Читать книгу "Девочка⁰"

Микита Франко
Девочка⁰

Cover art © by Ksenia Lanina, 2021

© Микита Франко, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

Подкидыш

Когда я был маленьким, мой старший брат рассказывал мне, что я подкидыш. И подкинула меня не просто какая-нибудь мать-кукушка, а другая инопланетная цивилизация: я выпал из космического корабля, когда тот пролетал над Землей, и свалился прямо к ним на балкон. Его мама, то есть уже наша, но тогда только его – Гордея, в общем, она, услышав шум, побежала смотреть, что случилось, и обнаружила меня. Делать было нечего, пришлось забирать меня в семью и растить как своего.

Я ненавидел эту историю. Мне не нравилось, что вся она сводилась к тому, что я лишний в семье, не имеющий к маме и папе никакого отношения. Впрочем, и про самого себя Гордей рассказывал, что он не представитель человеческой расы. На самом деле он из семьи вампиров, по ночам обращается в летучую мышь и вылетает в окно в поисках свежей крови.

– И как же ты оказался в этой семье? – спрашивал я скептически.

– Когда обернулся в летучую мышь, случайно улетел далеко и потерялся, – рассказывал Гордей и глазом не моргнув.

– И тоже прилетел сюда на балкон?

– Ага!

Я ворчал, мол, «да, конечно» и переставал его слушать.

Только позже, взрослея, я постепенно понимал, что Гордей был прав. Мы оба были как подкидыши, словно вырезанные в фотошопе и приделанные к другой картинке, где не совпадают ни свет, ни тени, и это видно, до безобразия видно, какие мы неестественные в собственной семье.

Наш папа – священник, а мама – матушка. Она не работает. Точнее, работает, но папиной женой. И мы были худшими детьми, которые только могли достаться христианской семье.

Особенно Гордей. Точнее, в детстве я так думал: «Особенно Гордей». Сейчас я уже не уверен, что он прям так уж «особенно». Но в своем характере он собрал по меньшей мере половину из всех смертных грехов, вот только мне они нравились. Он был обаятелен в этих грехах.

Например, он ел грязные яблоки прямо с деревьев. Само по себе это не грех, но он их воровал: залезал на забор, чтобы дотянуться до соседской яблони, и принимался набивать карманы. Иногда попадался на этом, и мама била его ремнем, а папа молился.

Школьный дневник Гордея пестрил замечаниями. Одним из моих любимых развлечений в детстве было читать их.

«Обливал из фонтанчика других детей».

«Сломал учительский стол».

«Плевался из окна».

«Обозвал Машу Тихонову пустоголовой овцой».

Я читал и радовался: какой прикольный у меня брат!

Жалко только, что Гордей меня не любил. Он говорил, что я скучная трусливая девчонка. И еще, как и Маша Тихонова, пустоголовая овца.

Это была правда. У меня не получалось ничего из того, что с легкостью удавалось Гордею. Мне было страшно воровать яблоки: с заборов и деревьев слишком высоко падать. Я вообще не мог залезть на дерево выше второго этажа – страшно. Я не умел красиво плеваться, ломать фонтанчики и учительские столы, обзываться, и все потому, что я был слишком труслив для этого.

Я был разочарован: Бог не наделил девочек ничем хорошим. Редко какая девчонка могла посоревноваться с Гордеем в ловкости, скорости, плевках и воровстве. Я таких никогда не видел, только слышал, что они бывают, этакие уникумы-исключения, как Зена Королева Воинов или Жанна д’Арк.

Девчонки в нашей округе вели себя как клуши: выходили во двор с толстыми пупсами и возили их в игрушечных колясках. Иногда варили кашу из грязи. Время от времени вербовали какого-нибудь мальчика и заставляли его играть в «семью». Он вскоре вырывался и убегал, бросая мать-одиночку и пластикового ребенка. Я его понимал: тупая игра. Когда им не удавалось завербовать настоящего мальчика, они просили меня играть за «папу», потому что я был похож на мальчика: короткостриженый лохматый ребенок в старой одежде старшего брата. Я ходил с какой-нибудь девчонкой по двору и возил перед собой розовую коляску.

– Тебе это нравится? – спросил я однажды у своей временной пятилетней супруги.

– Что? – не поняла она.

– Тебе это правда нравится?

Я выделил интонацией «это», как бы давая понять: такая игра, дурацкая коляска, игрушечный ребенок, девочка-муж.

Она была удивлена моему вопросу и сказала растерянно:

– Ну да… А тебе?

– Мне тоже, – соврал я.

А что еще я мог сказать? Я должен был вести себя как положено и любить то, что положено любить. Мне не хотелось, чтобы кто-то начал подозревать, что я хочу быть мальчиком.

Но мое «хочу» не имело ничего общего с реальностью. Я был не способен. Просто не способен. Как бы я ни старался, я бегал медленней, я пинал мяч хуже, я плохо подтягивался на турнике, а всякий раз, когда хотел залезть на дерево выше второго этажа, из окна высовывалась мама и кричала, что это опасно и я упаду. Тогда я смотрел вниз, оценивал расстояние и, пожалуй, был готов согласиться, что это опасно. Но Гордею такого никогда не говорили, хотя кости мальчиков и девочек, скорее всего, ломаются одинаково.

Итак, я начал с того, что мы были подкидышами, не вписывающимися в православную семью, и это определенно так. Мы не отличались ни кротостью, ни скромностью, ни послушанием: Гордей доводил своим поведением всех до исступления, а я мечтал быть как Гордей.

– Иди поиграй с девочками в песочнице, – ворковала надо мной мама после завтрака.

– Но я хочу на футбол вместе с Гордеем!

– Это опасно, там большие мальчики, они могут больно кинуть в тебя мячом.

– В Гордея тоже могут!

– Я-то взрослый, а ты малявка, – хохотнул Гордей. Он страшно гордился тем, что опередил меня в рождении на целых три года.

– Я не малявка, – дрогнувшим голосом отвечал я.

– Я тебя старше, бе-бе-бе!

– Зато ты раньше умрешь! – выпалил я железный аргумент.

– Не факт, дядя Саша умер в прошлом месяце, а ему было всего сорок, – заметил Гордей. – Так что, может, ты умрешь в сорок.

– Нет, ты умрешь в сорок!

– Ты!

– Ты!

– Тихо! – мама прервала наш спор. – Дядя Саша умер от алкоголизма. Так что никто из вас не умрет в сорок, потому что вы не будете алкоголиками.

– Гордей будет алкоголиком, – заспорил я.

Но мама была не в настроении продолжать дискуссию и шикнула на меня:

– Хватит пререкаться, веди себя нормально.

Мама часто говорила: «Веди себя нормально» – нам обоим, но это означало разные вещи. Для Гордея это значило не воровать, не обзываться, никого не бить и ничего не ломать. Мой список был длиннее: не играть в опасные игры (то есть любые игры, которые «для мальчиков»), не носить одежду брата, не повторять за братом, не повторять за другими мальчиками, не повторять за другими девочками, если это плохие девочки (плохие девочки – это девочки, которые позволяют себе плеваться и высоко забираться на деревья, но я таких не видел). Существовал список хороших девочек, за которыми можно и нужно было повторять. Например, за Кариной: она мыла пол, помогала своей маме и всегда ходила гулять в юбке – вот и все критерии для определения хорошего человека.

Но мне не нравилась Карина, потому что она вечно вербовала меня в свою тупую игру в «семью». Я у нее как-то спросил:

– Почему я обязательно должен быть папой? Почему я не могу быть мамой, просто необычной?

– Таких мам не бывает.

– С чего ты взяла?

– Моя мама не такая. И твоя не такая.

И правда, наша выборка доказывала, что в ста процентах случаев мамы – это красивые хозяйственные женщины. Я был вынужден согласиться.

– Если хочешь играть за маму, тебе нужно носить платья и отрастить волосы, – заметила Карина.

«Я вообще не хочу играть в твою дурацкую игру», – чуть было не ответил я, но сдержался.

К тому же с ее словами было не поспорить, ведь все девочки на планете были нормальными. «Девочковыми» – я так про них говорил. Конечно, у всех была разная степень девочковости: например, Даша из моего детского сада была девочкой в десятой степени, она всегда носила только розовое, у нее с рождения были проколоты уши, и она являлась обладательницей огромной коллекции кукол Барби. Карина была менее девочковой: она носила одежду разных цветов и даже иногда штаны, ей не нравились Барби, но нравилось играть в «семью», и, несмотря на то что она была девочкой не в десятой степени, она все равно была достаточно девочкой для того, чтобы играть за «маму», ну и для того, чтобы никто не говорил про нее, что она странная. Про меня говорили.

Я и сам это знал. Я – девочка в нулевой степени. Тогда я еще этого не понимал, но теперь понимаю: что угодно в нулевой степени равняется единице.

Так что я был единицей. Единственным на планете. Инородным объектом, пришельцем, случайно упавшим с космического корабля на чей-то балкон. Может, это была правдивая история?

В начале было Слово

До сих пор, когда я слышу словосочетание «христианская школа», я чувствую запах хозяйственного мыла. Мама каждый день стирала наши с Гордеем белые рубашки: руками, в пластиковом тазике, с разведенным в воде крахмалом – и никакого порошка. («Он только вещи разъедает», – веско заявляла мама.)

Потом она, стоя на кухне, гладила каждую рубашку по сорок минут, и пар от утюга погружал небольшую комнатку в жуткую духоту. Рубашки гладились с утра, обязательно прямо перед школой, и мама для этого вставала в половину шестого. Гладила на кухне, потому что в гостиной-спальне (мы жили в двухкомнатной квартире) она могла помешать отцу. Он там в это время молился либо читал Библию, или псалтырь, или еще что-нибудь.

Уроки начинались в девять, а в восемь мы с Гордеем завтракали – молочными кашами и хлебом с козьим сыром. Козий сыр нам дарила папина прихожанка, которая выбрала папу в качестве «своего священника» и теперь каялась в грехах только перед ним, а заодно иногда делала подарки. Она жила в деревне, и там они с мужем сами готовили козий сыр. Если честно, это гадость, на вкус как пересоленый творог.

После завтрака мы надевали накрахмаленные рубашки и школьную форму. В нашей православной гимназии форма шилась на заказ: одинаковая для всех детей. Так что поверх блузки я носил длинный черный сарафан в пол, а Гордей – костюм: брюки и красивый, безумно красивый пиджак. Он был похож на парадный офицерский китель с блестящими пуговицами и воротником-стойкой. Гордей выглядел в своем наряде как сказочный принц, а я в своем – как служанка. Возможно, тоже сказочная, но от этого ведь не легче?

В конце концов, умытые, причесанные и отутюженные, мы отправлялись в школу. Она находилась в трех километрах от нас, и независимо от погоды мы шли пешком, потому что в общественном транспорте могли помять форму или запачкаться.

Чтобы не было скучно, мы каждый раз придумывали себе развлечение по дороге: например, я считал все красные машины, а Гордей все зеленые, или мы играли в «Кто первый увидит женщину с ярко-красной помадой на губах, тот кричит “Саламандра!”». Это Гордей придумал – кричать «Саламандра». Почему именно она – не знаю.

А однажды по дороге к школе сдохла кошка. Мы этого сами не видели и не уверены, что ей нужно было именно в школу, просто как-то по пути на учебу обнаружили ее труп посреди тротуара. После этого мы каждый день ходили мимо него и проверяли, как он меняется. Гордей называл это «Игрой в разложение», но на четвертый день труп убрали, и мы не смогли отследить все стадии гниения. Я был этому рад: меня дохлые кошки завораживали куда меньше, чем брата.

Как-то так и началась моя школьная жизнь. Хозяйственное мыло, козий сыр и мертвая кошка – все это смешалось для меня в одну большую Божью веру.

Попасть в православную гимназию не так-то просто. В нее не берут невоцерковленных детей, а для того чтобы доказать свою достаточную православность, нужно принести рекомендацию от духовника. На нас такую рекомендацию дал папин друг, игумен Алексей. Думаю, если бы наш папа не был священником, мы бы никогда не поступили в эту гимназию. Особенно Гордей со своими смертными грехами. В рекомендации у него написано, что он хороший послушный мальчик, который исправно посещает храм и участвует в жизни Церкви. Ха-ха-ха. До того как попасть в школу, Гордей ни разу в жизни не молился. И я, честно говоря, тоже.

Мне кажется, я не очень верил в Бога. В школе мы молились в начале каждого дня, и каждый день я чувствовал себя обманщиком, который только делает вид, что является одним из них – из православных.

Впервые я попался в первом классе на уроке по основам православной веры. Их вел отец Андрей, пожилой священник из местной епархии. Он рассказывал нам историю Нового Завета, а я в этот момент сидел, опустив голову на парту и прижавшись щекой к прохладной столешнице: я был измотан пятью уроками, предыдущим была физкультура, и вот последний проходил под невнятную речь отца Андрея. Заметив мой расслабленный вид, он потребовал, чтобы я поднялся.

Это было так:

– Ты! – вдруг сказал он.

Я не понял, что он говорит про меня, ведь лежал и не видел, куда он смотрит, так что не шелохнулся.

– Я сказал: ты! – грозно повторил он.

Моя соседка по парте, Поля Рябчик, пихнула меня локтем. Тогда я, конечно, мигом подобрался и поднял голову. Отец Андрей смотрел на меня, злобно сузив глаза, и лицо у него налилось красным цветом.

– Встань!

Я поднялся.

– Как тебя зовут?

Это был уже третий урок с ним, а он все не мог нас запомнить.

– Василиса.

– Василиса, а дальше? – Он вернулся к столу и открыл журнал. – Фамилия!

– Миловидова.

Я оглянулся на класс: все глазели в мою сторону с жадным любопытством.

– А что у тебя на ногах? – вдруг спросил отец Андрей.

Я посмотрел в пол – на свои ноги. Там были белые кеды, которые я не стал переодевать после физкультуры: твердые школьные туфли натирали пальцы до мозолей.

– Так удобней, – просто ответил я.

Отец Андрей покраснел еще больше:

– Полагаешь, это подобающий вид для девочки?

По его тону я догадался, что «Да» – неправильный ответ. Я пожал плечами.

Священник вдруг начал по-странному говорить: цедить слова, не разжимая зубов. При этом его немного трясло.

– Это подобающий вид для оборванца на футбольном поле, – выговаривал он. – А не для девочки в христианской школе, ясно?!

Я представил оборванца в девчачьем школьном сарафане, и мне стало смешно. Но я сдержался и только кивнул, понадеявшись, что после этого он разрешит мне сесть.

Пытка, однако, на этом не окончилась. Отец Андрей вдруг спросил:

– С чего начинается Новый Завет?

– Что? – переспросил я.

– Первые слова Нового Завета, – процедил он, чеканя каждое слово.

– Я не помню.

Когда я это сказал, сразу десяток рук взметнулся вверх, ребята подпрыгивали на месте и приговаривали: «Можно я? Ну можно я, пожалуйста?»

Прежде чем обратить на них внимание, отец Андрей сказал:

– Не помнишь?! Эти слова знают все, даже самые вшивые грешники, а ты – не знаешь!..

Сказав это, он попросил мою соседку по парте «помочь», и Поля, встав по струнке, без запинки оттараторила:

– В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог!

У Поли все хорошо получалось в этой христианской школе, она любила наши сарафаны, сама утюжила воротнички блузок и знала наизусть десять молитв. Я нарек ее девочкой в седьмой степени, потому что ей не нравились розовый цвет, мультик про пони и детская косметика. Минус три балла.

Выдав правильный ответ, она села так же быстро, как и встала, а отец Андрей язвительно у меня поинтересовался:

– Знакомые слова?

Я уже не видел его пунцового лица – мои глаза застилали слезы, и я изо всех сил пытался удержать их внутри, чтобы они позорно не покатились по щекам. Не в силах ничего ответить, я только кивнул, потому что побоялся расплакаться.

Он сказал:

– Сегодня ты показала всем, что в тебе нет веры в Господа. Очень жаль.

Он наконец-то позволил мне сесть, а остальным ребятам сообщил:

– Это был скверный пример для вас.

До конца урока я бесшумно плакал внутрь себя: слезы наворачивались на глаза, но я не позволял им вытекать, а загонял обратно, где они проходили какой-то неведомый круг и снова возвращались к глазам, а я опять их гнал. Мне было стыдно, что я оказался хуже вшивого грешника.

Когда отец Андрей призвал нас помолиться в конце урока, я сложил ладошки перед грудью и почувствовал себя обманщиком. Вместо настоящей молитвы я шевелил губами, но на самом деле не проговаривал ни слова. Только смотрел на свои сцепленные пальцы и думал: я врунишка, который врет при помощи рук.

Кто придумал корейцев?

В гимназии нам говорили, что мы «дети Божьи», и то, что Господь нас «усыновил», является свидетельством его безусловной любви к нам.

Лично мои детско-родительские отношения не сложились ни с Богом, ни с реальными родителями. Я бы даже сказал, что мой божественный приемный отец был камнем преткновения между мной и мамой с папой.

Я плохо учился в школе по всем христианским предметам, и мама считала, что так я свидетельствую свое неуважение к Богу. Мне было лень заучивать притчи про Иисуса Христа и постигать всеми прочими способами богооткровения, доверенные человеку. А церковнославянский язык – жуть непонятная, как будто первоклашки с ошибками переписываются.

Когда я сказал это маме – ну, про первоклашек, – она шлепнула меня по губам, и это был первый раз, когда она меня ударила. Дальше такое будет случаться регулярно и всегда по одной и той же причине – плохие отметки по основам православия и языку. Она считала, что так происходит, потому что я не верю в Бога, но на самом деле я верил.

Мы с ним даже разговаривали. Правда.

Обычно перед сном. Я ложился в кровать, закрывал глаза, и мы болтали с Иисусом о том о сем. Например, я спрашивал:

– А зачем тебе и Господу нужно, чтобы мы в школе учили церковнославянский?

А Иисус отвечал:

– Слушай, да мне это вообще не нужно!

– Вот и я думаю, что тебе это не нужно. Мы ведь с тобой говорим на русском!

– Было бы странно, если бы я не знал русского, – замечал Иисус. – Ведь это мой отец его придумал.

– Это Бог придумал русский?! – удивлялся я.

(Тут нужно быть осторожным – если удивиться слишком сильно, можно случайно открыть глаза, и Иисус пропадет.)

– Конечно, – подтверждал он. – Он все языки придумал.

– Даже корейский?

– Он придумал и корейский, и корейцев, всех и вся.

– А мне казалось, что корейцев придумал Будда.

– Может быть, и Будда, – соглашался Иисус. – Я точно не знаю. У них там с Буддой и Аллахом разделение труда.

Так мы и болтали почти каждую ночь. Мой Иисус был лучше того Иисуса, про которого нам рассказывали в школе: вместо длинного белого балахона, который рисуют на картинках, он носил спортивные штаны с полосками по бокам и растянутую серую футболку, а еще не произносил странных выражений типа: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня – сбережет ее». Нет, ничего такого. Мой Иисус говорил: «Приколись», «Зацени», «Смотри, че нашел» – и другие человеческие слова. Единственное, что роднило его с Иисусом из школьных книжек, – длинные волосы до плеч, борода и пробитые гвоздями ладошки.

Впервые Иисус начал приходить ко мне в первом классе, когда я плакал из-за двоек и из-за мамы – того, как она ругается. Он сел на краешек моей кровати и успокоил: сказал, что ему все равно, если я не знаю чего-то из Нового Завета, а еще ему нравятся мои кеды, и он не против, если я буду иногда носить их со школьным платьем.

Так он приходил ко мне много-много лет.

Мы часто говорили с Иисусом о том, что мне не нравится быть девочкой. Я спрашивал его, почему Господь создал девочек такими слабыми, такими уязвимыми, такими… Такими скучными!

– Эй, если ты скучная, Бог ни при чем, – возмущался Иисус.

– Это не я скучная, а ваши дурацкие правила. Здесь не ходи, там не лезь, носи платья, будь красивой!

– Это не наши правила.

– А чьи?!

– Не знаю. Может, твоей мамы?

– А откуда она их взяла, если не от вас?

– Не знаю, – снова растерянно сказал Иисус. – Может, сама придумала?

– Да не могла она это сама придумать!

В пятом классе я нашел доказательства, которые могли бы утереть Иисусу нос в этом споре. Мы читали Послание к Ефесянам, и там были слова: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу». Ночью я вытащил их из памяти и предъявил Иисусу, а тот только пожал плечами:

– Но про платье и скуку здесь же ничего не сказано.

– Все равно, что хорошего повиноваться мужьям?

– Ну… – Иисус замялся. – Может быть, у тебя будет хороший муж, и у него будут прикольные прихоти. Например, он будет говорить тебе: «Дорогая, приказываю тебе ничего не делать и лежать на боку», а ты будешь повиноваться.

Я только горько усмехнулся: совсем, мол, меня за дурака держишь?

Вздохнув, я произнес:

– Не хочу быть девочкой. Я даже не похожа на них.

– Как это?

– А ты сам посмотри.

– Смотрю. Не вижу.

– Помнишь, как выглядят Карина или Поля Рябчик? Они красивые, и им нравится носить этот дурацкий сарафан. Еще они ноги все время держат коленками вместе. И лица у них нормальные, не как мое.

– А что с твоим не так?

– Мое квадратное и широкое, губы тонкие, нос с горбинкой, глаза навыкате, как у рыбы, а еще мама говорит, что у меня крупная щитовидная железа и от этого как будто бы кадык, а у девочки не должно быть кадыка.

– Да, жуть, – согласился Иисус. – И что делать?

– Не знаю, – честно признался я.

Немного подумав, Иисус предложил:

– Слушай, может, тогда тебе не быть девочкой? Раз все равно плохо получается.

– Это как?

– Будь мальчиком.

– Ты че? Не получится.

– Почему?

– У меня же этого нет… Ну, этого…

– А ты никому не показывай.

Я помотал головой:

– Нет, все будут понимать, что я девочка.

– Как? У тебя же квадратное лицо, тонкие губы, нос с горбинкой, глаза навыкате и кадык, – перечислил Иисус без запинки. – Ты просто одолжи одежду у Гордея.

– В школе все равно всё поймут.

– А ты не в школе, ты просто в жизни. Школа – это ж не жизнь. Она закончится, а жизнь продолжится, будешь в этой жизни парнем, разве не круто? Йоу, чувак! – На последних словах он пихнул меня кулаком в плечо.

– Звучит круто, конечно… Но… – я запнулся от страшной догадки, – но тогда мне придется жениться на женщине, когда я вырасту.

– Ну и что?

– Я не могу!

– Брось, конечно, можешь.

– Нет, Иисус, не могу, я хотела признаться в любви Ване после новогодних каникул, так что я никак не могу жениться. Мне некогда!

Он скрестил руки на груди и строго проговорил:

– Ну, слушай, придется выбирать: или ты живешь как девочка со своим квадратным лицом и в платьях, или ты становишься нормальным человеком и женишься. Что, по-твоему, лучше?

Я не успел ему ответить, потому что в коридоре мама громко хлопнула дверцами кладовки, а Иисус пугается всяких звуков и сразу пропадает.

Открыв глаза, я посмотрел на икону с Иисусом, которая стояла на прикроватной тумбочке, и, прежде чем перевернуться на другой бок, проворчал, глядя ему в глаза:

– По-моему, ты все усложняешь.