Читать книгу "Девочка⁰"

Сомнение

Через две недели после смерти Гордея я снова начал регулярно ходить в школу.

Впервые зайдя внутрь, я удивился: в холл вынесли парту, а на парте разместили фотографию Гордея в рамке, в окружении свечей и цветов. По увядшим гвоздикам я понял, что сделали это давно. Через стол была перекинута черная траурная лента с надписью: «Помним, любим…». Позолоченные буквы на ленту были приклеены, и по следам клея можно было понять, что слово «скорбим» вероломно открепили: скорбеть же нельзя. Я мысленно усмехнулся: разве весь этот поминальный стол не знак скорби? Люди придумали столько запретов и условностей, что сами начали в них путаться.

Я разозлился на этот стол и на того, кто это придумал (наверное, какая-нибудь завучиха по воспитательной работе), поэтому на основы православной веры – первый урок – пришел заранее обозленным. Впрочем, наверное, я бы остыл и ничего плохого не произошло бы, если бы сразу несколько человек не опоздали на занятие и отец Андрей не счел нужным это прокомментировать.

– Молодежь сейчас становится безответственной, с низкой культурой развития. Если даже ученики православной гимназии позволяют себе такое неуважение, как опоздание, то что говорить обо всех остальных? И что говорить о будущем, о том, что всех нас ждет дальше? Вы, наверное, считаете, что я цепляюсь к мелочам, но любой хаос начинается с мелочи. Ведь известен уже один печальный пример абсолютно бездуховного, безнравственного поступка, памятник которому Вероника Григорьевна почему-то решила разместить на первом этаже… Это вообще что? И зачем? Для чего мы должны помнить о чудовищном поступке Миловидова?

– Просто Веронике Григорьевне его очень жаль, – заметила наша староста Женя.

– Мне тоже жаль. Мне жаль, что он оказался на такое способен. Мне жаль, что наш ученик не побоялся посягнуть на святое для всех нас.

Я не выдержал, поднял руку.

– Да, Василиса?

Отец Андрей с некоторой радостью дал мне слово. Неужели думал, что я с ним соглашусь?

Я, как это полагается, поднялся, вытянулся по струнке рядом с партой. Сердце зло колотилось в груди, и эта злость придавала мне сил. Я чувствовал, как ярость разливается по всему телу, словно по венам течет не кровь, а сгусток энергии. И сердце его качает, качает, качает – очень быстро.

Однако, несмотря на эту ярость, у меня получалось говорить спокойно.

– Возможно, Гордей был не лучшим учеником и не безгрешным человеком, – ровно произнес я. – Но все-таки у него было одно хорошее качество.

Все с любопытством смотрели на меня. Отец Андрей молчал, иронично улыбаясь и как бы спрашивая: ну и?

Предвидя, какую реакцию повлечет мой ответ, я заранее снял рюкзак с крючка и скинул в него все, что лежало на моей стороне парты. Снова выпрямившись, сказал:

– Он никогда не был таким душнилой.

Не дожидаясь, когда мне велят выйти из класса, я ушел сам. Мой уход сопровождало полное молчание. Лишь потом, закрыв дверь, я отдаленно услышал:

– Что ж, видимо, у Василисы еще не прошло душевное потрясение…

Да нет же, отец Андрей, меня уже достаточно потрясло.

Вернулся домой, а там папа собирает вещи. Сначала я обрадовался, подумал: развод! Но папа сказал, что нашел в подмосковном городе приход, куда его будут готовы принять. Это означало, что нам нужно переезжать. Мне стало тоскливо и неспокойно, будто несчастье и не думало проходить, будто на полдороге оно решило развернуться и подольше посидеть с нами рядом.

– А как же Гордей? – серьезно спросил я, глядя, как отец ищет старые чемоданы в кладовке.

Папа не понял:

– А что он?

– Он останется здесь один?

– Что за чушь… – устало произнес папа. – Здесь только его тело, а душа – вне времени и пространства. Горит в аду…

– Ты правда так думаешь?

– Что?

– Что она горит в аду.

– Он совершил грех, который невозможно отмолить. Теперь мы можем только молиться, чтобы облегчить его страдания.

– А вдруг это неправда? – осторожно спросил я. – Вдруг нет ада и рая? Или они другие? Работают по другим правилам…

Папа вскинул на меня глаза. Они были такими же, как у Гордея, только постаревшими, с морщинками на веках и красными прожилками на белках.

– Апостол Павел говорил: «Если Христос не воскрес, то тщетна ваша вера», – холодно сказал отец. – Сомнение в Господе и Божьей воле – это грех, Василиса.

– Разве отсутствие сомнений не делает человека категоричным и ограниченным?

– Отсутствие сомнений в Боге – не делает.

– Ты никогда не сомневался в Боге?

– Нет, – твердо ответил отец.

– Может, поэтому ты плохой священник?

У отца заиграли желваки на скулах – так было всегда, если он злился.

– Не смей так со мной разговаривать, – процедил он.

– Не обижайся, – искренне попросил я. – Просто… если ты не сомневаешься в Боге, значит, ты никогда не пытался понять его волю. А если не пытался, то как будто… Как будто вообще не веришь, что он есть. Может, ты атеист?

– Что ты себе позволяешь вообще?! – взревел отец.

Он замахнулся, как будто собирается ударить меня, но его рука пролетела мимо, схватила с вешалки старое пальто и швырнула на пол. Я попятился.

– Я правда не хочу тебя обидеть…

– Не мешай мне! – рявкнул он. – Иди отсюда!

Я ушел, как он попросил. Мама, высунувшись из кухни, с тревогой спросила, что случилось. Я подошел к ней поближе – в кухонном комбайне опять замешивалось тесто для очередного пирога. Глядя на тягучую массу, я спросил:

– Тебе не грустно оставлять Гордея одного?

– Очень грустно, – сразу же призналась мама. – Но что мы можем?

– Не ехать.

– Здесь нет работы…

– Неправда. Ты классно печешь пироги. Можно поставить на конвейер.

Мама вздохнула:

– Для папы нет работы.

– Мы ведь не приложение к нему, чтобы всюду таскаться за ним. Мы ведь не обязаны.

– Конечно, обязаны, – сказала мама, забирая чашу с тестом у меня из-под носа. – Он священник, он должен иметь семью, а мы обязаны соответствовать его статусу. Обязаны за ним следовать.

– Пусть не рассказывает никому, что мы с ним не поехали.

Мама горько усмехнулась:

– Кого ты хочешь обмануть? Бога? Он все знает.

– Значит, он знает, как у нас все… не по-настоящему.

– Что ты имеешь в виду?

– Никто никого не любит. Если бы любили, Гордей бы не убил себя.

Мы редко говорили фразу «убил себя». Обычно несмело бубнили под нос: «этот поступок», «так поступил», «совершил это», но меня начинала утомлять трусость перед словами. Я сказал как отрезал, и мама вздрогнула от моих слов.

– Не говори так, – попросила она. – В семьях все бывает сложно, но это не значит, что никто никого не любит. Я тебя люблю.

– А я люблю тебя. И папу.

– И папа нас любит.

Заглянув маме в глаза, я честно ответил:

– Сомневаюсь.

«А если сомневаешься, значит, веришь», – но этого я вслух не сказал.

Ластик и карандаши

Мама дала мне невыполнимое поручение – отсортировать вещи Гордея: убрать в чемодан те, что я хочу забрать в новый город, отложить то, что можно отдать нуждающимся, и выкинуть «всякий хлам». Конечно, я не был намерен куда-то отдавать или выкидывать одежду брата – Гордей был ростом почти сто восемьдесят сантиметров, мало ли до какого дорасту я. Вся его одежда может подойти мне в будущем, а я решил, что хочу одеваться именно в нее. В новом городе я ни за что не пойду в православную школу и не буду носить колючие платья, с меня хватит. И пусть мама говорит, что я выгляжу как чучело, впредь я буду отвечать ей, что это стиль. Не у всех людей есть свой стиль, а я его изобрел, собственный, подходящий только мне, созданный из одежды брата. Теперь это все, что у меня от него осталось, и я никому не позволю это отнять.

Но, кроме одежды, было и много чего еще: школьные тетрадки, контурные карты, атласы и пособия, фигурки из лего-набора «Бионикл», который Гордею подарили на десятилетие, плакаты с Гарри Поттером (когда-то он был фанатом) и все то, что мама назвала хламом. Ничего из этого я выкинуть не мог. Даже в старых обгрызенных карандашах и изрисованном ластике я видел какую-то особую ценность, разглядывал их по полчаса, вникая в незамысловатые рисунки и грубые надписи (на одной стороне ластика было написано: «ты че дебил»).

Не придумав ничего лучше, я впервые написал Роме – предложил прийти и забрать себе то, что покажется ему ценным. Не знаю, что их связывало с Гордеем, но Рома единственный из всех якобы друзей брата посетил его могилу, так что мне хотелось верить в неслучайность их связи. А если Рома не случайный человек, значит, он должным образом отнесется к вещам Гордея.

Рома ответил, что будет через сорок минут. Я сказал маме, что придет одноклассник Гордея и кое-что заберет себе. Версия про одноклассника звучала лучше, чем «какой-то чел, с которым они тусили на крыше», и тем более лучше, чем «кажется, его парень». Мама поверила, так что я велел Роме выглядеть по-православному.

«Это как?» – тут же спросил он, и я ощутил тревогу от его сообщения.

«Одухотворенно».

Конечно, я немного глумился. Все, что я имел в виду: причесать волосы и одеться не очень вычурно. Рыжий с этим заданием справился и сразу понравился маме: аккуратный, вежливый, в светлой рубашке, застегнутой на все пуговицы (сначала подумал, что с этим он переборщил, но нет, нормально, маме зашло).

– Приятно познакомиться, Рома! – сразу заворковала она. – Вот, надень тапочки, а то пол холодный…

Рома осторожно прошел в нашу с Гордеем комнату, и мне сразу стало понятно, что он никогда у нас не был: принялся все разглядывать и стоял скованно, будто бы не знал, где у нас положено стоять и сидеть. Я предложил ему сесть на кровать Гордея и выложил перед ним все добро, на которое не имел личных планов: от учебных пособий до старого конструктора.

Рома учился на класс младше, чем Гордей, поэтому сказал, что все пособия забирает «на будущее» (но я сомневаюсь, что он всерьез взял их для учебы). Школьные тетради он тоже забрал – вдруг будет полезно?

– Вряд ли Гордей добросовестно вел конспекты, – заметил я.

Рома только отмахнулся. Хотел забрать биониклов, но я ему не отдал – самому нужнее.

– А что с одеждой? – Рома заметил мой чемодан в углу комнаты, куда я временно накидал отобранные вещи.

– С собой, – сказал я. – Носить.

– Так ты определился, мальчик ты или девочка?

Разозлившись от его вопроса, я совсем беспомощно огрызнулся:

– А ты?

Рома, как и в тот раз, сказал, стушевавшись:

– Я просто спросил…

Он снова глянул на одежду Гордея и неуверенно произнес:

– Тебя сложно принять за девочку в таком виде.

– Твои трудности с распознаванием моего гендера меня не касаются.

– Это не только мои трудности, – слегка обиделся он.

– В любом случае это не мои проблемы.

– Как у тебя все просто, – хмыкнул он.

– Это у тебя все сложно! – злился я.

Я подошел к шкафу со своей девчачьей одеждой и махнул рукой Роме:

– Подойди.

Он встал и сделал два шага в мою сторону. Я схватил плечики, на которых висело мое школьное платье, и поднес их к Роме: так делала мама, когда пыталась прикинуть, как сядет на мне одежда.

– Смотри, неплохо. – Я открыл дверцу шкафа так, чтобы Рома увидел себя в зеркале. – И что, превратило это тебя в девочку?

Ромино отражение, сердито раздувая ноздри, смотрело то на меня, то на себя. Потом, смяв мое платье, он откинул его в сторону.

– Ты че, дурак? – от неожиданности выпалил я. – Это всего лишь платье.

Но Рома, ничего не ответив, покидал в свой рюкзак учебники и тетради Гордея, взял что-то из канцтоваров, а я, наблюдая за ним, вдруг подумал, что больше не люблю его. Со смертью Гордея все стало неважным, и Рома стал мне безразличен.

Чтобы не расставаться на такой напряженной ноте, я попытался сказать что-нибудь примирительное, но вместо этого получилось честное:

– Я не хочу уезжать.

– Почему?

– Здесь останется Гордей. Будешь к нему ходить?

– Буду, – ответил Рома. Кажется, всерьез.

Когда он собрался уходить, я вышел вместе с ним. Рома сказал, что не был на крыше с тех пор, как умер Гордей, но у него остались ключи от люка. Мы решили сейчас же пойти туда вместе.

По дороге я спросил:

– Почему ты так разозлился на платье?

Рома только дернул плечом, будто не хочет об этом говорить. Тогда заговорил я. Мне бы хотелось поделиться этой теорией с Гордеем, но его не было, и я решил рассказать Роме:

– Я, когда был маленький, придумал, что все девочки и мальчики имеют свои степени. Девочки в десятой степени, такие манерные в розовых принцессьих платьях – это идеал. Чем дальше ты от него, тем меньше твоя степень. Вот моя – нулевая, потому что я вообще не похож на девочку.

– И поэтому ты мальчик?

– Нет. Поэтому я – девочка в нулевой степени.

– Звучит как мальчик.

– Где во фразе «девочка в нулевой степени» ты слышишь слово «мальчик»?

– Я слышу это в том, как ты о себе говоришь.

– Я сказал о себе, что я девочка.

– В мужском роде.

– Васю придумал Гордей. Я не могу его отпустить, потому что он – часть Гордея. Но не моя часть, ясно?

– Ясно, – наконец ответил Рома. Помолчав, он добавил: – Думаю, у меня что-то похожее.

Оглядев его, я покачал головой:

– Не сказал бы. По моей вычислительной системе ты парень примерно в восьмой степени.

– В этом и проблема, – непонятно ответил Рома.

Мы поднялись на лифте на последний этаж и замерли под люком. Сторонний наблюдатель решил бы, что мы остановились в нерешительности, увидев тяжелый навесной замок, но дело было, конечно, не в нем. Для нас обоих крыша имела связь с Гордеем, и прийти туда без него было странно и неестественно, словно мир теперь работал по неправильным законам.

Сделав глубокий вдох, Рома сунул ключ в замок, надавил, повернул – и готово. Откинув крышку, он полез наверх первым, за ним – я.

Здесь все осталось нетронутым с того дня, как я прибежал сюда, впервые услышав о повешенном в церкви. Матрас Гордея со старым пледом все еще пылились на чердаке. В прошлый раз я так долго и безутешно плакал, завернувшись в этот плед, что мне казалось, если подойти поближе, можно будет заметить невысохшие слезы. Они не высохнут никогда.

Не сговариваясь, мы с Ромой сели на бетонный блок и посмотрели на панораму города. Отсюда была видна церковь Архангела Михаила – раньше я этого не замечал.

В меня просачивалось противное чувство безнадежности, давящее изнутри: я не хотел уезжать. Я хотел оставаться рядом со своим братом до тех пор, пока не почувствую, что мы готовы друг друга отпустить. Я хотел стать частью этой земли, этой среды, этого города, где впервые встретил Гордея, в те времена, которые невозможно вспомнить, когда нас показали друг другу и сказали: «Это твой брат» и «Это твоя сестра», и мы стали одним целым, одной семьей – только он и я. Гордей показал мне, что такое жизнь, и он же показал мне, что такое смерть. Нас невозможно разделить.

Кладбище, конечная!

Мы просидели с Ромой на крыше до самого заката, а когда я вернулся домой, то понял, что случилась катастрофа. Едва я открыл дверь, чтобы зайти в квартиру, как передо мной выросли мокрые простыни и пододеяльники – в нашем вытянутом коридоре, на специально протянутых бельевых веревках, мама обычно развешивала постиранные вещи. Повернул голову вправо и увидел среди прочей одежды свою школьную рубашку.

– Что ты наделала… – не спросил, а выдохнул я.

Мама, стоящая в этот момент с тазиком по другую сторону простыней, растерянно выглянула:

– Вещи постирала…

Не разуваясь, я прошел в глубь коридора и схватил свою рубашку, стараясь поскорее отыскать нагрудный карман. Мои пальцы нащупали мокрую мятую бумажку, но, не веря в случившееся, я пытался убедить себя, что это не она, не записка Гордея. Может, я ее выложил, может, переложил куда-то и забыл?

Я вытащил потрепанный клочок бумаги – на нем поплыли чернила, но все еще угадывалось послание от брата. Единственное объяснение случившегося, которое он оставил, теперь мятое и мокрое и пахнет отбеливателем и стиральным порошком.

– Неужели нельзя было проверить карманы? – В тишине квартиры мой голос казался резким и чужим.

– Что это? – Мама подошла ближе, хотела заглянуть в записку.

– Неважно!

Я достал мобильный телефон, расправил бумажку и спрятал ее под чехол. Надо было сразу так сделать.

– В этом доме никому ничего нельзя доверить! – с обидой бросил я маме и снова выскочил за дверь, в подъезд.

– Ты куда? – Она высунулась следом. – Лиса, поздно уже!

От остановки возле нашего дома каждый час ходил двадцать первый автобус, на окне которого висели картонки «До дач» и «До кладбища». Так что, когда я прибежал к дороге и увидел, как тот самый автобус, покачивааясь из стороны в сторону, тормозит напротив остановки, ответ на вопрос «Куда?» не заставил себя ждать. Я взлетел на подножку, сунул пригоршню монеток, оставшихся со школьных завтраков, кондуктору и устроился на последнем ряду. Автобус был полупустой – время близилось к девяти вечера.

Кладбище было конечной (как иронично), поэтому постепенно салон опустел, и уже через тридцать минут мы с девушкой-кондуктором остались одни. Она время от времени с любопытством на меня оглядывалась, видимо гадая, куда так поздно едет подросток моего возраста. Я отвернулся от нее к окну – по нему стекали дождевые капли, хотя, когда я выбегал из дома, дождя еще не было.

Через пятнадцать минут кондуктор звонко крикнула, объявляя остановку для меня одного:

– Кладбище, конечная!

Я поднялся и пошел к центральным дверям салона (первые и последние водитель почему-то не открывал). Когда проходил мимо девушки, она обеспокоенно спросила:

– У тебя все в порядке? Ты где-то тут живешь?

Сначала я думал буркнуть: «Отвалите» – и идти по своим делам, но, повернув голову, впервые заглянул ей в лицо. Это была не девушка, а девочка или даже «девчонка», как назвал бы ее Гордей, – наверное, окончила класс девятый, не старше. На голове у нее была кепка, надетая козырьком назад, волосы до плеч спутались. В таком виде она тянула максимум на вторую степень, и, почувствовав болезненную схожесть с ней, я передумал хамить.

– В порядке, – ответил я, проигнорировав второй вопрос.

Но ей мои ответы не очень были нужны, она почему-то хотела завязать беседу.

– А я ненавижу этот маршрут, на кладбищах страшно, брр… Мне один раз показалось, что там, где частный сектор, летает призрак. Я заорала, а это кто-то повесил белье сушиться.

– Бывает, – только и ответил я, желая побыстрее от нее отделаться.

– У тебя так было?

– У меня много как было. – Я спрыгнул с подножки, давая понять, что разговор окончен.

Дождь моросил все сильнее, и я натянул капюшон ветровки. Поворачиваясь в сторону кладбища, я услышал брошенное вслед:

– Ничего, мне еще два раза скататься туда-сюда, и все, рабочий день окончен.

Я был настроен решительно до тех пор, пока не оказался у старых кладбищенских ворот. Мне еще ни разу не доводилось бывать на кладбище вечером, когда возвышающиеся над землей могильные кресты, чуть освещаемые луной, вдруг приобретают жуткие очертания. Все фильмы ужасов и страшные сказки в таких обстоятельствах начинают превращаться в правду.

Я напомнил себе, что пришел к Гордею. А Гордей, даже если и превратился в призрака, не может быть страшным или хотеть мне навредить. Он вроде Каспера.

Я представлял, как мучительно будет идти в другой конец кладбища, к забору, пробираясь через другие могилы, многие из которых были совсем старыми или попросту заброшенными.

«Давай побежим на счет три», – предложил я сам себе.

«И будем бежать, не останавливаясь, пока не найдем Гордея», – согласился я.

Раз…

Два…

Три!

И я побежал. Оставил позади сторожку (боялся, что Федрстепаныч не пропустит, но он, наверное, уснул), промчался мимо церкви, обогнул чей-то мраморный памятник, сделанный в полный рост. Я говорил сам себе: главное – не останавливаться посреди могил. Если выдохнешься, сразу начнешь замечать, какое вокруг все неизведанное, жуткое, страшное, а самое главное – как будто бы существующее на самом деле.

Я бежал, выжимая максимум из своих мышц, и, заметив впереди знакомую могилку-«плюсик», отчего-то решил, что смогу с разбега перепрыгнуть ограду. Она была вроде бы не очень высокой – так, чуть выше колена. Не останавливаясь, я прыжком оторвал себя от земли и перелетел ее.

Должен был перелететь. Ограда на могиле Гордея была кованая, фигурная, с острыми колышками через каждые три узора. Один из таких колышков зацепил меня в прыжке, проехавшись по моей ноге – от колена и ниже, через всю голень. Потеряв равновесие, я бухнулся прямо на могильный холмик, ткнувшись лицом в увядшие стебли гвоздик. Зашипев от боли, я схватился за колено и почувствовал под пальцами что-то мокрое. Кровь? Или просто грязь? В темноте было толком не видно, только жутко больно.

Решив, что подумаю об этом потом, я поудобней устроился на земле рядом с «плюсиком». К нему была прислонена фотография Гордея в рамке – портрет, сделанный для выпускного альбома в девятом классе. Гордей на нем был младше, чем перед смертью, и от этого казался совсем невинным: с полулыбкой на губах и открытым взглядом. Такое же фото стояло в школе.

Однажды я уже бежал сюда поговорить с Гордеем, но тогда мне помешал Рома. Теперь здесь не было никого, но я не знал, что сказать. Так странно.

– Мы с мамой поругались, – произнес я. Не знаешь, как начать, начни с правды. – Она постирала мою рубашку вместе с твоей запиской. Чернила сильно растеклись…

Сначала мне было тяжело, потому что Гордей ничего не отвечал, но потом я понял, что здесь это и не нужно.

– А еще я решил, что я все-таки девочка, а не мальчик. Ты, когда уходил, спросил, не из-за тебя ли я запутался, и я много об этом думал. Теперь я могу сказать, что ты здесь ни при чем. Ничего не путало меня сильнее, чем правила, которые были дома и в школе: про платья, про юбки, про длину волос, про манеры… Ну ты и сам их знаешь. Вот что путает на самом деле. Когда тебе постоянно твердят, что девочка не может быть такой или сякой, невольно начинаешь думать, что, значит, ты просто не можешь быть девочкой, если не вписываешься. Родители так злились, когда я начал носить твою одежду, а на самом деле мы хотели одного и того же – чтобы я был девочкой. Просто я хотел быть той девочкой, которой родился, а они хотели, чтобы я был той девочкой, которую они себе придумали. А ты придумал Васю. Я на тебя за это не злюсь, ты, наверное, хотел мне помочь… Но как было бы круто, если бы никто никого не придумывал. Мне кажется, я раньше тоже придумывал, что ты лучше, чем на самом деле. Теперь я понимаю, что ты был не лучшим на свете братом. Нет, правда, ты толкал меня под машины – и это отстой. Воровать деньги – тоже ничего хорошего. Представляешь, скольким людям мы испортили настроение? Но я все равно тебя люблю. Ты был таким, каким был, что ж теперь делать. Я бы любил тебя и дальше, независимо от того, стал бы ты священником, преступником, художником или кем еще – мне плевать. Мне было бы плевать, если ты был бы геем или влюбился бы в проститутку – мне было бы все равно. Теперь, когда я могу тебе это сказать, когда могу принять тебя со всеми твоими отстойными качествами, я понимаю, что могу принять и себя тоже.

Закончив, я ощутил неловкость от своего порыва. Пришел тут, начал болтать сам с собой, будто кто-то всерьез может меня слышать… Но взгляд Гордея на том школьном портрете вдруг точно изменился. Словно он действительно услышал меня и теперь старался подать мне сигнал: я все понял.

Ветер и дождь усиливались, капли стекали по моим щекам, как слезы, но я не плакал. Когда очередной порыв ветра сорвал с моей головы капюшон, обдав ледяным воздухом, я подумал, что пора возвращаться.

Дождь хлестал по рамке с фотографией, и, хотя та была надежно защищена стеклом, мне стало жалко оставлять ее здесь, под дождем. Я сунул ее за пазуху – она тут же промочила футболку, и я зябко поежился от холодного прикосновения к телу.

Опершись на левую ступню, я поднялся, но стоило сместить центр тяжести на обе ноги, как утихшая боль заново пронзила голень и я, охнув, машинально опустился обратно. Капли участились, идти я не мог, и положение дел здорово меня напугало.

«Так, нужно мыслить трезво, – убеждал я себя. – Сейчас позвоню родителям и попрошу приехать».

Я зашарил по карманам и с ужасом понял, что не могу найти мобильный. Вторая волна липкого страха накрыла меня сразу после того, как я вспомнил, что оставил в чехле записку.