Читать книгу "Девочка⁰"

Лысая башка

Из-за меня всех в классе проверили на наличие вшей. Ни у кого ничего не нашли, так что я не мог заразиться в школьном коллективе, а в других коллективах попросту не бывал. Тайна появления вшей оставалась неразгаданной, но теперь, конечно, весь класс понимал, почему я хожу в школе в белой косынке (она была частью формы, но обязательное ношение предполагалось только в церковь). Косынка ни от чего не спасала: хотя никто не видел меня лысым, ребята все равно смеялись.

А Поля Рябчик, пока мы ждали опаздывающую училку по физике, недовольно сказала:

– Теперь ты совсем как пацан.

– Они же отрастут… – попытался оправдаться я.

– Не в волосах дело. Ты все равно как пацан. Все делаешь как пацан, даже ходишь и смотришь.

– Даже дышу… – горько усмехнулся я.

– Ага, – всерьез кивнула она. – Мне, если честно, стыдно с тобой дружить, стыдно рядом ходить.

– Почему?

– Потому. А тебе не было бы стыдно, если бы рядом с тобой ходил, ну, например, бомж какой-нибудь?

– Я же не бомж.

– Да, но ты странная. – Она вдруг взяла учебник, тетради и свою сумку. – Я пересяду.

И она села за парту по диагонали от нашей – рядом с Юлей, девочкой в восьмой степени. Видимо, это означало, что мы больше не можем дружить.

После уроков, когда я продирался по коридору через галдящую толпу младшеклассиков, кто-то сзади стянул с меня косынку. Я даже не сразу понял, что произошло, а потом ощутил, как прохладно стало голове. Обернулся, а там мерзко хихикал Олег Рябинин – мальчик в десятой степени. В тринадцать лет он выглядел на шестнадцать, ростом почти метр восемьдесят, а мозгов все еще как у семилетки.

Он кинул косынку куда-то поверх моей головы, я повернулся в другую сторону, а там ее поймал Ваня. Он замахал этой тряпкой передо мной, как перед собачкой, а потом перебросил ее обратно Олегу.

– Лысая башка, дай пирожка! – противно крикнул перед этим Ваня.

Это была глупая детская фразочка, которой Ваня больше унижал себя, чем меня, но… я был в него влюблен. И этими словами он как будто вколотил меня в землю, да еще и у всех на глазах. Младшеклассники вокруг смеялись.

Я стоял посреди этого хохота, в голове у меня звенело, а щеки становились горячими.

Когда Олег кинул косынку еще раз, она, пролетая через меня, не долетела до Вани. Чья-то крепкая рука перехватила ее в полете. Я узнал эту руку.

Над нами стоял Гордей. Десятиклассник! Десятиклассники всем тогда казались божествами, даже тем, кто ростом метр восемьдесят. Его присутствие тут же заставило всех притихнуть.

– Волосы, – спокойно начал Гордей, – отрастут. А у вашего ума, молодые люди, шансов нет.

Мелкие снова расхохотались, а Гордей, положив руку на мое плечо, провел меня мимо скривившегося Вани, дальше по коридору. Я чувствовал себя в тот момент особенным. И конечно, ужасно гордился тем, что у меня есть старший брат.

– Давай мириться, – предложил Гордей, когда мы отошли подальше от моих одноклассников.

После инцидента с превращением меня в «настоящего мальчика» мы толком не разговаривали все выходные.

Я кивнул, соглашаясь на перемирие.

– Давай попробуем еще раз, – сказал Гордей.

– Что попробуем?

– Переодеть тебя.

– Я не хочу выполнять твои дурацкие правила.

– Хорошо, давай без правил, – согласился Гордей. – Давай как получится. Я тебя с друзьями познакомлю. Скажу, что ты мой брат. Хочешь? – На последнем вопросе он протянул мне руку.

Я не спешил ее пожимать.

– С какими друзьями?

– С пацанами, – неясно ответил Гордей. – У нас своя компания. Никаких девчонок. Будешь с нами?

– А зачем?

– Я тебя социализирую в мужском обществе. Это как с языками, знаешь? Нет смысла учить с репетиторами, лучше сразу попадать в среду.

Я с сомнением посмотрел на протянутую руку.

– А если у меня не получится?

– Быть девочкой у тебя тоже не получается, – заметил Гордей. – Думаешь, будет хуже?

Я вспомнил, как Поля Рябчик отсела от меня за другую парту только потому, что я все делаю как пацан. А если я так сильно похож на мальчика, что сложного в том, чтобы научиться быть мальчиком?

Я сжал руку Гордея.

– Хуже не будет, – согласился я.

Мы пошли домой, где я переоделся в «нормальную», как ее называет Гордей, одежду. Из-под своей кровати он достал старый походный рюкзак, а из него – яркую желто-фиолетовую куртку, напоминающую винтажную шмотку из девяностых. Гордей носил такую в седьмом классе и очень гордился тем, что сам купил ее в секонд-хенде на карманные деньги.

– Еле сберег, чтоб мама не отдала, – цыкнул Гордей. – Как знал, что пригодится.

Куртку он вручил мне.

– Мы пойдем на улицу? – испугался я.

– Конечно, не вести же мне всю толпу сюда.

Новости о «толпе» меня встревожили. Одно дело – быть неубедительным мальчиком перед Гордеем, другое – неубедительно ходить по городу или предстать перед кучей людей.

Но делать было нечего. Трусость – это еще один девчачий порок, от которого я должен был избавиться, чтобы стать похожим на настоящего мужчину. Сейчас я в лучшем случае барахтался между первой и второй степенью мальчиковости, а мальчики в десятой степени ничего не боятся.

На улице меня не узнали соседи. Если бы узнали, то все старушки сразу же закричали бы: «Лисочка, как у тебя дела?» – а они только покосились на меня, как обычно косятся на Гордея. Про Гордея все бабули думают, что он наркоман. Кажется, теперь они и про меня так думают. Возможно, даже сильнее, чем про Гордея, потому что я был лысым.

Идти пришлось недалеко. Между улицами Лермонтова и Мира располагалась двенадцатиэтажка, которую в народе называли «беременный дом» – из-за ее дугообразной формы. В один из подъездов этого дома мы и вошли.

Сначала я думал, что мы идем в чью-то квартиру, но мы все поднимались и поднимались по лестнице, бесконечно долго. Лифт не работал.

Наконец мы добрались до последнего этажа и остановились под люком с огромным замком. Гордей полез в карман, зашумел ключами и с легкостью открыл люк – будто это его собственная квартира. Подул ветер, и я понял, что там, наверху, выход на крышу.

Гордей подпрыгнул, схватился руками за короткую металлическую лесенку и подтянулся наверх. В два ловких движения он оказался на крыше.

Я растерянно посмотрел на его лицо, глядящее на меня сверху вниз.

– А я?..

– Тоже прыгай.

Я честно прыгнул, вытянув руки. Роста не хватало.

– У меня не получается!

– Да брось, просто прыгни повыше.

Я подпрыгнул еще раза два.

– Никак!

– Блин, ты че, издеваешься? – начал раздражаться брат.

– Мне роста не хватает!

– Ты как коротконогий пони, – проворчал Гордей и, свесив ноги из люка, прыгнул обратно в подъезд.

Очутившись рядом со мной, он грубовато схватил меня под мышки и поднял так, чтобы я дотянулся до лестницы. Я вцепился в ржавые прутья и вскарабкался наверх. Гордей буркнул что-то типа «наконец-то» и так же ловко, как в первый раз, поднялся следом за мной.

Выдохнув, я огляделся вокруг: рядом с нами возвышался чердак с треугольной крышей и пустым оконным проемом без стекол; за чердаком стояла вентиляционная труба и какие-то бетонные конструкции, через которые были протянуты телевизионные провода. Чуть подальше, на одной из таких бетонных балок, расположилась группа подростков. Видимо, к ним мы и шли.

Гордей подтолкнул меня вперед, а я судорожно начал вспоминать, как правильно ходить: постарался расслабить ноги и размашисто болтать руками. Когда мы подошли поближе, я сосчитал парней: четверо. Все примерно одного с Гордеем возраста, но одеты кто во что горазд. Один рыжий, похожий на ирландца, вроде бы ничего: в кожаной куртке и джинсах, на кармане которых виднелась маленькая бирка – Levi’s. Но тут же, рядом с ним, сидел вылитый беспризорник: мятый, грязный, с прокуренным желтым лицом. Сразу видно, что, если подойти к нему поближе, почувствуешь неприятный запах. Двое других были братьями-близнецами и выглядели как нечто среднее между ирландцем и беспризорником: вроде бы опрятные и в чистой одежде, а все равно на лице какой-то неясный отпечаток неустроенности. И тоже, наверное, курят – так я подумал из-за черных кругов под глазами.

Все они так или иначе выразили радость при виде меня. Пожали руки, кто почтительно, а кто немного шутливо. Гордей сказал им, что я его брат Вася. Они наперебой назвали свои имена, но с первого раза я запомнил только ирландца – Рому.

– Ты деньги принес? – хриплым басом спросил беспризорник у Гордея.

– Принес.

– Ложи в общак.

– Клади, – поправил я.

– Че? – нахмурился беспризорник.

– Правильно говорить «клади», – сказал я, уже жалея, что вообще вмешался.

Но его лицо вдруг снова приветливо разгладилось.

– Ай, эти дети попиков, – беззлобно сказал он. – Интельктуалы…

Меня резануло, что он назвал нашего отца «попиком», но я промолчал. В конце концов, они приняли меня как своего, а я впервые чувствовал, каково это – быть своим.

Пранк

В свои почти тринадцать лет я уже не так часто болтал с Иисусом. Это казалось мне немного по-детски, и я старался отучиться от привычки спрашивать его мнения по каждому поводу, но в тот день, когда я пришел домой после знакомства с компанией Гордея, мне очень хотелось кому-нибудь рассказать, что никто не заподозрил во мне девчонку. Не поведаешь же такое родителям или Поле Рябчик, которая к тому же перестала со мной общаться. Поэтому, оставшись один в комнате, я сел перед иконой и громким шепотом выдал ей всю историю. Наверное, если бы в комнату вошли родители, они бы подумали, что я молюсь.

Иисус в моей голове одобрительно отвечал:

– Ты молодец! Я знал, что у тебя все получится!

– Может, мне стать актером, когда я вырасту?

– Не знаю, вдруг у тебя будет перегрузка? Ведь тебе и без того придется всю жизнь притворяться мужчиной.

– Тоже верно, – согласился я. – А почему ты работал плотником до тридцати? Родители не говорили тебе, что нужно поступать в вуз?

– Говорили, но я не поступил на бюджет, – вздохнул Иисус.

– Но ты же Божий Сын, неужели у твоего Отца нет денег или связей?

Конечно, я знал, что во времена Иисуса не существовало никаких вузов, связей и бюджетных мест, но мне иногда нравилось делать вид, будто между нами нет гигантской поколенческой пропасти в пару тысячелетий. Иисус всегда мне подыгрывал.

Я не успел услышать ответ на вопрос, потому что в комнату зашел Гордей, и я тут же выпрямился, как можно дальше отодвинувшись от иконы.

– Молишься, что ли? – усмехнулся он.

– Ничего я не молюсь, – буркнул я.

Гордей, бухнувшись животом на свою кровать, спросил как бы между прочим:

– Кстати, пойдешь со мной завтра гулять? Че-то покажу.

– Че покажешь?

– Кое-че.

Я пожал плечами: пошли, мол.

Прогулка сразу началась странно. Гордей зачем-то хотел в самый большой торговый центр в городе, до которого нужно было ехать полчаса на автобусе, хотя возле нашего дома были и другие магазины. К тому же он не признавался, зачем пилить в такую даль.

В автобусе было много народу, и нам пришлось стоять в проходе. Кондукторша пихала меня туда-сюда, а в какой-то момент грубо сказала:

– Слышь, отойди куда-нибудь.

Этим отличалась жизнь мальчика от жизни девочки. За один только день я уже несколько раз услышал «эй», «слышь» и «иди отсюда», но во времена, когда я был девочкой, со мной были вежливо-обходительны и обращались ко мне чаще всего на «вы». Но мне по-странному нравилась эта грубость. Я чувствовал себя мастером перевоплощения, виртуозным притворщиком.

Наконец автобус остановился на парковке торгового центра. Я думал, мы пойдем внутрь, но Гордей, схватив меня за рукав куртки, потащил к самому центру парковки. При этом он быстро выдавал мне инструкцию:

– Сейчас выберем машину, которая будет отъезжать или поворачивать. Подкараулим ее на расстоянии, а когда поедет мимо, ты разбежишься и врежешься в нее.

– Зачем? – испугался я.

– Не бойся, больно не будет. Они очень медленно тут ездят, так что ты просто ладонями хлопнись и падай на бок, только в сторону от колес. Падай и делай вид, что тебе на самом деле очень больно, понятно?

– Зачем? – повторил я.

– Шутка такая, прикол, пранк. Не знаешь, что ли?

Я с сомнением покосился на Гордея:

– Не знаю…

– Мы с пацанами снимаем пранки для ютуба. Мол, как отреагируют прохожие на сбитого ребенка. Знаешь такое?

Что-то похожее я действительно видел, но звучало странно.

– А кто снимает? Где камеры?

– Пацаны снимают.

– Где камеры?

– Не скажу, чтобы ты не палила в них, иначе будет неестественно, понятно? Там они, в стороне. – И он неопределенно махнул себе куда-то за спину.

Я подумал, что пацаны прячутся с камерами за какой-нибудь из машин.

– А сколько у вас подписчиков?

– Нисколько, мы только начинаем, – грубовато ответил Гордей.

Мы остановились между двумя машинами, и он начал оглядываться по сторонам, выбирая жертву для нашего пранка. Я предлагал ему то одну тачку, то другую, но он отнекивался. Сказал, что нужно, чтобы водитель был пожилым человеком или женщиной. Я не понял, зачем доводить пожилых людей и женщин. Для таких шуток лучше молодые, у них нервы крепче.

– Вот, смотри. – Гордей показал мне на подержанный БМВ, въезжающий на парковку.

Я тут же занервничал, так что не успел разглядеть, кто за рулем, да и Гордей затараторил прямо над ухом:

– Разбегаешься, врезаешься в бок, падаешь в сторону, лежишь и стонешь, можешь заплакать, если получится, только не вставай и не выходи из образа, пока я не скажу.

– Мальчики не плачут, – напомнил я, усмехнувшись.

– В этом деле можно.

Вздохнув, я кивнул.

– Я скажу, когда бежать.

Гордей смотрел поверх машин куда-то вдаль, а мне по причине низкого роста ничего не было видно. Из-за этого и из-за того, что я переволновался, все пошло немного не по плану. Когда я услышал вблизи шорох колес, то рванул, не дожидаясь команды, выскочил не на ту машину, да и к тому же слишком рано, так что влетел в капот и она сбила меня по-настоящему. Не сильно, конечно, но я здорово ушибся рукой и заплакал от боли, когда свалился на землю.

Взрослый мужчина в строгом костюме вышел из машины и начал проклинать меня, что-то типа: да сукин ты сын, да так тебя растак, да смотри, куда прешь. Я заплакал еще сильнее – от страха, потому что на меня никогда так сильно не кричали, тем более матом, и я начал представлять, что сейчас он вызовет моих родителей прямо сюда, на парковку, и пожалуется им на меня.

Но тут я услышал уверенный, ровный голос Гордея:

– Эй! Вы чего на него орете?

– Это ваш пацан?! – заорал мужик уже на Гордея.

– Это мой племянник.

Я на миг задумался, почему это Гордей перепутал наши родственные связи, но быстро забыл об этом: все еще ныла рука и кричал мужик.

– Следить надо было! Я еду, а тут он выскакивает на дорогу, это вообще что такое?..

Гордей наклонился ко мне, заботливо – так, как никогда не делал раньше, – погладил меня по спине и ласково спросил:

– Ты ушибся? Что болит?

– Рука, – прохныкал я.

Гордей достаточно формально глянул на нее и цыкнул:

– Ну, видимо, придется вызывать скорую и полицию. – Он поднялся, обращаясь уже к мужчине: – Вы не уезжайте никуда, ДТП оформлять будем.

– Какое ДТП?! – голосил тот. – Я на работу опаздываю, только на обед приехал – и тут такие новости!

– А что поделать? Может, у него перелом. Мы хотим компенсацию за физический и моральный ущерб.

– Это у вас ущерб? Это у меня ущерб!

– Оставайтесь на месте, я вызываю. – Гордей полез в карман за мобильником.

Мужик в сердцах плюнул и остановил его:

– Ладно, стойте, тут мороки на два часа будет! Давайте так разберемся.

Перед моим лицом прошагали лакированные ботинки; я услышал, как открылась передняя дверь машины. Затем щелкнул бардачок в салоне, и что-то зашуршало.

– Сколько вы хотите? – глухо спросил мужчина.

– Пятнадцать, – откликнулся Гордей.

– Пятнадцать?!

– Ну, можем вызвать ГИБДД, заплатите двадцать пять… – вздохнул брат.

Из-за капота, нависающего прямо над моим лицом, я толком не видел, что происходит, но мужчина, проворчав что-то, снова обошел меня и, видимо, отдал Гордею деньги.

– Что ж, спасибо, – коротко ответил тот и шагнул в мою сторону. – Давай. – Он присел, бережно поднял меня за плечи и поставил на ноги.

Мы ушли с проезжей части, и машина проехала дальше. Это была новая «Ауди».

Только я хотел пожаловаться Гордею на боль в руке, надеясь, что неожиданная забота брата повторится, как ни с того ни с сего получил по затылку. Слезы снова хлынули из глаз.

– Ты чего?! – возмутился я.

– Сказал же тебе: бежать по моей команде! Ты могла нас всех подставить!

– Да все же нормально!..

– А твоя рука?!

Я решил, что это и есть странное проявление беспокойства, и уже хотел заверить, что мне не очень больно, но Гордей сказал другое:

– Как ты теперь будешь врезаться в машины с такой рукой?

Я молчал. Гордей, смерив меня презрительным взглядом, пошел вперед, к автобусной остановке.

Я догнал его и засеменил рядом.

Когда мы зашли в автобус, Гордей бухнулся на одиночное сиденье возле окна и буркнул:

– Одежду мою отдашь.

Я вцепился в поручень рядом с ним.

– Что? Почему?

– Хреновый из тебя помощник. И брат тоже никакой.

– Нет, пожалуйста! – начал умолять я. – Я смогу врезаться в машины! Мне не очень больно!

Гордей молчал, и я чувствовал, как он ускользает от меня. Мой сильный и ловкий брат, главный покоритель высоких деревьев и яблочный вор, на которого я всегда хотел быть похожим, с которым всегда хотел дружить, начал отдаляться от меня еще до того, как я успел к нему приблизиться. У меня никогда не получалось подступиться к Гордею, и вот едва мы стали близки, как я все испортил.

– Гордей, пожалуйста… – прошептал я, стараясь загнать слезы обратно.

Он смотрел в окно, и его профиль расплывался у меня перед глазами.

– Ладно, – вдруг сказал он. – Но это последний шанс.

Я с облегчением выдохнул. На радостях чуть не сказал: «Я тебя не подведу!» – но это звучало не очень-то круто, так что я просто сдержанно кивнул в знак благодарности.

Сердце у меня стучало как бешеное. Я очень хотел дружить с Гордеем и его приятелями и был готов ради этого на все.

Взаимовыгодные мошенники

Ночью, когда я засыпал, меня неожиданно разбудил Иисус. Его патлато-бородатый хипстерский образ возник у меня перед глазами и укоризненно, словно в чем-то уличая, спросил:

– Ты уверен, что вы снимали пранк?

– Да, – ответил я ему так, как будто в самом деле был уверен. – А что еще?

– А зачем вы взяли деньги у этого мужчины?

– Ну мы же не всерьез, это часть розыгрыша…

– А Гордей потом вернул ему деньги?

– Да.

Если честно, я не помнил. А уж если совсем откровенно, был почти уверен, что не вернул.

– Ты же знаешь, что я не общаюсь с ворами и врунами? – Иисус говорил совсем как училка.

– Как это не общаешься? – не понял я. – Ты же Бог, ты не можешь просто взять и перестать со мной…

– Ага, вот еще! – перебил меня Иисус, хлопнул в ладоши и исчез.

Я продолжал лежать с закрытыми глазами, только теперь не видел никого и ничего. Только темноту на все сто тысяч километров вокруг, на все воображаемое пространство в моей голове. Я понадеялся, что это временная обида, что Иисус не перестанет со мной общаться насовсем, и, повернувшись на другой бок, постарался заснуть.

Утро начиналось с родительских молитв. В гостиной на прикрученной к стене полочке стояли иконы: образ Иисуса Христа и Божьей Матери – самые главные, справа от них иконы Спасителя, Богородицы и Николая Чудотворца, слева – святые, в честь которых нам с Гордеем были даны имена: каппадокийский мученик Гордий и святая мученица Василиса. Странная традиция – называть детей в честь мучеников. Вот мы теперь и мучаемся.

По утрам отец и мать молились напротив этих икон. Мы же тихонько собирались в школу – молитвы нас все равно поджидали перед уроками.

При гимназии находился храм, хотя так сразу и не подумаешь. Располагался он в отдельном здании, на месте старого спортзала, и не было в нем никакого православного величия, золотых куполов или расписных икон. Стены внутри выбелены, алтарная преграда и иконостас сколочены из старых досок, подсвечников нет. Раньше, когда Гордей только поступал в первый класс, и этого храма не было – учеников водили в церковь Архангела Михаила, которая располагалась в двух километрах от школы, и, чтобы быть на уроках в девять, приходилось в восемь топать до храма.

Перед входом в храм я спрятал колючки своих волос под косынку. Мы с Гордеем синхронно перекрестились и шагнули за порог. Наши классные руководительницы в длинных платьях и платках выстраивали детей по шеренгам: пятый класс, шестой, седьмой… Гордей ушел к дальней стенке, где стояли старшеклассники, а я остался посерединке.

Когда длинно и непонятно заговорил священник и запел хор, я сложил руки ладошка к ладошке. Правая рука была перевязана: растяжение, споткнулся и упал – так было сказано маме. Я обернулся на Гордея; он, сцепив пальцы перед собой, шептал одними губами. Тоже врал при помощи рук. Гарри Гудини.

Перед началом дня мы читали молитву об учении.

– Премилосердный Господь, пошли нам благодать Духа Твоего Святого, дающего понятливость и укрепляющего душевные наши силы… – вторил я вместе со всеми.

То и дело я оборачивался на брата и сверялся, делает ли он то же, что и все.

– …избавь нас от всяких козней вражеских, сохрани нас в вере Христовой и чистоте во все время жизни нашей… – добросовестно выговаривал Гордей, и, хотя он стоял далеко, мне казалось, что его голос самый отчетливый в этом нестройном хоре.

– Иисус не общается с ворами и врунами, – неожиданно произнес я, отворачиваясь от брата.

Меня услышала только Карина, стоявшая по левую руку. Она переспросила:

– Чего?

Я помотал головой: ничего.

После окончания молитвы, когда мы стройными рядами потянулись обратно к школе, я задержался, позволяя ребятам меня обогнать, и дождался Гордея. Мы пошли рядом. Сначала шли молча, потом, на выходе из храма, я спросил:

– Мы ведь не пранк снимали, да?

– А что ж еще? – как ни в чем не бывало спросил Гордей.

– Ты у этого мужчины деньги взял. И не вернул.

– Да? – непонятно усмехнулся брат. – Ну, возможно.

– Это же… грех. – Я сам понимал, как смешно это звучит, но других слов подобрать не смог.

Гордей и вправду посмеялся:

– Серьезно?

– Ага. Это мошенничество.

– Это не мошенничество, а взаимовыгодное сотрудничество, – поправил меня Гордей. – Он мне дал деньги, а я взамен не стал вызывать полицию – и ему хорошо, и мне хорошо. Взаимовыгодно.

Мы зашли в школу, и я, потесненный другими ребятами, немного отстал от Гордея. Снова догнав его, я продолжил:

– Ну так если бы я не бросилась под колеса, вообще ничего бы не было…

– А зачем ты бросилась? – неожиданно спросил брат.

– В смысле? Ты сказал…

– Мало ли что я сказал. У тебя нет своей головы? Или тебе это тоже для чего-то выгодно? – Он усмехнулся, странно меня оглядев. – Я тебе даю возможность быть тем, кем ты хочешь, а ты мне помогаешь. Тоже ведь взаимовыгодно? Кому от чего плохо?

– Тому мужчине плохо, – негромко заметил я.

Мы остановились рядом с кабинетом математики, перед иконой Богородицы «Прибавление ума» (она висела над дверью).

– Да ему пофиг, – ответил Гордей. – Такой же, как и все.

– В смысле? – опять спросил я.

– Все вокруг взаимовыгодные мошенники, – со знанием жизни пояснил Гордей. – Вот видела у рыжего, у Ромы, джинсы были Levi’s? Знаешь откуда? Его мать там работает консультантом, она их и сперла, якобы не уследили за кем-то. Кражу в итоге повесили на всех поровну, и отвалила за них мама Ромы не двадцать косарей, а один косарь. Разница большая, да? И так живут все вокруг.

– Не все, – упорно ответил я.

– Все. Учителя собирают на ремонт, врачей «благодарят» деньгами за более внимательное отношение, с гаишниками всегда можно договориться прямо на месте. И так во всем. Вроде бы ничего, вроде бы по мелочи, а в итоге сплошное, как ты это называешь, мошенничество.

– Да, но… – Я растерялся. – Да, может быть, люди и слабы духом, но это же не значит, что это хорошо, что так и надо. Мы должны сопротивляться этим желаниям. Так папа говорит.

– Да, папа, – ухмыльнулся Гордей. – Ты еще когда не родилась, мы жили в общаге. Теперь – хата. Откуда деньги?

– С пожертвований… – неуверенно ответил я.

– Что, нажертвовали на квартиру пять миллионов?

– Ну а как еще…

– Крещение – три косаря, отпевание – семь, венчание – два, соборование – тоже в районе двух, освящение квартиры, машины, офиса – по штуке за каждое, а еще можно крестик освятить за сто рублей.

– Это не мошенничество, люди сразу знают, что нужно платить.

– В том и дело, что не нужно. Они не обязаны. Это же церковь, – пояснил Гордей. – Они не имеют права требовать за это денег. Но наш батя требует. Он без этого как будто и не священник. Так что это тоже мошенничество, просто оно другое.

– Ну и что, – не сдавался я. – В конце концов, священники тоже люди и ошибаются. А мы должны стремиться жить честно, а не веру продавать.

– Смотри, чтобы вера сама тебя не продала, – засмеялся Гордей.

– Не продаст, – нахмурился я.

– Ну-ну. Растят из тебя давалочку-борщеварочку, а ты и рада.

– Кого? – не понял я.

Прозвенел звонок на первый урок, и дети начали лениво разбредаться по кабинетам. Стараясь перебить общий гул, Гордей наклонился ко мне и вкрадчиво проговорил прямо в лицо:

– Они делают из тебя жену, которая будет рожать по десять детей при каком-нибудь жирном попе. Настоящая жизнь шире, чем эта школа, чем эта церковь. – Он неопределенно махнул рукой за окно – в сторону храма. – Она шире, чем твои понятия о хорошем и плохом, о добре и зле. Она шире Бога, Иисуса, Аллаха, черт знает кого еще, она не ограничивается этим. Так что выбирай, с кем ты хочешь быть: с ними или со мной?

Сказав это, он, не дожидаясь моего ответа, развернулся, насмешливо перекрестился перед иконой Богородицы и скрылся за дверью в класс.