Текст книги "Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bliznecy-chernyy-ponedelnik-rokovoy-vtornik-110005.jpg)
Автор книги: Никки Френч
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Но сейчас, когда он ушел, ему уже не было так хорошо. На него снова наваливалось чувство беспокойства – или, возможно, оно росло у него внутри: он не знал наверняка, откуда оно берется. Ему очень хотелось вернуться в ту комнату и остаться там, по крайней мере, пока это чувство не схлынет. Но он догадывался, что ей эта затея придется не по душе. Он помнил, что она сказала: ровно пятьдесят минут. Она очень строгая, подумал Алан. Интересно, а как бы ее восприняла Кэрри? Наверное, решила бы, что Фрида – крепкий орешек. Слишком крепкий.
По левую руку он заметил маленькую, окруженную со всех сторон зданиями аллейку, на одной из скамеек которой сидели три пьяницы и пили сидр из жестяных банок. Алан, с трудом переставляя ноги, сел на другую скамью. Моросящий дождь усиливался. Он чувствовал капли у себя на макушке и слышал их стук по мокрым листьям, собранным в кучи на земле. Он закрыл глаза. Нет, решил он. Кэрри не сможет понять его. И Фрида не смогла, по крайней мере, не до конца. Он совершенно одинок. Вот что хуже всего, что причиняет особую боль. Одинок и неполон. Наконец он снова встал.
Этому словно суждено было случиться. Называйте, как хотите: судьбой, роком, расположением звезд… Маленький мальчик с рыжими волосами и веснушками оказался в полном одиночестве. Его мать снова опаздывала. О чем она вообще думает? Он вертит головой во все стороны. Смотрит на открытые ворота и дорогу за ними. Давай. Давай же, малыш. Выйди на улицу. Вот так. Вот сюда. А теперь потихоньку. Не оглядывайся назад. Иди ко мне. Иди ко мне. Теперь ты мой.
У его матери ярко-синий плащ и рыжие волосы, ее трудно не заметить. Но сегодня она не пришла к воротам вместе с другими матерями, и почти все дети уже ушли. Он не хотел, чтобы миссис Клей заставила его дожидаться в классе, – нет, больше он этого не вынесет. Так поступать нельзя, но он знает дорогу домой, да и все равно встретит ее до того, как успеет добраться до цели: она будет бежать ему навстречу, бежать так быстро, что волосы выбьются из прически, ведь она понимала, что опаздывает. Он крадучись подошел к воротам. Миссис Клей не сводила с него глаз, но тут ей понадобилось высморкаться. Воспользовавшись белым носовым платком, она почти полностью закрыла им морщинистое лицо, и мальчик выскользнул на улицу. Никто не заметил, как он вышел. На дороге, в мелкой луже, лежала монета достоинством в один фунт, и мальчик, оглядевшись, чтобы проверить, не шутка ли это, поднял ее и вытер углом рубашки. На эти деньги он купит конфет в магазине на углу или пакет чипсов – если к тому времени еще не встретится с мамой. Он посмотрел вдаль, но мамы не было видно.
Глава 13
Фрида уже давно научилась организовывать свою жизнь так, чтобы та была безмятежной и предсказуемой, как водяное колесо: каждая секция погружалась в опыт, а затем снова выныривала на поверхность. Таким образом, уже знакомые дни повторялись снова и снова, вызывая в ней ощущение определенности и понимания следующей цели: пациенты приходили в конкретные, установленные заранее дни, она виделась с Рубеном, встречалась с друзьями, давала уроки химии Хлое, читала у камина или сидела в кабинете на чердаке и делала небольшие наброски мягким карандашом. Оливия считала, что порядок – одна из разновидностей тюрьмы, не дающая человеку возможности испытать что-то новое, а безрассудство и хаос, в свою очередь, – проявления свободы. С точки зрения Фриды, именно порядок дает человеку свободу думать, пускать мысли в специально созданное для них место, чтобы подобрать имя и форму идеям и чувствам, поднимающимся на поверхность в течение нескольких дней, словно ил и водоросли, – и, подбирая им имя, человек в каком-то смысле обретает над ними контроль, успокаивает их. Но некоторые мысли и чувства уходить на покой не желают. Они напоминают мутную взвесь в воде: шевелятся у самой поверхности и вызывают в их обладателе беспокойство.
Теперь же она не могла успокоиться еще и из-за Сэнди. Они ели, и разговаривали, и спали вместе, а потом Фрида шла домой, не оставаясь на ночь. Они уже начинали – и это ее тревожило и захватывало одновременно – прорастать друг в друга, узнавать друг друга, исследовать друг друга, поверять друг другу тайны. Как далеко она намерена позволить ему проникнуть в ее жизнь? Она попыталась представить себе это. Хочет ли она, чтобы они стали парой, ходили всегда вдвоем, словно связанные одной веревкой альпинисты?
Вчера вечером Сэнди впервые остался у нее дома. Фрида не стала говорить ему, что с тех самых пор, как она купила дом, здесь еще никто не гостил с ночевкой. Они посмотрели кино, проглотили поздний ужин в итальянском ресторанчике в Сохо, а потом вернулись к ней домой. В конце концов, призналась она, до него ведь рукой подать, так что создается впечатление, словно решение было логичным и ничего не значащим – хотя в действительности они сделали важный шаг. Уже наступило утро воскресенья. Фрида проснулась рано, когда еще не рассвело. На мгновение, пока события прошлой ночи не всплыли у нее в памяти, она испытала укол тревоги, увидев рядом с собой чье-то тело. Она выскользнула из кровати, приняла душ и спустилась на первый этаж, чтобы зажечь камин и приготовить кофе. Тот факт, что утро она начинает не в полном одиночестве, вызывал странное ощущение, словно она очутилась в незнакомом месте. Когда он наконец пойдет к себе домой? А что, если он просто останется у нее?
Когда Сэнди спустился, Фрида просматривала счета и официальную корреспонденцию, которую всегда оставляла на выходные.
– Доброе утро!
– Привет.
Тон ее был резким, и Сэнди удивленно поднял брови.
– Я могу уйти прямо сейчас, – предложил он. – Или ты можешь угостить меня кофе, а после этого я уйду.
Фрида подняла глаза и нехотя улыбнулась.
– Прости. Я приготовлю тебе кофе. Или…
– Что?
– Обычно по воскресеньям я хожу в одно место за углом, завтракаю там и просматриваю газеты, а потом иду на рынок на Коламбия-роуд, чтобы купить цветов или просто полюбоваться ими. Если хочешь, можешь пойти со мной.
– Хочу.
По воскресеньям Фрида обычно завтракала одним и тем же – рогаликом с корицей и чашкой чая. У Керри, старавшейся сохранить профессионально-невозмутимое выражение лица, Сэнди заказал порцию овсянки и двойной эспрессо. Встретившись взглядом с Фридой, Керри одобрительно подняла брови, проигнорировав хмурый вид посетительницы. Но кафе уже заполнялось людьми, и ни Керри, ни Маркус не могли уделить парочке достаточно времени, только Катя была не у дел и бесцельно бродила между столиками. Каждый раз, проходя мимо столика, за которым сидели Фрида и Сэнди, она совала указательный палец в сахарницу и облизывала его.
У прилавка всегда стояла полная газетница. Фрида взяла несколько газет и положила их между собой и Сэнди. Ее неожиданно охватило тревожное ощущение, что за последние несколько дней они превратились в настоящую пару – такую, которая всегда вместе ходит на торжества, вместе проводит ночи, вместе встает воскресным утром, чтобы почитать газеты в приятной, разделенной тишине. Она откусила приличный кусок рогалика и сделала глоток чая. Это очень плохо?
Часто это была единственная возможность для Фриды за всю неделю прочитать газеты от корки до корки, а в последние несколько недель она была так захвачена отношениями с Сэнди, что, похоже, позволила своему миру сжаться лишь до работы и любимого. Так она и сказала, добавив:
– Хотя, возможно, не имеет никакого значения, что я на время отключилась от того, что происходит в мире. Тем более что я все равно ничего не могу изменить. Как не имеет значения, поднялись акции на один пункт или нет. Или, – она взяла газету из лежащей на столе пачки и указала на заголовок, – что кто-то, кого я не знаю, совершил нечто ужасное по отношению к кому-то, с кем я тоже не знакома. Или что знаменитость, о которой я никогда не слышала, порвала с другой знаменитостью, о которой я тоже никогда не слышала.
– Да пожалуйста, я готов взять вину за это на себя, – заверил ее Сэнди. – Я… Эй, что такое?
Фрида его уже не слушала. Ее захватило сообщение в газете.
Сэнди наклонился к ней и прочел заголовок:
– «Малыш Мэтти все еще не найден. Слезные мольбы матери». Да ты об этом наверняка слышала. Новость очень свежая. Вчера она была во всех газетах.
– Нет, – пробормотала Фрида.
– Только подумай, через что приходится проходить родителям…
Фрида смотрела на фотографию размером в три колонки: там был изображен маленький мальчик с ярко-рыжими волосами, обсыпанным веснушками лицом и кривой улыбкой; взгляд его синих глаз был направлен куда-то вбок – наверное, на человека за объективом.
– В пятницу, – сказала она.
– На данный момент он, скорее всего, уже мертв. Мне чертовски жаль бедолагу-учительницу, которая отпустила его. На нее ушат помоев вылили.
Но Фрида не слышала, о чем он говорит. Она читала о Мэтью Фарадее, которому в пятницу удалось незаметно выскользнуть из начальной школы Ислингтона. В последний раз его видели, когда он направлялся к кондитерской примерно в ста ярдах от школы. Она взяла другую газету и стала перечитывать ту же историю, только чуть более красочно рассказанную и снабженную комментарием психолога. Она просмотрела все газеты по очереди – похоже, репортажи осветили каждую деталь и каждую точку зрения на произошедшее. Статьи были посвящены страданиям родителей, полицейскому расследованию, начальной школе, реакции жителей района, безопасности детей вообще…
– Как странно, – задумчиво, словно разговаривая сама с собой, заметила Фрида.
Шел дождь, и людей на цветочном рынке было немного. Фрида радовалась дождю. Ей нравилось чувствовать его в волосах, нравились опустевшие улицы. Они с Сэнди шли мимо киосков, продающих большие букеты цветов и зелени. Была только середина ноября, но уже можно было купить рождественские украшения: цикламен, веточки падуба, гиацинты в керамических горшках, венки для входных дверей и даже связки омелы. Но Фрида игнорировала все это богатство. Она ненавидела Рождество, как ненавидела и предрождественскую суету: сумасшедших покупателей; столпотворение в магазинах; слишком рано зажженные огни на улицах; песенки, день за днем грохочущие в жарко натопленных магазинах; каталоги, вываливающиеся из почтового ящика и не помещающиеся в мусорное ведро; но прежде всего – навязывание семейных ценностей. Фрида не ценила свою семью, а родственники не ценили Фриду. Между ними пролегла пропасть.
Ветер хлопал навесами киосков. Фрида остановилась, чтобы купить большой букет бронзовых хризантем. Алан Деккер мечтал о сыне с рыжими волосами. Рыжеволосый Мэтью Фарадей исчез. Жуткая, но совершенно бессмысленная аналогия. Она прижалась лицом к влажным ароматным цветам и сделала глубокий вдох. Точка.
Но не думать об этом она не могла. И той ночью – ветреной, штормовой ночью, когда по улицам с грохотом носились крышки мусорных баков, деревья сгибались, приобретая причудливые формы, а тучи сплошной темной массой мчались по небу, – она заявила Сэнди, что ей нужно какое-то время побыть в одиночестве, отправилась погулять и вдруг поняла, что ноги привели ее в Ислингтон: она прошла мимо величественных зданий и аккуратных площадей и очутилась в бедных районах. На то, чтобы добраться туда, у нее ушло совсем немного времени, всего лишь пятнадцать минут, и наконец она поняла, что стоит на месте и таращится на цветочную реку, окружившую начальную школу, где в последний раз видели Мэтью. Некоторые цветы уже умирали в своих целлофановых обертках, и она уловила сладковатый запах разложения.
Киты не относятся к рыбам. У пауков восемь ног. Бабочки получаются из гусениц, лягушки – из головастиков, а головастики – из густого пупырчатого желе, которое миссис Хайд иногда приносит в школу в банке из-под варенья. Два и два равно четыре. Два и два равно четыре. Два и два равно четыре. Он не знал, что произошло потом. Не мог вспомнить. Мама скоро придет. Если он закроет глаза, крепко-крепко зажмурится и посчитает до десяти, очень-очень медленно – один гиппопотам, два гиппопотама, – то, когда он их снова откроет, она окажется рядом.
Он крепко зажмурился и сосчитал до десяти, потом открыл глаза. Вокруг по-прежнему царил мрак. Вот в чем дело: она рассердилась на него. Решила его проучить. Он вышел на улицу, не держась за ее крепкую, теплую руку. Она говорила ему: «Никогда так не делай, Мэтью, слышишь? Пообещай мне!» – и он пообещал. Провалиться мне на месте. Он съел конфеты. «Никогда не бери угощение у чужих, Мэтью». Это колдовские чары. Волшебное зелье, которое может превратить его во что-то другое. Сделать его крошечным, как насекомое в углу комнаты, и тогда мама не заметит его; возможно, она вообще наступит на него. Или у него появится другое лицо, другое тело, тело страшного животного или чудовища, и он окажется запертым в этом теле. Мама посмотрит на него и не поймет, что на самом деле это он, Мэтью, ее солнышко, ее зайчонок. Но ведь глаза у него останутся прежними, правда? Он все равно будет смотреть из этого тела своими, прежними глазами. Или ему придется закричать, чтобы сказать ей, что на самом деле это он. Но рот ему чем-то заткнули, и все, что он слышал, когда кричал, – это отдающееся эхом жужжание в своей голове, похожее на звук рожка, доносящийся до слуха, когда находишься на пароме в море, отправляясь на каникулы вместе с мамой и папой. Такой одинокий, такой далекий… и тебя охватывает дрожь страха, хотя ты и не понимаешь, почему, и тебе хочется, чтобы тебя обняли и успокоили, хочется почувствовать себя в безопасности, потому что мир огромен, и таинственен, и полон неожиданностей, из-за которых сердце уже не помещается в груди.
Ему хотелось пи-пи. Он постарался убедить себя в том, что пи-пи ему на самом деле не хочется. Он слишком большой, чтобы ходить в мокром. Все будут смеяться над ним, и тыкать в него пальцем, и демонстративно зажимать нос. Сначала попе будет тепло, потом прохладно, затем холодно, кожу начнет жечь, а в нос ударит резкий, неприятный запах. На глазах тоже была влага, и она тоже щипала. Он не мог их вытереть. Мама. Папа. Простите, что не послушался вас. Если вы заберете меня домой, я буду вести себя хорошо. Обещаю.
Или его превратили в змею, потому что руки перестали быть руками, а стали частью его тела, хотя он и мог шевелить пальцами; и его ноги уже не были ногами, а склеились вместе. Жил-был маленький мальчик по имени Мэтью, который нарушил обещание, съел волшебное зелье и превратился в змею – в качестве наказания. Все время ползать на животе. Под щекой у него было дерево. Мальчик чувствовал его шероховатость, ощущал характерный запах. Если он станет извиваться, то сможет ли двигаться, как змея? Он выгнулся и резко выпрямился, и его тело проехало по полу. Внезапно он натолкнулся лицом на что-то прохладное и твердое, с закругленным краем. Он поднял голову и боднул преграду, но та не сдвинулась с места. Тогда он вытянулся и положил щеку сверху на непонятный предмет, пытаясь рассмотреть, что это такое. Однажды, играя в прятки, он спрятался в шкафу в родительской спальне. Он свернулся калачиком в темноте, радостно посмеиваясь, несмотря на легкий испуг: пространство освещала лишь крошечная полоса света между дверцами, – и стал ждать, когда его отыщут. Он слышал, как товарищи ходят по дому, ищут его в дурацких местах, например за занавесками. Тогда он тоже положил голову на что-то похожее. Теперь же кожей мокрой от слез щеки он почувствовал шнурок и узел.
Туфля исчезла, и его голова с глухим стуком упала на пол. Туфля ткнула его в бок. Слишком сильно. Вспыхнула узкая полоска яркого света, и он перекатился на спину, чтобы посмотреть на свет. Теперь он не видел ничего, кроме слепящего света. Свет взорвался в его глазах и расцвел у него в голове, а темнота вокруг этого пульсирующего центра только сгустилась.
Свет исчез. Туфля толкнула его, перевернув на бок. В окружающей черноте внезапно возник серый прямоугольник, затем раздался щелчок и серое пятно пропало.
Глава 14
Фрида нажала на кнопку звонка знакомой двери. Однако звука не последовало, а Фрида не могла понять, сломан звонок или просто звенит где-то в глубине дома, поэтому позвонила снова. По-прежнему тишина. Она несколько раз постучала тяжелым дверным молоточком. Отошла от двери и посмотрела на окна. Свет не горел, внутри не угадывалось никакого движения, других признаков присутствия хозяев в доме тоже не было. Может, он ушел? Она снова постучала, прикладывая больше усилий, и от ее ударов дверь задрожала. Она наклонилась, открыла почтовую щель в двери и заглянула внутрь. На коврике лежала груда конвертов. Она уже собиралась уйти, когда изнутри донесся какой-то звук. Она снова постучала. Теперь сомнений не осталось: в доме кто-то ходил. Фрида услышала приближающиеся шаги, затем что-то загрохотало, раздался скрежет отодвигаемого засова, и наконец дверь отворилась.
Рубен прищурился, словно даже тусклый свет хмурого ноябрьского утра оказался для него слишком ярким. Он был одет в замызганные джинсы и расстегнутую на груди рубашку. Похоже, он не сразу узнал Фриду: на его лице возникло озадаченное и растерянное выражение. Фрида уловила исходящий от него запах перегара, табака и пота. Очевидно, он по крайней мере одну ночь провел в одежде.
– Который час? – спросил он.
– Четверть десятого, – ответила Фрида.
– Утра или вечера?
– Как по мне, сейчас день.
– Ингрид ушла, – неожиданно сообщил Рубен.
– Куда?
– Бросила меня. Ушла и сказала, что больше не вернется. Не захотела говорить, куда идет.
– Я не знала. Можно войти?
– Лучше не надо.
Но Фрида, оттолкнув его, вошла в дом. Она не была здесь больше года и сразу заметила его запущенный вид. В одном окне треснуло стекло, а с люстры слетел плафон, выставив на всеобщее обозрение идущие от лампочки провода. Фрида оглянулась и наконец увидела телефонную трубку: она была прикрыта газетой. Достав из кармана клочок бумаги с номером, она набрала его, коротко переговорила и нажала кнопку отбоя.
– Где телефонная база?
– Где-то здесь, – неопределенно отозвался Рубен. – Никогда не могу ее найти.
– Я приготовлю вам кофе.
Когда Фрида вошла в кухню, ей пришлось крепко зажать рот ладонью: ее чуть не вырвало от царившего в помещении запаха. Она молча окинула взглядом груды грязных тарелок, кастрюль, стаканов вперемешку с коробками и пакетами с недоеденными готовыми обедами.
– Я гостей не ждал, – буркнул Рубен. Его тон был почти дерзким, как у ребенка, который сломал очередную игрушку. – Здесь не хватает женской руки. Но тут все равно лучше, чем наверху.
Фриду неожиданно охватило жгучее желание сбежать из этого ужасного места, оставив Рубена разгребать все самому. Ведь он сам когда-то, много лет назад, заявил ей нечто подобное! «Вы должны позволить им совершать ошибки. Все, чем вы в состоянии им помочь, – это идти следом и следить за тем, чтобы они не дразнили гусей, не спорили с представителями власти и не причиняли вреда никому, кроме себя». У нее это так и не получилось. Разумеется, о настоящей уборке и речи идти не могло, но она решила, что может, по крайней мере, проложить что-то вроде тропы во всем этом мусоре. Она толкнула Рубена в кресло, где он и остался сидеть, растирая ладонями лицо и что-то бормоча, и включила чайник. По всей кухне были раскиданы бутылки виски, вермута, вина, ликера – в них оставалась половина или четверть первоначального содержимого. Каждую бутылку она опрокидывала над раковиной, избавляясь от остатков алкоголя. Затем нашла мешок для мусора и заполнила его объедками. По крайней мере, судя по наличию объедков, он не только пил, но и ел. Это хорошо. Она сложила посуду в раковину, а когда та наполнилась, стала складывать тарелки на рабочей поверхности. Открыла шкафчик и обнаружила на верхней полке позабытую банку растворимого кофе – все еще закрытую. Бумагу, закрывавшую верх банки, Фрида сняла с помощью черенка ложки. Затем вымыла две чашки и приготовила себе и Рубену горячий черный кофе. Рубен покосился на кофе, издал стон и покачал головой. Фрида непреклонно поднесла чашку к его рту. Он сделал пару глотков и снова застонал.
– Я обжегся!
Тем не менее она не только не убрала чашку, но даже слегка наклонила ее, заливая горячую жидкость прямо в рот Рубену, и так до тех пор, пока тот не выпил половину.
– Пришли, чтобы позлорадствовать, да? – проворчал Рубен. – Вот до чего я докатился. Вот к чему пришел Рубен Мак-Гилл. Или хотите выразить мне соболезнования? Сказать, что вы мне очень, очень сочувствуете? Или намерены прочитать мне лекцию?
Фрида взяла свою чашку, посмотрела на нее и поставила обратно на стол.
– Я приехала, чтобы спросить совета, – призналась она.
– Просто смешно, – заявил Рубен. – Посмотрите вокруг. Неужели вы считаете, что в моем положении можно раздавать советы направо и налево?
– Алан Деккер, – упрямо продолжила Фрида. – Ваш пациент, которого передали мне. Помните его?
– Передали вам? Вы, наверное, хотели сказать: которого вы у меня забрали. Тот, из-за которого меня отстранили от работы в моей собственной клинике. Тот самый. Дело в том, что я почти ничего не могу о нем сказать, ведь человек, некогда учившийся у меня, бывший мой протеже, добился того, чтобы меня отстранили от дела. Так что пошло не так? Он и на вас тоже пожаловался?
– Дело в том, что он действует мне на нервы.
– Да неужели?
– Последние несколько дней я плохо сплю.
– Вы всегда плохо спите.
– Но раньше я хотя бы видела сны. У меня такое ощущение, что он меня чем-то заразил. И мне интересно, вызывал ли он у вас похожие ощущения. Я подумала, что, возможно, именно по этой причине между вами произошло то, что произошло.
Рубен взял чашку с кофе и сделал большой глоток.
– Боже, терпеть его не могу, – заявил он. – Помните доктора Шёнбаума?
– Он был вашим руководителем, да?
– Правильно. Его психоаналитиком был Рихард Штайнер. Психоаналитиком Рихарда Штайнера был Томас Байер, а сам Томас Байер ходил на сеансы к Зигмунду Фрейду. Шёнбаум был для меня кем-то вроде экстренной связи с Богом, и он учил меня, что когда человек становится психоаналитиком, он перестает быть человеком и становится просто тотемным столбом.
– Что значит «тотемным столбом»?
– Нужно просто быть рядом. И если ваш пациент зайдет в кабинет и заявит, что он только что потерял жену, вам даже нельзя выражать ему соболезнования. Вы должны проанализировать, почему он ощущает потребность сообщить вам об этом факте. Шёнбаум был гениален, к тому же обладал харизмой, и я подумал: «Да ну его к черту!» Со своими пациентами я буду вести себя совсем наоборот. Я буду держать пациента за руку и, не выходя из комнатушки для сеансов, сделаю все, что делал пациент, и пройду везде, где ходил он, и почувствую все то, что чувствовал он. – Рубен наклонился через стол к Фриде, и с такого близкого расстояния она увидела, что белки глаз у него пожелтели, а в уголках покрылись красными прожилками. Изо рта у него дурно пахло: кофе, перегаром и прогорклой пищей. – Вы не поверите, куда меня заносила судьба. Вы не поверите, сколько дерьма целыми потоками путешествует по человеческому мозгу, – а я ходил в этих потоках, мне приходилось погружаться в них по самую шею. Чего только мужчины не рассказывали мне о детях, и чего только женщины не рассказывали мне об отцах и дядьях, и я до сих пор не понимаю, почему они, выйдя из моего кабинета, не вышибали себе мозги к чертовой матери. Я думал: если мне отправиться в путешествие вместе с ними, если показать им, что они не одиноки, что кто-то может разделить их тяготы, то, возможно, они вернутся и попробуют изменить свою жизнь к лучшему. И знаете что? Через тридцать лет такой работы все пошло прахом. Знаете, что мне заявила Ингрид? Она заявила, что я жалок, и что слишком много пью, и что я стал скучным.
– Вы и правда очень многим помогли, – заверила его Фрида.
– Вы так думаете? – переспросил Рубен. – Возможно, эффект был бы тот же, если бы мои пациенты просто приняли пару таблеток, или сделали зарядку, или вообще ничего не сделали. Как бы там ни было, я не знаю, что я сделал для них, но мне это, черт возьми, уж точно на пользу не пошло. Оглянитесь! Смотрите, что происходит, когда позволяешь всем этим людям обосноваться у тебя в голове. В общем, если вы приехали сюда за советом, вот что я вам посоветую: если пациент начинает вас раздражать, отдайте его другому врачу. Ему вы не поможете, да и неприятностей не оберетесь. Вот так-то. А теперь можете уходить.
– Я не имела в виду, что он в самом деле действует мне на нервы – по крайней мере, не в том смысле, о котором вы мне сейчас рассказали. Мне просто… ну, любопытно. Он необычный пациент.
– Вы о чем?
Фрида рассказала ему о своих сессиях с Аланом, о том, какой испуг испытала, открыв газету и прочитав о Мэтью. Рубен слушал, не перебивая. На какое-то время Фрида почти забыла, где находится. Словно кто-то отмотал прошедшие годы и она снова стала студенткой, признающейся в своих страхах наставнику – Рубену. Он мог быть прекрасным слушателем, когда хотел. Он чуть наклонился вперед и смотрел ей прямо в глаза.
– Вот, – сказала она наконец. – Вы поняли, что я имела в виду?
– Помните пациентку, которая приходила к вам несколько лет назад? Как же ее звали? Мелоди или как-то так.
– Вы о Мелани?
– Да, точно. Она была классической соматизирующей пациенткой. Слизистый колит, периоды головокружения, слабости и тому подобное.
– И?
– Ее тревожность и вытеснение в подсознание вылились в реальные соматические симптомы. Она не признавалась в них, но тело нашло способ их выразить.
– Значит, вы считаете…
– Люди – очень странные существа, но человеческий ум – еще более странное явление. Достаточно вспомнить женщину, у которой была аллергия на двадцатый век. В чем там было дело? Я допускаю, что проблемы Алана того же рода. Вы и сами знаете: панические состояния – весьма расплывчатый симптом и может означать все, что угодно.
– Конечно, – медленно произнесла Фрида. – Но он думал о рыжеволосом ребенке еще до того, как Мэтью пропал.
– Хм. Что ж, теория была хороша. Вообще-то она мне по-прежнему нравится – только ее стоит отнести не к вашему пациенту, а к вам самой.
– Как остроумно!
– В каждой шутке есть доля шутки. Вы беспокоитесь об Алане, вы не можете добраться до сути его проблемы. Поэтому толкуете его воображаемого сына с помощью первого подходящего символа.
– Похищенного ребенка едва ли можно рассматривать как символ.
– А почему бы и нет? Все представляет собой символ.
– Чушь! – воскликнула Фрида, но не удержалась и рассмеялась. Настроение у нее улучшилось. – А как насчет вас?
– Ладно, – вздохнул Рубен, – теперь ваша очередь давать советы. Женщину я потерял. Работу тоже. Пил джин из кофейных чашек. Что вы мне посоветуете, доктор? Все это как-то связано с моей матерью?
Фрида огляделась.
– Я думаю, вам следует прибрать здесь, – сказала она.
– Вы, доктор, последователь бихевиоризма? – саркастически спросил Рубен.
– Мне просто не нравится беспорядок. Вы сразу почувствуете себя лучше.
Рубен с такой силой хлопнул себя по макушке, что Фрида вздрогнула.
– Нет никакого смысла устраивать уборку здесь, если там, внутри, все загажено, – заявил он.
– По крайней мере, ваша загаженная голова будет находиться в опрятном доме.
– Вы говорите, как моя мать.
– Ваша мать мне понравилась.
В дверь громко постучали.
– Кого это нелегкая принесла? – раздраженно проворчал Рубен и, шаркая ногами, вышел из комнаты.
Фрида взяла свою чашку с кофе и вылила ее содержимое в раковину. Рубен вернулся.
– Там вас какой-то тип спрашивает, – заявил он.
В кухню вошел Джозеф.
– Вы быстро, – заметила Фрида.
– Он что, уборщик? – удивился Рубен.
– Я строитель, – уточнил Джозеф. – У вас была вечеринка?
– Что ему здесь надо?
– Это я попросила его прийти, – объяснила Фрида. – В качестве одолжения. Платить за которое будете вы. Так что будьте повежливее. Джозеф, я бы хотела, чтобы вы починили здесь пять вещей: дверной звонок, и треснувшее стекло в окне, и люстру…
– Бойлер тоже не работает, – вставил Рубен.
Джозеф огляделся.
– От вас ушла жена? – сразу же догадался он.
– Она мне не жена, – возразил Рубен. – И да. Похоже, это очевидно. Я сам устроил этот беспорядок.
– Сочувствую, – сказал Джозеф.
– Мне твое сочувствие не нужно, – огрызнулся Рубен.
– А вот и нужно, – вмешалась Фрида. Она легонько коснулась плеча Джозефа. – Спасибо. Вы правы. Иногда одними разговорами делу не поможешь.
Джозеф галантно наклонил голову в знак признательности.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?