу. Наконец я снова оказался в вертикальном положении.

Дверь была деревянная, дубовая, очень тяжелая. Я навалился на нее; она не поддалась. Тогда я потянул ручку на себя обеими руками, рискуя не удержаться и опять упасть, но все равно тщетно. Дверь была закрыта. Заперта. От меня.

Мне стало страшно. Вокруг разворачивалось стихийное бедствие, и тонкая куртка не спасала меня от ледяного ветра. Я опустил голову и здесь, на слабо освещенном крыльце, увидел, что штанина на правой ноге насквозь мокрая – в грязи и запекшейся крови. Испугавшись, я осторожно сел спиной к двери и снова заплакал, то и дело ударяя ладонями по дубовой поверхности.

– Почему ты меня не пускаешь? – ныл я. – Это же твой дурацкий дом, и ты не хочешь открыть мне двери, хотя я долбаные восемь лет хожу в православную школу и молюсь тебе!

Я еще раз надавил спиной на дверь, но бесполезно. Мысленно прикинул: до сторожки ползти в два, а то и в три раза больше, а у меня на ноге настоящая рваная рана. Наверное, я и так уже заработал столбняк или заражение крови от того, что извозился в грязи.

Отчаявшись, я уперся затылком в мокрое дерево и зажмурил глаза.

– Ну почему?! – кричал я сквозь слезы. – Ты не хочешь мне помогать! Опять! Ты никогда не хочешь мне помогать! Это все из-за того письма? Ну прости меня! Разве ты не должен все прощать?!

Вспыхнула молния, и через секунду надо мной пророкотал гром. Бог не слышал меня.

Я сердито прошептал:

– Папа говорил, что ты всегда поможешь и, даже если кажется, что выхода нет, укажешь путь. А теперь я сижу тут один, возле твоей церкви, а ты молчишь и даже не пускаешь меня погреться.

Поднявшись, в последней отчаянной попытке я еще раз толкнул дверь. Ничего.

«Все понятно», – зло подумал я.

Мне стало ясно: Бог просто хочет, чтобы я сдох прямо здесь, у дверей церкви. Он хочет еще одной смерти в стенах своего дома, чтобы и этот храм закрыли. Сначала Гордей, теперь я – вот как Бог расправляется со всеми нами.

Я снова сел на мокрую брусчатку и закрыл глаза. Не знаю, заснул я или нет, но вдруг увидел себя будто бы со стороны – свою маленькую фигурку под громоздкими деревянными дверьми. И Иисуса рядом – того, прежнего, в растянутой футболке и спортивках, а ведь он не разговаривал со мной уже почти полгода. Он опустился рядом, на корточки, и ласково спросил:

– Ну, что случилось?

– Твой Бог закрыл двери храма, и я не могу войти! – зло сказал я.

– Это не он закрыл, а люди, – сочувственно объяснил Иисус.

– Мне все равно кто! Войти-то я не могу!

– Я тоже туда давно не могу войти.

Я поднял на него беспомощный взгляд, и он спросил:

– Чем я могу помочь?

– Позови мою маму, – попросил я.

Иисус исчез, и какое-то время была темнота. Мне казалось, что я тону в черной трясине, медленно погружаясь все ниже и ниже, и в тот момент, когда я должен был уйти в тягучую жижу с головой, из темноты показались мамины руки. Сначала я увидел только их, как будто они существовали в темном пространстве отдельно от тела, но потом, когда они схватили меня и сжали, я, словно очнувшись от сна, увидел маму целиком.

Она сидела на крыльце церкви и держала меня в руках, как Богородица – младенца Иисуса. Я сразу почувствовал себя совсем маленьким.

– Как ты меня нашла? – шепотом спросил я.

– Почувствовала, – так же тихо ответила мама. – Села в автобус до кладбища, и девочка-кондуктор подтвердила, что ты здесь.

– Она хорошая девочка, – ответил я так, будто бы точно знал.

Мама, всхлипнув, кивнула.

Я снова зашептал:

– Пожалуйста, давай не будем уезжать.

– Не поедем, – с жаром согласилась мама. – Никуда не поедем.

Я перевел взгляд с маминого лица на небо и, готов поклясться, среди клокастых туч увидел подмигивающее лицо Иисуса. Кажется, с последней нашей встречи он сделал себе пирсинг в носу.

Впрочем, мне могло и показаться.

Эпилог

Я снова встретил тебя спустя восемь лет, когда проходил практику в детском доме № 7. Даже не так. Если рассказывать по порядку, то сначала я встретил не тебя.

Мне велели подождать на крыльце – сказали, что скоро выйдет соцработник и проведет меня к детям. От волнения у меня дрожали колени, поэтому я сел на скамейку возле входа. Мне еще ни разу не доводилось работать с детьми-сиротами, до того момента в университете нас учили проводить тесты на детях из благополучных семей, только и всего. Если честно, с детьми я даже никогда не разговаривал, просто подсовывал тесты и молча сидел рядом. Меня заранее предупредили, что в детском доме такое не прокатит.

Пока я ждал, к воротам подъехал грузовик, и двое парней, запрыгнув в кузов, резво начали выгружать бутылки с водой. Отлаженный механизм их работы меня успокаивал – почти как медитация.

Дверь рядом со мной заскрипела, и на крыльцо вышла девушка. Я сразу отметил про себя, что у нее не слишком высокая степень девочковости – вторая, может быть, третья. Я до сих пор не перестал использовать свой гендерный измеритель, хотя и пытаюсь отделаться от этой привычки.

У девушки были выбриты виски, а верхняя часть волос собрана в рыжий пучок на затылке. Мешковатая клетчатая рубашка, рваные джинсы, в зубах – сигарета, и, когда она начала командовать парням из грузовика, куда отнести воду, голос у нее звучал низко, как бывает у заядлых курильщиков.

Закончив с грузчиками, она посмотрела на меня и спросила, не меня ли они ждут на практику. Я, суетливо поднявшись, кивнул.

Пока мы шли по тусклому коридору детского дома – она чуть впереди, я – за ней, – я пытался вспомнить, где мог ее видеть и почему она кажется мне такой знакомой. На полпути она неожиданно повернулась ко мне и тоже сказала:

– Вы мне кого-то напоминаете.

Тогда я понял, что мы точно где-то виделись и это не совпадение. Мы остановились друг напротив друга, и я заметил на нагрудном кармане ее клетчатой рубашки эмблему Levi’s. Я невольно улыбнулся и, не сдержавшись, сказал:

– Надеюсь, в этот раз ты ее купила.

– Чего? – Она нахмурилась.

– Я Вася.

Процесс узнавания был запущен: ее лицо разгладилось в удивлении, тонкие рыжие брови поползли вверх, а строгих губ наконец-то коснулась искренняя улыбка.

– Черт, сколько лет! – воскликнула она.

Тут я должен пояснить, что не видел Рому с тех самых пор: он уехал после девятого класса в другой город. Я не знал куда, и писать ему было неловко – не такими уж близкими друзьями мы были. И вот мы встретились снова: он уже не «он» и вообще не Рома, а я, кажется, все прежний. На мне твоя толстовка, твои джинсы, только синие кеды – мои. До всего, что ты носил в шестнадцать, я дорос только к двадцати.

– Как тебя теперь зовут? – спохватился я.

– Маргарита. Знаю, я немного изменилась…

– Я заметила, – шутливо ответил я.

– Смотрю, ты теперь тоже говоришь в женском роде.

– Вслух – да, в мыслях – нет, и это, наверное, не изменится, – просто ответил я.

Мы пошли дальше, вдоль по коридору, но теперь уже рядом, и Маргарита сказала, что тоже чувствовала себя «неправильной девочкой», и ей казалось, что раз ее не тянет быть розовой принцессой, то, значит, она и не девочка вовсе. И еще она сказала:

– Если бы не твой пример, что девочкой можно быть по-всякому, я бы, наверное, никогда не решилась.

Вот так вот, представляешь? Я всю жизнь думал, что Маргарита – мальчик в степени примерно восьмой, а оказалось, что она – девочка во второй. Согласись, это очень похоже на мой случай: как мальчик я мог бы потянуть на все десять, но внешность не делала меня мальчиком. Да и вообще, все эти степени – бред собачий, надо выкинуть их из головы. Все-таки люди – это не числа, их не так-то легко разложить на составляющие.

Маргарита привела меня в кабинет психолога, который напоминал полицейский участок из нашего детства: стол, два стула… Разве что не было решетки – на ее месте стоял потрепанный кожаный диван. Я присел на краешек, и мне снова было велено ждать, на этот раз психолога, курирующего мою практику.

Ею оказалась женщина, как мне подумалось, пенсионного возраста: похожая на строгую бабушку или на школьную учительницу. Представилась Ириной Сергеевной. На ней был темный костюм с юбкой-карандашом, а юбки-карандаши всегда производили на меня гнетущее впечатление.

Посадив меня на свое место, она менторским тоном принялась объяснять, что сейчас я под ее чутким руководством буду разговаривать с детьми и вешать на них ярлыки («писать характеристики»), а она решит, соглашаться с моим мнением или нет. Полистав личные дела некоторых ребят, я успел оценить их характеристики заранее: «шумный», «недисциплинированный», «тихий», «умственно-отсталый?» (со знаком вопроса).

Когда Ирина Сергеевна отправилась за первым ребенком, я успел беспомощно спросить вслед: «А о чем их спрашивать-то?» – но она мне не ответила.

Вернулась не одна, а сразу с девочкой лет семи-восьми. По взгляду девочки мне показалось, что она меня уже ненавидит. Честно говоря, в той ситуации я и сам себя ненавидел, представляя, как должен буду внести в ее характеристику что-то типа «агрессивная» или «замкнутая».

«Чуткое руководство» Ирины Сергеевны заключалось в том, что она все делала сама. Сама задавала вопросы детям, подсказывала им ответы, а мне только велела: «Пиши-пиши, что он меня в жопу послал, ругается ненормативной лексикой, так и зафиксируй», как будто это протокол.

– Ты в школе хорошо учишься? – допрашивала она мальчика-второклассника с подбитым глазом.

– Э-э-э…

– Двойки получаешь, да?

– Ну да…

– Домашнюю работу не делаешь, да?

– Да…

– Видишь, – поворачивалась она ко мне. – Это потому, что нет самостоятельности. Они ничего сами не могут, если над ними не стоять.

Мальчик смотрел на меня исподлобья, и я понимал, что он чувствует: унижение, ведь его не просто ругают, а ругают перед каким-то человеком, которого он знать не знает.

– Как по мне, система с домашней работой давно себя изжила, – осторожно заметил я, давая понять мальчику, что я на его стороне.

Ирина Сергеевна, громко захлопнув его личное дело, замахала на ребенка рукой:

– Все, иди и позови следующего.

Когда он вышел, она холодно заметила:

– Не говорите такое при детях, иначе совсем распоясаются, а их и так тяжело контролировать.

– А зачем их контролировать?

Вместо ответа она почему-то повторила предыдущую мысль:

– Детдом – это разрозненный коллектив из неблагополучных детей, которые не поддаются никакому влиянию.

– Нужно любить их, а не влиять на них.

– О-о-о-о, – усмехнулась она. – Все вы так говорите, когда только сюда приходите, а вот поработайте с такими сорок лет, как я.

– Вы работаете здесь уже сорок лет? – удивился я.

– Почти.

– И все сорок лет – вот так, как сейчас?

– Ну, первый год я была как вы, а потом все про них поняла.

– Надо же…

– Что «надо же»? – резко спросила она. Ее явно задел мой тон.

– Некоторые люди себя за всю жизнь понять не могут, а вы поняли других за один год, – усмехнулся я. – Профессионализм!

От крупного конфликта и «неуда» в зачетке меня спас следующий ребенок, зашедший в кабинет. Я повернул голову в его сторону и второй раз за день испытал чувство узнавания. Но если с Маргаритой оно было реальным, то этого мальчика я нигде видеть не мог, хотя и точно понял, кто он.

Это был ты.

Ты был не точной копией самого себя в детстве; если сравнить ваши фотографии, вряд ли кто-то заметит какое-либо внешнее сходство. Но я понял, что это ты, потому что только ты умел так смотреть на учителей – с невинной ангельской покорностью, однако стоило им отвернуться, как твои губы кривились в насмешке над происходящим.

Вот и сейчас ты провернул этот трюк: обаял Ирину Сергеевну своей вежливостью, а потом с гаденькой ухмылкой глянул на меня. Мне понравилось, что ты не посчитал нужным обманывать меня, надевая маску «хорошего мальчика».

Учтивый тон, с которым ты поздоровался при входе в кабинет, смягчил Ирину Сергеевну, и она ласково сказала:

– Садись, Гордей.

Я дернулся в кресле.

– Гордей? – У меня не получилось сдержать удивление.

– Что такое? – не поняла Ирина Сергеевна.

– Его правда зовут Гордей?

– Да, а что такое?

Я посмотрел на тебя, и на секунду мне показалось, что ты все знаешь. Ты понимаешь мое замешательство и опять смеешься надо мной, мол, классный пранк, да? Это в твоем стиле.

Я помотал головой, как бы говоря Ирине Сергеевне, чтобы не обращала внимания и делала свое черное дело, а сам вытянул твою карточку из общей стопки.

«Гордей Колесников… Ну хоть фамилия другая».

Эта разность фамилий на секунду вернула мне рациональное мышление: мол, всякое бывает, ну, назвали ребенка Гордеем, что уж тут такого удивительного?

Но, когда я открыл личное дело, мне показалось, что вся комната куда-то поехала, а пол убежал из-под ног.

«Дата рождения: 1 сентября 2013 года».

Реинкарнация, серьезно? Так вот почему ты не хотел быть священником, чертов буддист.

Скажу как есть: я ничего не пытался про тебя узнать. Между нами было только десять минут разговора в кабинете Ирины Сергеевны, где ты убеждал нас, что хорошо учишься, делаешь уроки и никого не обижаешь. Если тебе интересно: я не поверил и, судя по вздоху моей наставницы, когда ты вышел из кабинета, был прав в своих сомнениях.

Оставшийся рабочий день прошел как на иголках, но в шесть вечера я побежал не домой, а в закуток на первом этаже: в этом закутке и находилась святая святых – администрация. Я ворвался туда, совершенно не подготовив почву для разговора, а потому получилось все путано и глупо. У меня, конечно, была уважительная причина для визита: мол, вот мой листок посещаемости практики, распишитесь в нем, пожалуйста. Пока директриса вальяжным росчерком ставила свою подпись, я быстро объяснял, что мне очень-очень-очень нужно усыновить одного из их детей, это вопрос жизни и смерти, а отказа я не приму.

Моя пламенная готовность сражаться за тебя ее не впечатлила. Она как будто даже была готова к этому и с усталым вздохом откинулась в кресле. Лицо ее приняло такое выражение, словно я изо дня в день обиваю тут пороги с сумасшедшими просьбами.

Помолчав, она снова придвинулась к столу и, сцепив пальцы в замок, почти ласково начала мне объяснять:

– Я понимаю, когда здесь оказываешься впервые, то всех становится очень жалко, всем хочется помочь, и возникают вот эти душевные порывы, подобно вашему, но на самом деле все не так мило и радужно…

– У меня очень серьезные намерения, – перебил я.

– Сколько вам лет?

– Двадцать… – неуверенно ответил я. – В июне будет двадцать один!

– Вот видите, подобное усыновление невозможно даже по закону. Минимальная разница между вами и усыновленным ребенком должна быть пятнадцать лет. Иначе вы просто по возрасту не годитесь ему в родители. И кто там вам нужен?.. Колесников? Ой, Колесников… – Она поморщилась, как будто у нее что-то резко заболело. – Вы не ведитесь на него, он ведь только кажется таким хорошим, а на самом деле и хулиганит, и ворует…

– Знаю, – перебил я ее жестко.

Она даже вздрогнула от моего металлического тона и удивленно глянула из-под накрученных прядей морковного цвета.

– Я знаю, – повторил я уже более миролюбиво. – Я знаю все, что вы хотите мне о нем сказать. Извините…

Я покинул кабинет, аккуратно прикрыв дверь. Оставался только один выход.

Прибежав домой, я ворвался на кухню, где мама готовила партию сладких пирогов на заказ, и случайно перевернул мешок с мукой, когда открывал дверь, отчего мое появление выглядело как шоу со спецэффектами – мука белым облаком взлетела в воздух, мама обернулась и увидела в этой сизой дымке меня.

– Тебе нужно пойти со мной, – заявил я. – Я тебе кое-кого покажу.

– Кого?

– Сложно объяснить, но ты сразу поймешь.

Конечно, она поняла – она же мама. Я не буду тебе рассказывать, как мы приехали в детдом, я указал на тебя-младшего и она выдохнула: «Он так похож на…» Она не сказала: «на Гордея». У нее все еще не очень получается спокойно произносить твое имя, но, думаю, она научится.

Давай я лучше расскажу, как у нас теперь все устроено. Ну, чтобы ты понимал, что попал в хорошие руки, а не в те, которые были прежде.

Наши родители развелись в тот год, когда ты умер. Мы с мамой остались в Миротворске, а папа уехал в Москву. Первое время он служил там в храме, но потом решил жениться второй раз, и его лишили сана. Сейчас он работает учителем истории. Ты вообще знал, что он учитель истории? Я понятия не имел. Эта работа сделала его кротким. Однажды он сказал мне, что своей смертью ты хотел изменить нашу жизнь, ведь иначе не было бы развода, второго брака и лишения сана. А я ответил: «Может быть, Гордей хотел нас освободить». Каждого от чего-то своего, понимаешь? Маму – от папы, папу – от Церкви, меня – от всего навязанного и надуманного.

Мама тоже вышла замуж – за какого-то хипстера младше ее на десять лет. Теперь это твой новый отец. У него, как и у прежнего, борода, но уверяю, что со службой в церкви это не связано. Я не очень хорошо с ним знаком, но вот некоторые положительные качества, которые я успел отметить: не смеется над шутками про «баб» и «голубых», слушает Дэвида Боуи, не ест маслины. Из негативных качеств: однажды он сказал: «Ну, в целом Дональд Трамп ничего…» Просто не развивай с ним эту тему.

Я твоя сестра. Мой внутренний голос по-прежнему разговаривает со мной в мужском роде, а я всегда сокращаю свое имя до «Васи» – так, как это впервые сделал ты. Мне все еще нравится твоя одежда, но не хватает обновления гардеробу, так что, надеюсь, через несколько лет ты снова начнешь делиться своими вещами.

Рома больше не Рома, а Маргарита. Она замужем, работает социальным работником. Мы с ней общаемся время от времени, и однажды я спросил, не была ли она удивлена, когда пришла работать в детдом и встретила там ребенка по имени Гордей. Но она сказала:

– Сейчас как только детей не называют… Я видела Платонов, Елисеев, Демьянов и Серафимов, так что Гордеями меня теперь не удивить.

– И все-таки они очень похожи…

Маргарита только пожала плечами. Ее, кажется, смешит, что я верю в твою реинкарнацию, потому что, кроме этого, я еще верю в Иисуса, а это вроде как несочетаемые вещи. Но ограничения придумывают люди, а не Бог.

Я однажды залез в систему поиска людей, которая находит профили из всех социальных сетей мира – нужно только ввести поисковые данные. Так вот, первого сентября родились сотни Гордеев по всей планете, и, конечно, какая-то часть из них – в день твоей смерти. Это вполне возможное совпадение, поэтому мне все еще сложно до конца определиться, что я думаю насчет твоего внезапного появления в наших жизнях. Я недостаточно верующий, чтобы потерять часть своей рациональности, но и недостаточно рационален, чтобы потерять часть своей веры. Кажется, это и называется сомнением. А сомневаться – значит верить, да?

Ты, наверное, думаешь, что тогда, восемь лет назад, мама нашла меня на кладбище и привела домой? Нет, я так на нем и остался, я до сих пор на нем лежу. Я думаю и думаю о тебе, все восемь лет, как одержимый. Пытаюсь найти ответы, которых ты не оставил, и задаю вопросы, на которые невозможно найти ответы. То начинаю верить в Бога, как никогда раньше, то отталкиваю религию как безумную идею, которой мы приносим жертвы. Кажется, все мои жизненные выборы до того момента были продиктованы твоим поступком – я пошел учиться на психолога, потому что думал, что это поможет мне кого-то от чего-то спасти. На самом же деле я просто пытаюсь спасти себя.

В моей памяти тебе навсегда останется шестнадцать, а мне – тринадцать. Я запомнил нас в те летние дни: на парковках, на крыше, в полицейском участке, на чердаке. Как ты собирался ночью, чтобы уйти, и как мы лежали вместе в кровати – наш последний день вместе отпечатался в памяти до каждой мелочи, и это неизгладимо. Я расту, но не запоминаю себя взрослым, потому что весь остался в том лете, вместе с тобой; я законсервировал тот год и проживаю его снова и снова.

Я не знаю, действительно ли ты вернулся ко мне, или я просто хочу думать, что ты вернулся, но как бы то ни было: мы вечны в моих глазах. Времени для нас не существует. Смерти – тоже.