Читать книгу "Девочка⁰"

Ваня – дурак

Наутро весь наш разговор с Иисусом показался мне абсолютной бредятиной. В одиннадцать лет я не так много понимал в биологии и анатомии, но догадывался, что прикидываться человеком другого пола всю жизнь невозможно. Хотя бы потому, что моя жена наверняка начнет что-то подозревать.

Говоря по правде, к пятому классу из девочки в нулевой степени я превратился в девочку в первой степени, потому что заметил одно немаловажное сходство между собой и другими девочками. И сходство это сводилось к мальчикам.

И я, и Поля Рябчик, и моя соседка Карина, которая тоже перешла учиться в гимназию, – все мы были жутко влюбчивыми, и работали наши чувства примерно по одинаковой схеме: найти объект симпатий, влюбиться, через две недели влюбиться в кого-нибудь другого, потому что тот, первый, не замечает нас. Если я и мог о чем-то болтать с девчонками без умолку, так это о пацанах: кто на кого посмотрел, кто кому что сказал, «а я ему, а он мне, а я ему, прики-и-инь…».

С Ваней у нас было все серьезно. Не на самом деле, а в моем воображении. Я был влюблен в него с третьего класса, а в пятом он сел со мной за одну парту на математике. Поля говорила, это потому что я хорошо понимаю математику и даю ему списывать, и в глубине души, честно говоря, я и сам так думал, но все-таки надеялся, что на этом свете существует мальчик, который может обратить на меня внимание.

Не знаю, за что я его полюбил, но в четвертом классе на уроке литературы услышал цитату: «Любят не за что-то, а вопреки всему». Тогда я, конечно, решил, что именно так все и обстоит с Ваней. Я любил его вопреки тому, что он был похабным грубияном, двоечником и разгильдяем. Словечки он использовал такие, что христианские уши большинства из нас тут же начинали пылать. Именно Ваня еще во втором классе рассказал всем, что дети рождаются не от чуда Божьего, а от «траханья». Рассказывая нам об этом, он мерзко посмеивался, кривя толстые губы. Вернее, одну толстую губу – верхнюю, а нижняя у него была потоньше. Эта странная асимметрия, которой я никогда не видел больше ни у кого, казалась мне очаровательной, особенно когда Ваня задумывался о чем-нибудь и невольно приоткрывал рот. Кроме этого, он был обладателем самых длинных ресниц в классе и идеально прямого носа, будто вычерченного по линейке. Его можно было признать по-кукольному красивым ребенком, если бы не те гадости, которые время от времени из него извергались. Но я любил его вопреки этим гадостям.

В шестом классе в гимназии произошел громкий скандал с участием Вани – тогда наша школа впервые попала в СМИ (второй раз это случится из-за Гордея), и, будем откровенны, это была не та новость, которую ожидаешь услышать о православной организации.

Все началось с того, что, сидя на контрольной по математике, я почувствовал, как Ваня толкает мой локоть своим. Обычно он всегда так делал, когда хотел попросить списать, но в тот раз выдал совершенно другое:

– Я вчера был у Дианы.

Диана – это наша одноклассница. Девочка в одиннадцатой степени, несмотря на то что в моей классификации их всего десять. Для Дианы стоит выделить отдельную степень – ее словно хорошенько прополоскали в растворе из всех гендерных стереотипов о девочках, и она в себя их полностью впитала.

– И что вы делали? – спросил я из вежливости.

– Мы трахались. Только никому не говори.

Я никому не рассказал. Да я бы и не смог рассказать, даже если бы очень хотел: каждый раз, когда я вспоминал этот диалог, то начинал рыдать. Я даже тогда с контрольной вышел в туалет, чтобы хорошенько порыдать, и в итоге написал ее на тройку. Так что в том, что об этом узнала вся гимназия, была точно не моя вина.

Скорее всего, дело было так: Ваня делился этой новостью со всеми, кто оказывался неподалеку, а есть известное школьное правило: узнает один – узнают все. Возможно, оно работает не только в школе. Короче, новость долетела до родителей Дианы, они спросили о случившемся свою дочь, и знаете что? Та впервые об этом слышала. И, скорее всего, это было правдой, потому что родители Дианы никогда не видели Ваню в своей квартире.

Как бы то ни было, Ваню поставили на профилактический учет, а в местной газете вышла статья с заголовком: «Шестиклассники православной гимназии оказались замешаны в секс-скандале». За такую славу Ваню вообще собирались исключить, но у него нашлись какие-то связи в Московской епархии, и он продолжил обучение. До конца школы он ходил отмечаться в полицейский участок, и всякий раз, когда его спрашивали, за что он поставлен на учет, Ваня, вздыхая, отвечал: «За любовь».

Конечно, случившееся сильно унизило его в глазах других: он оказался не просто вруном, а вруном, который соврал, что у него был секс. Это отдельный вид вранья, лучше либо вообще про такое не говорить, либо не попадаться, иначе будешь выглядеть нелепо. Так и получилось с Ваней: теперь девчонки хихикали над ним, называя извращенцем, а пацаны неохотно жали ему руку, называя дрочилой, и только я любил его вопреки всему, не решаясь ни в чем признаться.

Поля Рябчик все время предлагала мне свою помощь: давай, мол, спрошу, нравишься ли ты ему. Она была единственной свидетельницей моих душевных терзаний, потому что в первом классе нас посадили за общую парту, и это еще одно школьное правило: сосед по парте в начальной школе автоматически превращается в твоего друга или подругу.

На ее предложение я всегда неистово махал руками и шипел что-то типа: «Не смей!»

– Но почему? – недоумевала она.

Я знал почему, но не мог ей объяснить. Было ясно как Божий день, что Ваня не любит девочек в первой степени. Он же не зря соврал именно про Диану – про самую девочковую девочку из всех живущих на планете. Если бы ему нравился я, он бы и соврал про меня или хотя бы про Сашу Гаврилову – она была девочкой в третьей степени, и это пока самая низкая степень из всех, что я встречал, не считая меня самого.

Конечно, я пытался пускать людям пыль в глаза, старался выглядеть нормальным. На мне был дурацкий сарафан, такой же, как на всех, а в шестом классе мои волосы отросли почти до пояса, и мама каждое утро заплетала их в толстую косу. При этом она приговаривала: «Девичья краса – длинная коса», а я думал о том, какая же это ложь! Ни один мальчик не говорит девочке: «Ох, у тебя такая длинная коса!» Нет. Мальчики говорят: «Ох, у тебя такие сиськи», – начиная с шестого класса их только это и волнует.

В любом случае я старался поддерживать девочковый имидж и надеялся, что никто не догадывается, что я пришелец, затерявшийся в человеческом обществе. А если так, то, может, и Ваня считывает меня как нормальную девочку? В общем, в конце концов я согласился. Разрешил Поле спросить, что он обо мне думает. И вот что она мне передала:

– Он думает, что ты страшная и похожа на мужика!

Смеялась она при этом так, словно рассказывала любимый анекдот. Я не знал, что ответить. Поблагодарить за содействие? Я чувствовал себя так, словно стою по плечи в болоте и оно тянет меня все ниже и ниже. Липкое болото из стыда и унижения.

Отсмеявшись, Поля решила меня добить:

– Еще он сказал, что он же не голубой, чтобы ему нравились такие, как ты.

Я старался не плакать и не показывать своего дурацкого положения, но, видимо, что-то в моем лице переменилось, и Поля поспешно добавила:

– Дурак какой-то, да?

Но было уже поздно. Я все понял и про него, и про нее. Только про себя ничего не понял.

Я думал: что не так? Я ношу сарафан, отращиваю волосы, влюбляюсь в мальчиков, я даже научился поддерживать беседы о шмотках и блесках для губ. Я могу научиться еще тысяче самых разных девчачьих вещей, но внутри меня сидит что-то, что выдает меня другим с потрохами.

Я пришелец, зеленый слизняк, обтянутый человеческой кожей, и эта кожа просвечивает.

Дьявол в деталях

Каждую весну мама раскладывала по пакетам вещи, из которых мы с Гордеем уже выросли, и относила их в церковь – оттуда они распределялись по домам нуждающихся семей и благотворительным организациям. Единственное, что оставалось, – старая школьная форма, потому что она была этаким брендом исключительно нашей гимназии, и нельзя было допустить, чтобы случайные дети расхаживали по своим обычным грешным школам в православной форме.

На самом деле вещи мама начала отдавать из-за меня. Все, из чего вырастал Гордей, начинало подходить мне, и я украдкой подворовывал его одежду из шкафа. Родители, заметившие это, сначала не возражали, но потом мама все-таки принялась возмущаться: «Да ты только посмотри на нее, да на кого она похожа, это не девочка, а чучело какое-то». Мама никогда не говорила, что я похож на мальчика, только так – на «чучело». Как будто чучела и мальчики – это примерно одно и то же.

После Ваниной реплики о том, что я страшный и похож на мужика, мне стало понятно, что парни довольно туповаты и с ними не стоит иметь никаких дел. Так что я насильно заставил себя больше не думать о Ване, решил, что на этом с влюбленностями будет покончено, а я поступлю так, как советовал Иисус: прикинусь парнем и проживу им всю жизнь. Буду нормальным. Единственным нормальным парнем на планете. Видимо, когда не можешь встретить идеального мужчину, приходится становиться таким самому.

Я все продумал. Пятница – единственный день недели, когда в нашем седьмом классе было пять уроков. Заканчивались они около часа дня, и к половине второго я уже был дома – абсолютно один. У Гордея по пятницам уроков было семь, а мать с отцом в это время готовились к службе в храме.

Школьная форма Гордея за предыдущие годы была аккуратно сложена в старый советский чемодан, а сам чемодан был убран на шкаф. Поставив стул, а на стул табуретку, я поднялся на эту конструкцию, опасно покачивающуюся под моим весом. Чемодан оказался неподъемным, и я не придумал ничего лучше, чем толкать его к краю, пока он с диким грохотом не свалится на пол. И только после этого задумался: как потом убирать его обратно?

Ударившись об пол, чемодан открылся сам по себе, и я увидел заветный пиджак-китель, о котором мечтал все семь лет школьной жизни. Аккуратно спустившись на пол, я присел перед чемоданом и пальцами провел по шероховатой ткани – с таким трепетом обычно гладят новорожденных котят. Мне было странно, что сотни парней в нашей школе ежедневно расхаживают в такой одежде и даже не понимают, какое это счастье. Какая это привилегия – красивый костюм вместо колючей крестьянской робы! Мне хотелось плакать: Гордей палец о палец не ударил, чтобы родиться мальчиком, он все получил по праву рождения, а я оказался девочкой, хотя, если бы меня кто-нибудь спросил, я и вовсе не собирался ею быть.

Осторожно, словно боясь повредить ткань резкими движениями, я надел сначала брюки – от костюма за седьмой класс, а потом, прямо поверх собственной белой блузки, пиджак – от костюма за пятый класс (все из-за дурацких узких плеч). Я начал крутиться перед зеркалом, как на показе мод, и вдруг вспомнил, что точно так же делают девчонки, переодевшись после физкультуры: начинают себя разглядывать в зеркале и поправлять каждую складочку, словно после этого пойдут на подиум, а не на географию. Может, так ведут себя не девчонки, а люди, которым нравится, как они выглядят?

Разглядев себя со всех сторон, я, колеблясь, решил добавить последний штрих: носки в трусы. Дьявол в деталях.

У меня не сразу получилось застегнуть ширинку брюк, потому что я переборщил с количеством носков, и именно в таком положении – в кое-как застегнутых штанах и с бугром между ног – меня застал Гордей, бесшумно открывший входную дверь. А может, это просто я был так поглощен переодеваниями, что ничего не услышал.

Ситуация оказалась очень неловкой для нас обоих.

Гордей застыл на пороге, глядя то на меня, то на чемодан, а я пытался вжаться в раскрытую дверцу шкафа, будто она могла меня спасти.

– Что ты делаешь? – наконец спросил Гордей.

– Переодеваюсь…

– Почему в мою форму?

– Просто так…

Он снова принялся молча меня разглядывать. Я уже мысленно взмолился, чтобы он поскорее начал орать и ругаться, лишь бы эта дурацкая ситуация быстрее закончилась. Но он почему-то не кричал.

Пройдя в комнату, он повесил свой рюкзак на спинку стула и вдруг спросил:

– Хочешь стать мальчиком?

Прозвучало это странно: то ли вопрос, то ли предложение. В любом случае я знал правильный ответ и быстро сказал:

– Нет!

– Да ладно, можешь сказать честно.

– Нет.

Я не собирался быть честным с Гордеем, это могла быть какая-то гадкая уловка. Ему ведь присущи почти все смертные грехи.

Он подошел ко мне ближе, склонил голову набок и снова разглядел меня, уже с другого ракурса.

– Что у тебя в штанах? – Его взгляд опустился на тот огромный бугор.

Когда говорят «щеки налились кровью» – это не просто выражение. В тот момент я хорошо прочувствовал, каково это.

Отвернувшись, я расстегнул ширинку и вытащил три пары свернутых в клубочки носков. Бросил их на пол и отодвинул ногой подальше от себя – будто бы ничего такого с ними не делал.

Гордей усмехнулся:

– Лучше оставить одну пару.

– Чего? – не понял я.

– Ну так точно не спалишься, и выглядеть будет естественней.

Налившаяся в щеки кровь стала еще горячее. Я опустил голову.

– И все-таки, – снова начал Гордей. – Ты хочешь быть мальчиком?

Я молчал. Нельзя было говорить правду, но и чем объяснить мой прикид с носками в трусах – я тоже не знал.

– Вася… – негромко позвал меня брат, и я удивленно поднял голову.

Никто в семье не сокращал мое имя до «Васи», меня называли Лисой, с ударением на первом слоге.

– Если ты хочешь быть мальчиком, я могу тебя научить, – внезапно предложил брат.

– Научить чему? – У меня дрожал голос.

– Ну хотя бы не жаться в шкаф и не пищать от волнения, – ответил он. – По-девчачьи выглядит.

Я ничего не ответил. Гордей вел себя странно и предлагал странное.

– И вообще могу просто научить не палиться, – продолжал он. – Как ходить, как разговаривать, как смотреть и даже стоять, чтобы никто ничего не понял.

– Зачем? – тихо спросил я.

– Ты же этого хочешь, разве нет?

– А тебе это зачем?

– Хочу тебе помочь, – ответил Гордей как будто даже искренне. – Ты же… мой брат.

Всю жизнь мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал про меня так – брат, сын, друг, и вот это случилось, но по спине отчего-то пробежал неприятный холодок.

Я посмотрел за спину Гордея, на икону с Иисусом, и тот будто бы говорил мне: «Йоу, чувак, это идеальная ситуация, бери его шмотки!»

Хорошо, Иисус, Сыну Божьему всегда виднее.

Я перевел взгляд обратно на Гордея.

– Ты дашь мне что-нибудь из своей одежды?

– Да, – тут же ответил он. – Только не форму. Кто-нибудь из школьной администрации на улице увидит и сразу спалит.

Я расстроился, ведь больше всего мне хотелось расхаживать именно в таком пиджаке-кителе. Но Гордей был прав, и я послушно кивнул.

Он вручил мне свои джинсы, которые редко надевает, ремень к ним, чтобы они не сваливались, и однотонную черную футболку с кармашком на груди. Все это оказалось на размер или даже два больше, чем было нужно мне на самом деле, но Гордей махнул рукой:

– Нормально, так даже модно.

Потом я сложил форму обратно в чемодан, и мы вместе убрали его на шкаф. Пока мы забирались на стулья и тягали его наверх, мне лезли волосы в глаза, и я то и дело убирал пряди за уши. Гордей, глядя на это, сказал:

– Не делай так.

– Как? – не понял я.

– Этот жест с волосами – девчачий.

Когда чемодан оказался наверху, Гордей спустился со стула и внимательно посмотрел на мое лицо.

– Нужно что-то придумать с твоей стрижкой.

– Что?

– Побрить тебя.

Я испугался:

– Гонишь, что ли?! Родители убьют!

– Может, сказать, что у тебя вши? В школе нашли…

– Они спросят, и в школе им скажут, что не нашли!

Он задумчиво почесал нос и уверенно сказал:

– Ладно, я что-нибудь придумаю. Пока ходи так. Потом начнем тренировку.

– Тренировку?

– Ага. Буду отучать тебя от этого манерничанья.

– Я не манерничаю! – возмутился я.

– Манерничаешь, особенно когда говоришь таким тоном. Ты же не хочешь, чтобы в мире парней тебя приняли за голубого?

– Нет, но…

– Ну вот и все, – перебил он меня тоном командира.

Через две недели Гордей запланировал для меня начало «курса молодого бойца», а за неделю до него у меня загадочным образом обнаружились настоящие вши…

Иисусовы ладошки

Откуда у меня взялись вши, установить не удалось.

Я делал уроки в своей комнате, когда впервые почувствовал жуткое, почти болезненное желание почесать затылок. И едва это сделал, как Гордей, сидевший неподалеку за компьютерным столом, оторвал взгляд от экрана и живо посмотрел на меня.

– Чешется? – с непонятным энтузиазмом спросил он.

– Чешется… – пожаловался я.

Встав из-за стола, он обошел меня, мельком глянув на мои волосы, и направился в гостиную – к родителям. Оттуда я услышал:

– Мам, у Лисы что-то в волосах.

– Что? – встревоженно спросила та.

– Что-то белое и… похоже на вши.

У меня внутри все похолодело от этих слов. Вши ассоциировались с чем-то грязным, присущим только беспризорникам и маргиналам.

Мама, в тот момент опрыскивающая наши домашние растения, побросала свои дела, поставила табуретку в ванной (там было самое яркое освещение), строго позвала меня к себе. Я пришел и покорно сел спиной к ней на табуретку. Она взяла расческу-гребень и начала выделять пряди моих волос, пристально разглядывая каждую. Затем, ничего не сказав, вышла из ванной и скорбно сообщила отцу, что у меня действительно вши.

– Придется брить, – заключила она.

Но папа попытался ее переубедить:

– Девочку? Брить? Да ты что…

– А есть другие варианты?

– Я слышал, бывают специальные средства…

Мама махнула рукой, не дослушав его:

– Они кучу денег стоят, проще побрить! Да и что такого? Маленькая еще, не должно быть принципиально!

Мне было почти тринадцать лет, мои одноклассницы начинали пользоваться косметикой и самостоятельно подбирать одежду за пределами школы, а моя мама считала, что прийти в такой период жизни лысой в школу – неплохая идея.

Я не отличался от большинства: я тоже все время думал о своей внешности. Пока другие девочки подбирали одежду и подходящий тон консилера, я пытался разгадать, что мне сделать, как мне стать хоть немного таким же, как они? Как мне встроить в свою личность это желание носить платья и подбирать помаду к туфлям, что мне нужно сделать со своей головой, как ее вывернуть, чтобы вписаться в это странное общество? И каково это вообще – так идеально вписываться в него, будто деталь мозаики нашла свое место?

Мои волосы медленно падали на газету, заранее расстеленную на полу. Длинные пряди – одна за другой, бесконечное количество волос. Где я взял столько времени, чтобы отрастить их так много?

В какой-то момент я перестал видеть газету, она расплылась перед моими глазами из-за слез. Мое отражение в зеркале тоже растеклось, но оно и к лучшему. Я не хотел себя видеть. Я гомункул. Чучело. Не зря «Чучело» было моей любимой книгой, я узнавал там себя каждый раз, когда ее перечитывал. Это единственная книга обо мне. О других девочках пишут сказки про Рапунцель, Золушек и Белоснежек, а про меня – «Чучело». Такова жизнь.

«Я не хочу быть собой», – мысленно произнес я. И, зажмурившись, прокричал внутри себя сотни раз: «Я не хочу быть собой! Я не хочу быть собой! Я не хочу быть собой!..»

Но когда открыл глаза и снова посмотрел в зеркало, это все еще был я. Лысый я. Как Лена Бессольцева перед тем, как окончательно превратиться в чучело. Мы с ней по одну сторону жизни. А фильм, кстати, дурацкий. В нем Лену играет красивая девочка с красивой улыбкой, так что все там вранье.

Всю ночь я не спал. Плакал. Думал о том, что так сильно далек от образа нормальной девочки я еще не был. А о чем, интересно, думают по ночам люди, которых не тошнит от самих себя?

Утром я встал с опухшими красными глазами. Хорошо, что был выходной.

Гордей сразу заметил, что я ревел. Спросил:

– Ты из-за волос, что ли?

Я всхлипнул:

– Ага…

– Так ведь это по плану, теперь ты как мальчик! Ты что, не рада?

– Нет… – снова всхлипнул я.

– Почему?

– Потому что я некрасивая-я-я-я! – я не удержался и снова заныл.

Гордей, кажется, выматерился шепотом, но сел рядом со мной на кровать и терпеливо разъяснил:

– Ты себя оцениваешь по девчоночьей шкале красоты! Как пацан ты выглядишь отлично!

– Но я же девочка-а-а!

– Мы же решили, что нет! То есть… – он запнулся. – Ты решила, что нет!

Я продолжал плакать, растерянно потирая свою колючую голову, и тогда Гордей решительно сказал:

– Все, щас переоденешься и увидишь, что все нормально! Снимай эту дурацкую одежду.

Я был в ночнушке с бабочками на груди, и вообще-то она мне нравилась.

Мы дождались, когда родители уйдут на службу, и я покорно открыл дверцу шкафа, спрятался за ней, как за ширмой, переоделся в одежду, выданную заранее Гордеем. Он радостно схватил меня за плечи, развернул к зеркалу и торжественно объявил:

– Вот, смотри!

Из зеркала на меня смотрел заплаканный бритый мальчик в мешковатой одежде. Я помолодел: этому мальчику трудно было дать больше десяти лет.

– Поставь ноги шире, – сказал Гордей.

– Чего?

– Мальчики, когда стоят, шире расставляют ноги.

Я сделал, как он велел. Начинался курс молодого бойца. И вот что я усвоил.

Во-первых, не реветь. Никогда не реветь. Иначе раскроют, что я девчонка, либо будут считать нюней и размазней. «Так что вытри сопли», – жестко сказал брат в завершение этого пункта.

Во-вторых, походка должна быть свободной и расхлябанной, руки лучше держать в карманах или двигать ими при ходьбе.

В-третьих, нужно привыкнуть держать челюсть в сжатом напряженном состоянии – так лучше всего будет проглядываться линия скул.

В-четвертых, нужно тренировать не только голос, но еще и использование определенных слов – «слышь, эй, ты че». Желательно почаще вставлять мат между словами.

В-пятых, необходимо научиться плеваться. Не обязательно далеко. Главное – быстро, четко, метко.

Кроме этих пунктов, нужно было запомнить массу мелочей: жать руку в знак приветствия и прощания, не разглядывать других парней дольше двух секунд, не улыбаться им без причины, не обниматься (только в крайнем случае, очень коротко и грубо похлопывая по спине) и, самое главное, не влюбляться в них.

Во время тренировки я все делал не так, и Гордей постоянно психовал.

Например, когда я сел на стул и закинул ногу на ногу, он почти закричал на меня:

– Что ты делаешь! Это выглядит по-девчачьи! – Он силой опустил мою ногу на пол. – Сидеть нужно расслабленно, колени в стороны, а вот так, как ты, делать не нужно, так делают только бабы или голубые!

От того, что он орал на меня, я начинал плакать, и он начинал орать еще больше:

– Не реви! Мужики не ревут!

– У тебя тупые игры! – закричал я в ответ. – Не хочу ничего этого делать!

– Не хочешь?! Тогда вперед, иди в свой девчачий мирок, в котором ты выглядишь как ошибка природы! Отдавай мои шмотки и иди туда, к этим размалеванным курицам в платьях!

Я смотрел на него, не решаясь двинуться с места. «Девчачий мирок» казался мне адом, но и тот, в который он меня приглашал, выглядел не лучше. Я думал, что являюсь девочкой в нулевой степени, но, что бы я ни делал, Гордей только орал, что это «по-девчачьи». Как же так получается, что я нигде не нахожу себе места?

– Мне не нравится быть парнем, – прохныкал я. – Не надо было тебя слушать!

– А что тебе нравится? Кем ты хочешь быть?

– Ничего не нравится. В этом мире все по-дурацки.

– Тогда найди себе другой мир, – хмыкнул Гордей.

Я сердито посмотрел на него: и найду. Найду. Может быть, когда-нибудь вернусь на свою планету.

– Я пришелец, – прошептал я.

– Да? А я думал, что ты мой брат.

Сказав это, Гордей вышел из комнаты, хлопнув дверью. Как будто к месту пригвоздил.

Я сразу вспомнил Иисусовы ладошки.