Текст книги "Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bliznecy-chernyy-ponedelnik-rokovoy-vtornik-110005.jpg)
Автор книги: Никки Френч
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 15
– Фрида!
– Прости.
– Ты меня даже не слушаешь. О чем задумалась?
Фрида терпеть не могла подобные вопросы.
– Да так, ни о чем, – уклончиво ответила она. – О делах на завтра. О работе.
Она почти не спала, и теперь у нее закрывались глаза. Она чувствовала себя разбитой, с трудом справлялась с раздражением, и ей совершенно не хотелось поддерживать беседу с Сэнди, который всю ночь проспал рядом, бормоча что-то во сне.
– Нам нужно кое-что обсудить.
– Обсудить?
– Да.
– Надеюсь, беседа не пройдет в ключе «сколько мужчин у меня было до тебя»?
– Нет. Это мы можем оставить на потом, когда у нас будет достаточно времени. Я хочу поговорить о наших планах.
– То есть что я собираюсь делать летом? Должна предупредить, я терпеть не могу самолеты. И загорать на пляже.
– Прекрати.
– Прости. Не обращай внимания. Сейчас половина восьмого утра, и я почти не спала из-за всяких мыслей. Единственный план, который я могу составить сейчас, – это план действий на ближайшие восемь часов.
– Приезжай вечером ко мне. Я приготовлю что-нибудь легкое, и мы поговорим.
– Звучит угрожающе.
– Ничего подобного.
– В семь у меня пациент.
– Приезжай после сеанса.
Фрида никогда не вела записей во время сеанса, она предпочитала делать их позже, после чего заносила в компьютер – либо вечером того же дня, либо на выходных. Но иногда она рисовала или просто черкала в блокноте, который держала под рукой. Это помогало ей сконцентрироваться. Вот и сейчас она что-то рисовала, сидя в отремонтированной комнате, выкрашенной в цвет под названием «кость» к очевидному неодобрению Джозефа. Она делала грубый набросок левой руки Алана, в настоящий момент лежавшей на подлокотнике. Рисовать кисти было для нее трудным делом. На безымянном пальце Алан носил толстое золотое кольцо, вокруг ногтя большого пальца висели заусенцы, на тыльной стороне ладони проступили вены. Указательный палец был длиннее безымянного; это вроде что-то означает, но она не могла вспомнить, что именно. Сегодня он волновался сильнее, чем обычно: ерзал в кресле, наклонялся вперед и снова откидывался назад, почесывал нос. Она заметила, что на шее у него появилась сыпь, а на рубашке красовалось пятно от зубной пасты. Он говорил, захлебываясь словами, о сыне, которого так хотел. Слова, которые он запрещал себе произносить и все плотнее набивал в душу в течение очень многих лет, теперь лились из него потоком. Она сосредоточилась на суставе его мизинца и внимательно слушала, пытаясь подавить пробивающееся наружу чувство неловкости, от которого по телу шли мурашки.
– Чтобы он называл меня «папа», – говорил Алан. – Доверял мне. А я никогда его не подведу. Он играет в футбол и любит настольные игры. Он любит, когда ему читают вслух перед сном о динозаврах и поездах.
– Вы так о нем говорите, словно он существует на самом деле.
– Это плохо?
– Вы так отчаянно нуждаетесь в нем, что в своем воображении делаете его реальным.
Алан устало потер ладонями лицо, словно тщательно умываясь.
– Мне нужно кому-то рассказать об этом, – признался он. – Я хочу получить возможность произнести это вслух. У меня такое уже было – когда я влюбился в Кэрри. У меня, конечно, и прежде были девушки, но ни с одной из них я не испытывал ничего подобного. Меня словно освободили от меня самого. – Он посмотрел на Фриду, и она мысленно сделала пометку обсудить с ним эту фразу позже. – В первые несколько месяцев я хотел снова и снова произносить ее имя в разговорах. Я находил возможность упоминать ее в беседах. «Моя девушка, Кэрри», – говорил я. Я чувствовал, что все по-настоящему, когда говорил об этом другим людям. И сейчас у меня примерно то же чувство: я обязательно должен кому-то рассказать, потому что тогда давление внутри немного слабеет. Не знаю, есть ли в этом хоть какой-то смысл…
– Разумеется. Но я здесь не для того, чтобы придавать видимость реальности тому, что реальным не является, понимаете, Алан? – мягко напомнила ему Фрида.
– Вы говорили, что всем хочется составить из событий своей жизни интересный рассказ.
– А какой рассказ хотите составить вы?
– Кэрри говорит, что ребенка можно усыновить. Но я этого не хочу. Я не хочу заполнять кучу бумажек и позволять другим решать, достоин ли я стать родителем. Я хочу своего сына, а не чьего-то еще. Вот, – Алан достал из кармана пиджака бумажник, – я хочу вам кое-что показать.
Он вытащил старую фотографию.
– Вот. Когда я представляю себе сына, он выглядит именно так.
Фрида неохотно взяла снимок. Какое-то мгновение она не могла найти нужных слов.
– Это вы? – спросила она наконец, глядя на полноватого маленького мальчика в синих шортах: он стоял у дерева, а под мышкой держал футбольный мяч.
– Я, когда мне было лет пять или шесть.
– Понятно.
– Что вам понятно?
– У вас были очень рыжие волосы.
– Они начали седеть, когда мне еще и тридцати не исполнилось.
Рыжие волосы, очки, веснушки… По спине у нее побежали мурашки, и на этот раз она озвучила свое беспокойство:
– Вы здесь очень похожи на того мальчика, которого все ищут.
– Я знаю. Конечно, знаю. Он-то мне и снится.
Алан посмотрел на нее и попытался улыбнуться. По щеке у него скатилась одинокая слезинка и попала прямо в улыбающийся рот.
Ему нельзя ничего есть, совершенно ничего. Он это знал. Воду пить можно, теплую несвежую воду из бутылки, но есть нельзя. Если он поест, то уже никогда не вернется домой. Он застрянет здесь. Грубые пальцы силой разжали ему рот. Протолкнули что-то внутрь, но он все выплюнул. Однажды несколько горошин все-таки попали ему в горло, и он отчаянно кашлял и пытался вызвать рвоту, но все было напрасно: он чувствовал, как они опускаются в желудок. Интересно, пара горошин считается? Он не знал правила. Он попытался укусить руку, и рука ударила его. Он заплакал, и рука ударила его еще раз.
Он замарался. Штанишки отвердели от высохшей мочи и плохо пахли, а вчера вечером он наложил кучку в углу. Он не сумел сдержаться. У него так сильно болел живот, что он решил, что умирает. Он превращался в жидкое пламя. Внутри все плавилось, обжигало и дрожало. Все болело, все было не так. Но сейчас он чистый. Жесткая щетка и кипяток. Розовая, саднящая кожа. Щетинки на зубах и деснах. Один зуб шатался. Скоро прилетит зубная фея. Если он не будет спать, то увидит ее и попросит спасти его. Но если он не уснет, то она не прилетит. Он знал это наверняка.
И в волосах какая-то гадость. Черная, липкая, вонючая. Запах похож на тот, который чувствуешь, проходя мимо дорожных рабочих, – у них еще такая большая дрель, и она шумит так, что от шума раскалывается голова. Волосы стали странными на ощупь. Он в кого-то превращался. Если бы здесь было зеркало, он бы увидел там не себя, а незнакомца. Кого бы он увидел? Мальчика с грубым, злым лицом. Еще немного, и будет слишком поздно: он не знает заклинания, которое бы повернуло превращение вспять.
Голые доски. Мерзкие, потрескавшиеся зеленые стены. Плотные жалюзи на окне. С потолка свисает голая лампочка на потертом шнуре. Белая батарея, обжигавшая ему кожу, когда он касался ее, и издававшая по ночам стонущие звуки, как умирающий на дороге зверь. Белый пластмассовый горшочек с трещиной посредине. Когда мальчик смотрел на него, ему становилось стыдно. Матрац с темными пятнами, брошенный прямо на пол. Одно пятно – это дракон, другое пятно – страна, но он не знал, какая именно. Одно пятно – лицо с крючковатым носом (он решил, что это лицо ведьмы), и еще одно пятно поставил он сам. В помещении была дверь, но она не открывалась, сколько бы он на нее ни смотрел. Даже если бы он мог шевелить руками и даже если бы дверь открылась, Мэтью знал: он бы все равно не смог выйти. За дверью его ждут, его схватят, не пустят дальше…
Детектив Иветта Лонг осмотрела гостиную Фарадеев. Повсюду были игрушки: на ковре стоял большой красный пластмассовый автобус и несколько машинок, валялись книги для чтения и книжки-раскраски, обезьянка – кукла-марионетка. На журнальном столике лежала большая пачка линованной бумаги, на которой Мэтью учился писать: старательно выведенные, но все равно кривые буквы, нарисованные красными чернилами, где вместо «д» написано «б», и наоборот. Перед Иветтой сидела Андреа Фарадей: длинные рыжие волосы давно не знали шампуня и расчески, лицо опухло от слез. У Иветты Лонг создалось впечатление, что женщина плакала несколько дней не переставая.
– Что еще я могу вам сказать? – спросила она. – Мне больше нечего сказать. Вообще. Я ничего не знаю. Вы вправду думаете, что я бы вам не сказала? Вы задаете одни и те же вопросы.
– Вы можете вспомнить что-нибудь подозрительное? Возможно, вы заметили незнакомца?
– Нет! Ничего. Если бы я не опоздала… Боже, если бы только я не опоздала! Пожалуйста, верните мне его. Моего малыша. Он до сих пор иногда писается по ночам.
– Я знаю, как вам тяжело. Мы делаем все, что в наших силах. Тем временем…
– Они же о нем ничегошеньки не знают! У него аллергия на орехи. Что, если они дадут ему орехи?
Детектив Лонг постаралась не выдать своих чувств и ободряюще сжала руку Андреа.
– Попытайтесь вспомнить что-то, что поможет нам найти его.
– Он еще такой малыш, правда. Он будет плакать и звать меня, а я не смогу к нему прийти. Вы понимаете, каково это? Я опоздала на автобус, и он ушел без меня.
Джек последовал совету Фриды. Сегодня он облачился в черные брюки, голубую рубашку, на которой расстегнул только верхнюю пуговицу, и серый шерстяной пиджак (Фрида заметила, что карманы пиджака все еще зашиты). Обут он был в дешевые лакированные туфли черного цвета – наверное, еще не успел оторвать с подошвы ценник. Он даже убрал волосы с лица и побрился, хотя и пропустил участок под подбородком. Он больше не походил на взъерошенного студента, скорее, напоминал бухгалтера-стажера или, возможно, новообращенного в некий религиозный культ. Постоянно сверяясь с блокнотом, Джек рассказывал о пациентах. Однако построить связный рассказ ему никак не удавалось, и Фриде было очень трудно сосредоточиться. Она посмотрела на часы: время консультации закончилось. Она кивнула Джеку и спросила:
– Представьте себе, что во время сеанса пациент признается в преступлении. Как вы поступите?
Джек немного выпрямил спину. Похоже, он заподозрил что-то неладное. Может, Фрида пытается подловить его?
– В каком преступлении? В превышении скорости? Краже в магазине?
– Нет, в серьезном. Например, в убийстве.
– Ничто не выйдет за пределы комнаты, – с сомнением в голосе произнес Джек. – Мы ведь именно это обещаем?
– Вы не священник, а сеанс – не исповедь, – рассмеялась Фрида. – Вы гражданин. Если кто-то признается в убийстве, вы должны вызвать полицию.
Джек залился краской: он не выдержал испытание.
– Еще вопрос: как поступить, если вы только подозреваете, что пациент совершил преступление?
Джек колебался. Начал грызть кончик большого пальца.
– Я не стану оценивать ваш ответ как правильный или неправильный.
– А почему вы его заподозрили? – наконец спросил он. – Я что хотел сказать: вы просто нюхом почуяли неладное? Но ведь обращаться в полицию, опираясь только на нюх, нельзя, верно? Очень часто нюх серьезно ошибается.
– Я не знаю. – Фрида, скорее, говорила с собой, а не с ним. – Я действительно не знаю, откуда берется такое чувство.
– Дело в том, – вздохнул Джек, – что, дай я себе волю, я бы в очень и очень многих людях заподозрил преступников. Вчера у меня была встреча с мужчиной, который говорил просто ужасные вещи. Мне стало дурно только от того, что я сидел и слушал. Мне приходилось постоянно напоминать себе, о чем вы как-то говорили: представлять себе что-то и сделать что-то – далеко не одно и то же.
Фрида кивнула:
– Правильно.
– И вы постоянно повторяете: наша работа состоит не в том, чтобы убрать беспорядок в мире, а в том, чтобы убрать беспорядок в голове обратившегося к нам. – Он помолчал. – Речь идет о вашем пациенте, не так ли?
– Не совсем. А возможно, вы правы.
– Проще всего – спросить его напрямик.
Фрида посмотрела на него и улыбнулась.
– Вы бы именно так и поступили?
– Я? Нет. Я бы обратился к вам и поступил так, как вы бы мне велели.
После очередного пациента Фрида отправилась к Барбикану пешком, поэтому добралась до места только к половине девятого. Шел дождь: сначала он накрапывал, но к тому времени, когда она закончила прогулку, начался самый настоящий ливень, так что на тротуаре и дороге образовались лужи, а проезжающие мимо автомобили норовили окатить ее водой из-под колес.
– Я принесу тебе полотенце, – предложил Сэнди, как только увидел ее. – И сухую рубашку.
– Спасибо.
– Почему ты не взяла такси?
– Мне нужно было пройтись.
Он принес мягкую белую рубашку, стащил с нее туфли и колготки, вытер ей ноги и волосы. Она свернулась калачиком на диване, и Сэнди вручил ей бокал вина. В квартире было тепло и светло; снаружи бушевал ветер, лил дождь, а огни ночного Лондона мигали и расплывались.
– Как хорошо, – вздохнула она. – Чем это пахнет?
– Креветки в чесночном соусе с рисом и зеленым салатом. Годится?
– Просто шикарно. Из меня повар никудышний.
– Я это как-то переживу.
– Спасибо, что успокоил.
Они поели за низким столиком. Сэнди зажег свечу. На нем была темно-синяя рубашка и джинсы. Он так пристально разглядывал ее, что Фрида занервничала. Она привыкла к любопытству со стороны студентов и пациентов, но тут было что-то иное.
– Почему я ничего не знаю о твоем прошлом?
– Значит, ты решил начать тот самый «серьезный разговор»?
– Не совсем. Но ты многое скрываешь от меня.
– Я?
– Я чувствую, что ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я о тебе.
– На это нужно время.
– Я знаю, что нужно. И у нас есть время, не так ли?
Она выдержала его пристальный взгляд.
– Я думаю, да.
– Все случилось так неожиданно, – признался он.
– С любовью всегда так.
Слово сорвалось с языка прежде, чем она успела спохватиться, – наверное, во всем виновато вино.
Сэнди накрыл ее руку своей. Он внезапно посерьезнел.
– Вообще-то я должен тебе кое-что сообщить.
– Надеюсь, ты не намерен признаться мне, что женат?
Он улыбнулся.
– Нет, вовсе нет. Мне предложили новую работу.
– Вот как. – По ней словно прокатилась волна облегчения. – Я думала, ты хочешь сообщить что-то ужасное. Но это ведь хорошо, правда? Что за работа?
– Должность и звание профессора.
– Сэнди, это просто великолепно!
– В знаменитом Корнелльском университете.
Фрида аккуратно положила на место нож и вилку и отодвинула от себя тарелку. Поставила локти на стол.
– Который находится в Нью-Йорке.
– Да, – кивнул Сэнди. – Тот самый.
– Значит, ты переезжаешь в Штаты?
– Собираюсь.
– Вот как. – Ей внезапно стало очень холодно, и она мгновенно протрезвела. – Когда ты дал согласие?
– Несколько недель назад.
– И все это время ты знал.
Он отвернулся. Он казался одновременно смущенным и раздраженным собственным смущением.
– Когда я получил эту работу, мы с тобой еще даже знакомы не были.
Фрида подняла бокал и сделала глоток вина. Оно показалось ей кислым. У нее возникло ощущение, что даже освещение изменилось, и теперь все казалось иным.
– Поедем со мной, – предложил он.
– Как и полагается добропорядочной женщине.
– У тебя есть связи. Ты сможешь работать там точно так же, как и здесь. Мы могли бы начать все сначала, вместе.
– Я не хочу начинать сначала.
– Я знаю, надо было сразу сказать тебе…
– Я ослабила бдительность, – призналась Фрида. – Я впустила тебя в свой дом, в свою жизнь. Я говорила тебе такое, чего никогда и никому не говорила. И все это время ты собирался уехать.
– Вместе с тобой.
– Ты не можешь решать за меня. Ты знал о нас двоих то, что не было известно мне.
– Я не хотел потерять тебя.
– Когда ты уезжаешь?
– На Новый год. Через несколько недель. Я продал квартиру. Нашел себе жилье в Итаке.
– Вижу, дел у тебя было по горло.
Она словно со стороны услышала собственный голос – холодный, горький и сдержанный. Она не была уверена, что голос ей понравился. На самом деле внутри у нее пылал пожар и она ослабела от горя.
– Я не знал, что делать, – продолжал он. – Пожалуйста, Фрида, любимая, поедем со мной. Поедем вместе!
– Ты просишь меня бросить все и начать сначала в Америке?
– Да.
– А что, если бы я попросила тебя отказаться от должности и остаться здесь, со мной?
Он встал и подошел к окну. Несколько секунд он молча смотрел на улицу, потом обернулся.
– Я бы отказался, – заявил он. – Я не смогу.
– И что? – спросила Фрида.
– Выходи за меня.
– Отвали.
– Я делаю тебе предложение, а не оскорбляю тебя.
– Мне уже пора.
– Ты не ответила.
– Ты это серьезно говоришь? – уточнила Фрида. Ей показалось, что выпитое вино ударило ей в голову.
– Да.
– Я должна подумать. В одиночестве.
– Ты хочешь сказать, что, возможно, ответишь «да»?
– Я дам тебе ответ завтра.
Глава 16
Когда Тэннер открыл переднюю дверь, вид у него был удивленный. Главный инспектор Малком Карлссон представился и уточнил:
– Мой помощник предупреждал вас о моем приходе.
Тэннер кивнул и провел его в темную холодную гостиную. Там он опустился на колени и стал возиться с электрическим обогревателем, устроенным в камине. Пока хозяин суетился, готовя и подавая чай, Карлссон осмотрел комнату и невольно вспомнил, как в детстве вместе с бабушкой и дедушкой ходил в гости к их друзьям или каким-то дальним родственникам. Даже по прошествии тридцати лет в памяти всплыл запах скуки и долга.
– Я выполняю вашу старую работу, – сообщил Карлссон, и не успел он произнести это, как понял, что его слова прозвучали словно упрек.
Тэннер не был похож на детектива. Он не был похож даже на детектива в отставке. На нем была старая вязаная кофта и затертые до блеска серые брюки, а на плохо выбритом лице оставались целые полоски щетины. Он налил чай в две чашки разного размера и протянул бо́льшую из них гостю.
– Я не собирался оставаться в Кенсал-Райз, – признался он. – Когда я досрочно вышел на пенсию, мы думали переехать на побережье. Куда-нибудь подальше на восток, в Клэктон или Фринтон. Мы даже начали собирать рекламные брошюры. И тут моя жена заболела. Все сразу усложнилось. Она наверху. Вы, наверное, услышите ее крики – это она так меня зовет.
– Мне очень жаль, – сказал Карлссон.
– Предполагается, что именно мужчины заболевают сразу после выхода на пенсию. Но я пока держусь. Просто очень устал.
– Я несколько дней ухаживал за матерью, когда ей сделали операцию, – поддержал разговор Карлссон. – Это оказалось куда тяжелее, чем работа копа.
– Вы не похожи на копа, – заметил Тэннер.
– А на кого я похож?
– Вы другой. Думаю, вы учились в университете.
– Да, так и есть. И это мешает мне быть одним из тех парней?
– Вероятно. Что вы изучали?
– Право.
– Ну, это чертовски глупая трата времени.
Карлссон отпил глоток и заметил, что по поверхности плавают маленькие молочные хлопья, да и вкус отдавал чем-то кислым.
– Я знаю, зачем вы пришли, – заявил Тэннер.
– Мы ищем пропавшего ребенка. Мы уже собрали кое-какую информацию. Возраст ребенка, время дня, тип местоположения, средство, возможность – и компьютер выдал нам одно-единственное имя. Джоанна Вайн. Или правильнее говорить «Джо»?
– Джоанна.
– Моего пропавшего зовут Мэтью Фарадей. В газетах его называют Мэтти. Я догадываюсь, что такой вариант больше подходит для заголовков. Малыш Мэтти. Но его зовут Мэтью.
– Она исчезла двадцать лет назад.
– Двадцать два.
– И Джоанна пропала в Кэмбервелле. А вашего маленького мальчика похитили в Хакни, правильно?
– Вы следили за событиями.
– Этого невозможно избежать.
– Верно. Продолжайте.
– Джоанна исчезла летом. А ваш мальчик – зимой.
– Значит, вы не верите в связь?
Тэннер на мгновение задумался, прежде чем ответить, и теперь стал больше походить на старшего детектива, которым когда-то был. Когда он заговорил, то стал загибать пальцы, отмечая то или иное отличие между двумя похищениями.
– Не верю? – переспросил он. – Девочка – мальчик. Север Лондона – юг Лондона. Лето – зима. Кроме того, не забудьте об интервале в двадцать два года. Что у нас получается? Он похищает ребенка, ждет полжизни, затем похищает следующего. Но вы считаете, что они связаны. Возможно, есть какая-то улика, о которой вы не сообщили прессе?
– Нет, – признался Карлссон. – Вы правы. Никакой очевидной причины нет, вообще никакой. Я подошел к делу с другой стороны. Каждый год без вести пропадают тысячи детей. Но если вычеркнуть сбежавших подростков, детей, которых забрали другие члены семьи, жертв несчастных случаев, то получившееся число станет очень маленьким. Сколько детей гибнет от рук незнакомых им людей каждый год? Четыре или пять?
– Где-то так.
– И тут происходят эти два похищения, так похожие друг на друга. Вы знаете, как тяжело похитить ребенка. Нужно сделать это без суеты, так, чтобы похитителя никто не заметил, а затем… что? Избавиться от тела так, чтобы его никогда не нашли, или отправить ребенка за границу, или я не знаю.
– Прессе известна эта ваша теория?
– Нет. И я не собираюсь им ничего говорить.
– Это не факт, – заметил Тэннер. – Нельзя основывать все расследование на такой теории. Мы столкнулись с аналогичной проблемой. Мы были уверены, что похититель – член семьи. Поскольку именно такой вывод можно сделать, посмотрев статистику. Похитители всегда члены семьи. Если родители разведены, то это отец или дядя. Насколько я помню, у отца сначала не было надежного алиби, поэтому мы потратили на него слишком много времени.
– У него оказалось надежное алиби?
– Достаточно надежное, – хмуро кивнул он. – Мы считали, что достаточно будет сломать его и надеяться, что он еще не успел убить дочь. Поскольку именно так всегда и происходит. За исключением тех случаев, когда все происходит совсем не так. Но кому я, собственно, все это рассказываю? Вы же читали материалы дела.
– Читал. Потратил на это целый день, но практически ничего там не обнаружил. Я вот о чем хотел спросить: возможно, вы не все изложили в материалах? Может, у вас возникли какие-то подозрения? Предположения? Сработало чутье?
Тэннер откинулся на спинку дивана. Он тяжело дышал.
– Вы хотите, чтобы я признался, что это дело преследует меня? Потому-то я и ушел на пенсию раньше времени?
– А это так?
– Я держался, когда мне приходилось видеть трупы. Я держался даже тогда, когда мне приходилось смотреть, как на свободу выходит человек, о котором я стопроцентно знал, что он виновен. Я держался, когда слышал, как их адвокаты, стоя на ступенях здания суда, разглагольствуют о том, что их клиента оправдали, и благодарят жюри присяжных за проявленное благоразумие. В конце концов мне стало казаться, что вся моя работа заключается в том, чтобы писать отчеты и составлять статистику. И вот тут я понял, что больше не могу держаться.
– Джоанна Вайн, – осторожно напомнил ему Карлссон. – Что показало расследование?
– Ничего. Вообще ничего. Я расскажу вам, как все проходило. У меня в кухне есть буфет с дверцами. Так вот, на одной дверце нет ручки. Чтобы ее открыть, надо просунуть ногти в щель, осторожно подцепить дверцу и открыть ее. Расследование дела Джоанны Вайн шло так, будто мы просто выполняли предписанный порядок действий, не более того. Мы организовали командный пункт, опросили сотни свидетелей, потом писали отчеты, давали пресс-конференции, устраивали собрания, где рассказывали о проделанном. Но нам не удалось найти ни единой настоящей улики. Не было никакой трещины, в которую можно было бы сунуть ногти и уцепиться за что-нибудь стóящее.
– И что случилось?
– Мы уже занимали небольшие помещения, когда давали очередные пресс-конференции. Мы сделали все, что только можно, и нам просто нечего больше было делать. Неожиданно мы поняли, что прошел год. Больше ничего не произошло. Никто не раскололся.
– И что вы подумали?
– Подумал? Я ведь только что рассказал вам, что подумал.
– Я хотел бы знать, что вы чувствовали в отношении расследования? Какие у вас возникли предположения?
Тэннер безрадостно рассмеялся.
– Я никак не мог решить загадку. После нескольких дней работы я думал, что мы найдем ее в канаве, или канале, или неглубокой могиле. Когда речь идет об этих больных ублюдках, я знаю: их действия импульсивны. После убийства они просто пытаются избавиться от доказательств того, что натворили. Это дело обычным мне не показалось, но каким именно оно казалось – я понять не мог. Мы вообще ничего не обнаружили. Как можно анализировать ничто? Возможно, он – или она – просто закопал ее в удачном месте. Ну а как продвигается ваше расследование?
– Оно очень похоже на ваше. Несколько часов мы надеялись, что он вот-вот появится, что он просто потерялся, или спрятался в буфете, или пошел в гости к другу. Мы допросили родителей. Они не в разводе. Поговорили с тетей. Брат жены живет поблизости. Он безработный, пьет. Мы надавили на него. А теперь просто ждем.
– Записи камер наблюдения?
– Он или умен, или удачлив. Камера в школе, как оказалось при проверке, не работала. От населения тщательно скрывают, что приблизительно четвертая часть всех камер либо сломаны, либо выключены. Но мы знаем, что он ушел из школы. На фасадах магазинов и рядом с пабом как раз перед его домом есть несколько камер. Они его не зафиксировали, но мне сообщили, что они были неудачно установлены, так что это ни о чем не говорит. Дорога к нему домой идет вдоль парка, а там вообще нет никаких камер.
– Разве нельзя проверить номера автомобилей, въезжающих в Хакни и выезжающих оттуда?
– Что? В Хакни? Это вам не квартал красных фонарей в два часа ночи. Мы не знали бы, где и начать.
– Возможно, вам придется подождать еще лет двадцать с лишним.
Карлссон встал. Достал из бумажника визитку и вручил ее Тэннеру, смотревшему на него с кривой улыбкой.
– Вы знаете, что я сейчас скажу, – вздохнул Карлссон. – Но если вы что-то вспомните, что угодно, просто позвоните мне.
– Не очень-то это приятно, правда? – сказал Тэннер. – Когда приходится ехать и разговаривать с людьми вроде меня.
– Определенную пользу поездка все же принесла, – возразил Карлссон. – Я почти рад, что вам было так же плохо тогда, как мне сейчас.
Они вместе направились к двери.
– Сочувствую вам в ситуации с женой, – сказал Карлссон. – Ей лучше?
– Хуже, – ответил Тэннер. – Врачи говорят, все это займет много времени. Вызвать вам такси?
– Мой водитель ждет снаружи.
Карлссон уже вышел на улицу, но неожиданно остановился и сказал то, чего говорить не собирался.
– Он мне снится, – признался он. – Я не могу вспомнить сон, когда просыпаюсь, но знаю, что мне снится именно он.
– У меня тоже такое было, – кивнул Тэннер. – А потом у меня появилась привычка опрокидывать пару рюмок, перед тем как идти спать. Иногда помогало.
– Вчера ночью мне тебя не хватало, – признался Сэнди.
Фрида окинула кухню взглядом. Помещение уже казалось ей чужой территорией.
– Я как раз завтракал. Тебе сделать…
– Нет, спасибо.
– Хотя бы дождь закончился. Прекрасно выглядишь. Новый жакет?
– Нет.
– Я тараторю, как идиот. Прости за вчерашнее. Мне действительно очень жаль. Ты имела полное право рассердиться.
– Я больше не сержусь.
– Не сердишься, – кивнул Сэнди. – Потому что уже решила не ехать со мной. Я ведь прав?
– Я не могу вот так все бросить, – ответила она. – Даже ради того, чтобы быть с тобой.
– Но разве тебе не страшно терять то, что возникло между нами?
Она вовсе не планировала так поступить, но почему-то через секунду они стали целоваться. И вот он уже стягивает с нее жакет, блузку, и они вместе падают на диван. Его губы приникают к ее губам, ее руки ложатся на его обнаженную спину, прижимая его к себе, – в последний раз. Он выкрикнул ее имя, и снова, и снова, и Фрида поняла: она будет просыпаться по ночам и слышать этот крик.
Когда все закончилось, она сказала:
– Это была ошибка.
– Не для меня. Я уеду только после Рождества. Давай проведем оставшееся время вместе. Попытаемся во всем разобраться.
– Нет. Я не люблю долгих прощаний.
– Но как ты можешь расстаться после всего, что случилось?
– Пока, Сэнди.
Когда она ушла, он подошел к окну и стоял там, глядя на площадь, ожидая ее появления. И через несколько минут она появилась: худенькая прямая фигурка, стремительно двигающаяся к дороге. Она ни разу не оглянулась.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?