Текст книги "Близнецы. Черный понедельник. Роковой вторник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bliznecy-chernyy-ponedelnik-rokovoy-vtornik-110005.jpg)
Автор книги: Никки Френч
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава 17
– Босс наверняка с ума сойдет от бешенства, – уныло заметил детектив Форман.
В командном пункте их было несколько человек, хотя Карлссон отсутствовал и должен был появиться значительно позже. Они просматривали утренние газеты: лихорадка Мэтью все не стихала. В одном таблоиде ему посвятили целых девять страниц: несколько фотографий, интервью с людьми, которые его знали или утверждали, что знали, заметки о принципах составления психологического портрета, большая статья о домашней жизни Мэтью. Были там и рассуждения о состоянии брака Фарадеев. В качестве источников информации назывались «люди, близкие к центру расследования».
– Интересно, какой идиот слил им информацию?
– Они пускают пробный шар, чтобы прощупать общественное мнение. Они знают, что обычно преступник – либо родной отец, либо приемный.
– Он был чертовски далеко оттуда. Нет никаких оснований подозревать его. Зачем им такое печатать?
– А ты как думаешь? На истории Мэтью можно нажиться. Я где-то читал, что тираж газеты увеличивается на десятки тысяч экземпляров, если они печатают новости по этому делу на первой полосе. Похоже, это может длиться бесконечно.
– Кровавые деньги.
– Говорить легко. Кому здесь уже предлагали деньги?
– Что, за утечку информации?
– И тебе предложат. Вот увидишь.
– Босс не обрадуется.
– И его босс тоже. Я точно знаю, что комиссар полиции лично интересуется результатами расследования.
– Кроуфорд идиот.
– Да, идиот, но он может сильно усложнить нам жизнь.
– Карлссон – крутой коп. Если кто-то и может распутать это дело, то только он.
– Тогда, похоже, никто его не распутает, так что ли?
Двадцать два года… Но когда Карлссон сообщил Деборе Тил, кто он такой, в ее глазах вспыхнула надежда – пополам со страхом. Она прижала два пальца к нижней губе и прислонилась к дверному косяку, словно земля ушла у нее из-под ног.
– Вообще-то никаких новостей о вашей дочери нет, – поспешил уточнить он.
– Да, конечно, я понимаю, – кивнула она и коротко, неуверенно рассмеялась, прижав руку к груди. – Вы так и сказали, когда звонили. Вот только…
Она не закончила фразу, но, в конце концов, что еще она могла сказать? Разве что «Как можно перестать ждать, как можно перестать надеяться и бояться?». Карлссон не мог заставить себя не думать о том, каково ей, даже после всех прошедших лет. Если бы они обнаружили крошечное тельце в канаве, она наверняка испытала бы облегчение. По крайней мере, она знала бы наверняка и смогла бы приходить на могилу, чтобы положить цветы.
– Я могу войти? – спросил он.
Она кивнула и отошла в сторону, пропуская его.
У каждого дома свой собственный запах. У Тэннера пахло плесенью и затхлостью, словно окна не открывали в течение многих месяцев, и от этого запаха першило в горле, как от застоявшейся воды из-под цветов. Дом Деборы Тил пропах моющим средством, и стиральным порошком, и полировкой для мебели, и еще в нем ощущался легкий аромат жаркого. Она провела его в гостиную, извинившись за беспорядок, которого там не было. Комната была полна фотографий, но ни одна из них не изображала Джоанну.
– Я только хотел задать вам пару вопросов.
Он сел в кресло, которое оказалось слишком низким, слишком мягким и напоминало ловушку.
– Вопросы? О чем еще меня можно спрашивать?
Карлссон не знал, что сказать. Он неожиданно понял, что думает, зачем вообще пришел сюда, зачем вытаскивает на поверхность трагедию, почти наверняка не имеющую ничего общего с Мэтью Фарадеем. Он смотрел на женщину напротив, на ее худое лицо и хрупкие плечи. Он проверил ее данные, прежде чем нанести визит. Ей теперь пятьдесят три года. Некоторые люди – например, новый друг его прежней жены – с возрастом крупнели, превращаясь в удобную версию самих себя, но Дебора Тил выглядела так, словно минувшие годы прошлись по ней катком, стерли с ее черт юность и мягкость.
– Я сейчас пересматриваю это дело.
– Зачем?
– Мы ведь так и не распутали его, – ответил детектив. Он не солгал, но и полной правды не открыл.
– Джоанна умерла, – неожиданно заявила Дебора Тил. – Разумеется, я до сих пор верю, что, возможно, она просто уехала далеко-далеко, но на самом деле понимаю, что она мертва, и я уверена, что и вы это понимаете. Возможно, она умерла в тот самый день, когда пропала. Зачем ворошить прошлое? Если вы обнаружите ее тело, то, пожалуйста, сообщите мне. Но ведь вы все равно уже не сможете найти ее убийцу, правда?
– Я не знаю.
– Наверное, вам приходится время от времени пересматривать нераскрытые преступления, чтобы выполнить то или иное бюрократическое правило. Но я давно сообщила все, что могла. Я повторяла свой рассказ много раз, пока мне не начало казаться, что я схожу с ума. Вы хоть представляете, каково это – потерять ребенка?
– Нет, не представляю.
– Уже кое-что, – заметила она. – По крайней мере, вы не заверяете меня в том, что знаете, что я чувствую.
– Вы назвали Джоанну боязливой девочкой.
– Так и было. – Дебора Тил, нахмурившись, посмотрела на него.
– И она знала, что разговаривать с незнакомцами нельзя?
– Конечно.
– Тем не менее она исчезла средь бела дня, на оживленной улице…
– Да. Словно она приснилась нам.
Или, возможно, она доверяла человеку, который похитил ее, подумал Карлссон.
– Наступает момент, когда приходится сказать себе: все кончено. Понимаете? Приходится. Я заметила, что, войдя сюда, вы сразу же посмотрели на фотографии. Я знаю, что вы подумали: здесь нет ни одной фотографии Джоанны. Наверное, вы решили, что это не совсем нормально.
– Вовсе нет, – возразил Карлссон, и на сей раз он не кривил душой. Он искренне верил в пользу избегания болезненных воспоминаний. Его опыт подсказывал, что именно это позволяет человеку оставаться нормальным.
– Это Рози, а это мой муж, Джордж. И двое моих младших детей, Эбби и Лорен. Я плакала, и молилась, и носила траур, пока наконец не простилась с ней и не пошла дальше, и я больше не хочу возвращаться. Это мой долг перед новой семьей. Вы считаете меня черствой?
– Нет.
– А кое-кто считает. – Она горько усмехнулась.
– Вы имеете в виду своего бывшего мужа?
– Ричард считает меня чудовищем.
– Вы с ним по-прежнему видитесь?
– Так вот из-за чего вы на самом деле приехали! Вы все еще думаете, что это сделал он?
Карлссон смотрел на женщину напротив, на ее изможденное лицо и яркие глаза. Она ему нравилась.
– По правде сказать, я вообще ничего не думаю. Кроме того, что дело так и не раскрыли.
– Подозреваю, что он превратил свою квартиру в настоящее святилище. Святая Джоанна среди бутылок виски. Но я не думаю, что это что-нибудь значит.
Это действительно совершенно ни о чем не говорило. Карлссон по опыту знал, что убийцы часто бывают людьми сентиментальными или самовлюбленными. Он с легкостью мог представить себе отца, убившего собственную дочь, а затем проливающего по ней пьяные, вызванные жалостью к самому себе слезы.
– Вы с ним в последнее время видитесь?
– Я не видела его уже много лет. В отличие от бедной Рози. Я пытаюсь убедить ее держаться от отца подальше, но она почему-то чувствует себя ответственной за него. Добросердечность ее до добра не доведет. Мне бы хотелось… – Она замолчала.
– Я вас слушаю.
Но она яростно замотала головой.
– Я не знаю, что хотела сказать. Мне просто хотелось бы… Вы же понимаете?
Ричард Вайн настоял на том, чтобы приехать в отделение полиции, вместо того чтобы принимать Карлссона у себя дома. Он надел костюм, лоснящийся от старости и сильно натянувшийся вокруг талии и груди, и белую рубашку, застегнутую так, что воротник сдавливал кадык. Лицо над воротником выглядело одутловатым, а глаза чуть налились кровью. Когда он взял чашку с кофе, стало заметно, что у него дрожат руки.
– Если никаких новых улик нет, зачем вам я?
– Я пересматриваю это дело, – осторожно ответил Карлссон.
Он сожалел, что опрашивает Ричарда Вайна в участке, а не в его квартире: о человеке очень многое можно сказать, если внимательно рассмотреть окружающую его обстановку, даже если в ожидании гостей в доме тщательно убрали. Наверное, ему стыдно за свой дом, и он не хочет, чтобы чужие видели, как он живет.
– Вы, парни, все время расследования потратили на то, чтобы заставить меня сознаться. А настоящий ублюдок воспользовался этим и скрылся. – Он замолчал и провел по губам ладонью. – Вы и с ней тоже встречались или только мне так повезло?
Карлссон не отвечал. Его угнетало горе, оставившее отпечаток на жизнях всех, с кем ему приходилось разговаривать. Зачем он вызвал этого человека? Из пустой прихоти, опираясь лишь на интуицию, от безысходности, а еще потому, что у него не было никаких настоящих улик. Мэтью Фарадей и Джоанна Вайн – два случая, разделенные двадцатью двумя годами, не имеющие ничего общего, кроме одинакового возраста и того факта, что они бесследно исчезли средь бела дня, недалеко от кондитерской.
– Это она ее потеряла! Она должна была заботиться о ней, но она переложила свои обязанности на девятилетнего ребенка. А затем бросила ее на произвол судьбы. Собрала ее фотографии и сложила в коробку, поменяла адрес, вышла замуж за мистера Респектабельность, забыла обо мне и Джоанне. Жизнь должна продолжаться. Вот что она заявила мне, когда однажды приехала в гости. Жизнь должна продолжаться. Но я-то уж точно не намерен махнуть рукой на нашу дочь.
Карлссон слушал его, подперев голову рукой и рисуя бессмысленные закорючки в открытом блокноте. Последняя фраза звучала так, словно безутешный отец постоянно повторял ее, делился ею за рюмкой с любым, кто готов был слушать.
– Вы бы назвали Джоанну доверчивой? – спросил он, как немногим ранее спросил Дебору Тил.
– Она была маленькой принцессой.
– Но она доверяла людям?
– В этом мире никому нельзя доверять. Надо было мне ей это объяснить.
– Она доверилась бы незнакомому человеку?
На лице Ричарда Вайна появилось новое, странное выражение – смесь подозрительности и задумчивости.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Возможно. А возможно, и нет. Господи, ей и было-то всего лишь пять лет. Знаете, после этого моя жизнь рухнула. Еще вчера все было хорошо, и вдруг… Ну, я словно потянул за такую штуку, которую Рози вяжет каждый раз, как приходит меня навестить. Все мгновенно распускается, и уже через минуту не остается ничего, что напоминало бы о том, что было раньше. – Он посмотрел на Карлссона, и на мгновение детектив увидел человека, которым он был раньше. – Именно поэтому я не могу простить ее. У нее ничего не распустилось так, как это произошло у меня. Она ведь практически не страдала! Она не заплатила справедливую цену.
В конце допроса, уже собираясь уходить, он попросил:
– Если увидите Рози, скажите ей, пусть приедет навестить меня. По крайней мере, она не бросила своего старого отца.
Первый удар не попал ему в челюсть, а пришелся на шею. Второй угодил в живот. Сделав неуверенный шаг назад и закрыв руками лицо, Алек Фарадей удивился тому, насколько тихо все происходило. Он слышал, как над головой, далеко в небе, летит самолет, как где-то справа шумят автомобили, проезжая по шоссе, – казалось, что он даже слышит, как где-то вдалеке играет радио, – но нападавшие не издавали ни звука, не считая тяжелых, похожих на хрюканье выдохов, звучавших каждый раз, когда они наносили удар.
Их было пятеро. Лица скрывали капюшоны; один натянул на лицо вязаную шапочку. Он упал на колени, а потом растянулся на земле, пытаясь свернуться в клубок, чтобы ослабить силу ударов, защитить лицо. Он почувствовал, как кто-то с силой ударил его ботинком по ребрам, еще кто-то пнул в бедро. Затем последовал злобный удар в пах. Он услышал, как что-то треснуло. Его рот наполнился жидкостью, и он попытался выплюнуть ее. Боль ревущим потоком мчалась по телу. Он увидел, как блеснула прорезиненная поверхность дороги, и закрыл глаза. Сопротивляться бессмысленно. Неужели они не понимают, что смерть принесет ему облегчение?
Наконец один из них заговорил:
– Гребаный извращенец!
– Педофил чертов!
Кто-то закашлялся, и на шею ему упало что-то мокрое. Последовал очередной удар, но теперь все происходило словно не с ним. Он услышал удаляющиеся шаги.
Он все же проглотил немного картофельного пюре с соусом, просто потому, что больше не мог держать его во рту, хотя ему удалось выплюнуть почти всю еду, и она испачкала пол, словно рвота. Еще там валялась куриная ножка, уже начавшая плохо пахнуть. Он проглотил несколько штук спагетти, потому что плакал и они проскочили в горло прежде, чем он смог их выплюнуть. Комнату наполняли запахи гниющей пищи и его собственного тела. Он опустил голову и понюхал кожу – запах был кислым. Он лизнул кожу, и собственный вкус ему не понравился.
Но он кое-что выяснил: если, стоя на матраце, подняться на цыпочки и, крутя головой, просунуть ее под жалюзи, то можно посмотреть в окно. Ну, не совсем – в левый нижний угол окна, если быть точным. Угол этот был грязным и к тому же мутным от его дыхания. Если прижаться лбом к стеклу, то от холода начинала болеть голова. Но так можно было увидеть небо. Сегодня оно было синее, кое-где затянутое облаками и такое яркое, что у него глаза на лоб полезли от боли. Напротив окна виднелась крыша, белая и сверкающая, там сидел голубь и смотрел на него. Если поднапрячься, то можно даже увидеть дорогу. Она совсем не походила на дорогу там, где он жил, когда был Мэтью. Все поломалось. Везде царила пустота. Все убежали, потому что знали, что беда уже на пороге.
– Я не помню. Я правда не могу вспомнить. Неужели вы не понимаете? Я не знаю, что видела сама, а что мне рассказали за прошедшее время; что я придумала, чтобы успокоиться, а что увидела во сне. Все путается. Меня совершенно бесполезно расспрашивать. Я не в состоянии помочь вам. Мне очень жаль.
Женщина напротив него все время оправдывалась. Карлссон видел фотографии Рози Тил, когда она была ребенком, а сейчас ей уже перевалило за тридцать. Темные волосы, стянутые сзади, открывают треугольное лицо с тонкими чертами, полностью лишенное косметики; темные глаза кажутся слишком большими для такого лица; губы бледные, немного потрескавшиеся; пальцы костлявые, без украшений, сцеплены и лежат на коленях. Она выглядела одновременно и моложе, и старше своих лет и производила впечатление плохо питающегося человека – по крайней мере, на Карлссона.
– Я понимаю. Вам было девять лет. Но я просто хотел узнать, возможно, вы что-то вспомнили, что угодно, после того, как в последний раз разговаривали с полицейскими. Любую мелочь. Может, вы что-то видели, или слышали, или – ну, не знаю – уловили запах, что-то почувствовали. Что угодно. Она была рядом, а потом исчезла, и за те несколько секунд что-то обязательно должно было проявиться!
– Я знаю. И иногда я думаю… – Она замолчала.
– О чем?
– Я думаю, что на самом деле что-то знаю, но не знаю, что именно… Наверное, это звучит ужасно глупо.
– Нет, что вы!
– Но все бесполезно. Я не знаю, что это, и чем больше пытаюсь уловить это, тем быстрее оно исчезает. В любом случае, скорее всего, это просто иллюзия. Я пытаюсь найти что-то, чего на самом деле никогда не было, – просто потому, что я отчаянно хочу найти это. Даже если оно и существовало когда-то на самом деле, то давно исчезло. Моя память немного напоминает место преступления: сначала я категорически отказывалась заглядывать туда, я просто не могла этого вынести; но потом я столько раз топталась там в грязной обуви, что ничего не осталось.
– Вы скажете мне, если что-нибудь все-таки всплывет у вас в памяти?
– Разумеется. – Неожиданно она спросила: – Это имеет какое-то отношение к тому пропавшему мальчику, Мэтью Фарадею?
– А почему вы спрашиваете?
– А по какой бы еще причине вы стали снова допрашивать меня, после стольких лет?
Карлссон внезапно почувствовал, что просто обязан что-то сказать.
– Вам было всего лишь девять лет. Ни один человек в здравом уме не стал бы обвинять вас в происшедшем.
Она улыбнулась ему.
– Значит, я не в здравом уме.
Глава 18
Когда Иветта Лонг вошла в кабинет Карлссона и сообщила, что его хочет видеть какая-то женщина, то сразу поняла, что он пребывает в дурном расположении духа. Она испуганно покосилась на своего начальника, пытаясь прочесть выражение его лица.
– Как там Фарадей?
– Плохо. Ему раздробили челюсть и переломали ребра. Примерно через полчаса вы должны сделать заявление. Журналисты уже здесь.
– Они сами во всем виноваты, – заявил Карлссон. – Они сами заварили всю кашу. А на что они рассчитывали? Я уверен, что они потрясены. Есть догадки, от кого утечка?
– Никаких.
– Как жена?
– Примерно так, как и можно было ожидать.
– Кто с ней сейчас?
– Несколько человек из «Помощи жертвам преступлений». Я чуть позже вернусь туда.
– Хорошо.
– И еще одно: вас хочет видеть комиссар, как только вы сделаете заявление.
– Плохо.
– Сочувствую.
У Карлссона был такой усталый вид, что на мгновение ей захотелось положить руку ему на плечо.
– Знаете, с кем я только что разговаривал?
– Нет.
– С Брайеном Манро. – Лицо Иветты Лонг удивленно вытянулось. – Он отвечает за пленки с камер видеонаблюдения.
– Он что-нибудь нашел?
– Он нашел машины. Много-много машин. Машины с одним только водителем, машины с водителем и пассажиром. Машины, точное количество человек в которых определить не удалось. Но, как он говорит, поскольку ему совершенно не с чем сравнивать и непонятно, на что обращать внимание, это даже сложнее, чем искать иголку в стоге сена. Это все равно, что искать в стоге сена соломинку.
– Вы могли бы провести проверку по уже известным преступникам. Или по тем, кто проходил по подозрению в совершении преступления на сексуальной почве.
– Да, нам эта мысль тоже пришла в голову, и Брайен только что три часа мне рассказывал, какой это долгий и сложный процесс. И я мог бы его немного ускорить, если бы подключил к нему людей – тех, кто будет обходить район и опрашивать жителей.
– Я насчет этой женщины, – напомнила Иветта Лонг.
– Кто она?
– Она утверждает, что обязательно должна поговорить с вами о расследовании.
– Позовите кого-нибудь из участка, пусть возьмет ее на себя.
– Она заявила, что будет разговаривать только с начальством.
Карлссон нахмурился.
– Почему вы так хотите, чтобы я впустую тратил время?
– Она назвала вас по имени. Похоже, она кое с кем знакома.
– Мне все равно, если она… – Карлссон застонал. – Думаю, если я приму ее, то быстрее от нее избавлюсь. Но она неправильно выбрала день, чтобы впустую тратить мое время. Кто она?
– Я не знаю. Доктор каких-то там наук.
– Доктор наук? Ради бога, просто пригласите ее.
На столе Карлссон держал большой блокнот, где делал заметки, составлял списки, рисовал чертиков. Он раскрыл его на чистой странице, взял ручку и несколько раз щелкнул ею. Дверь открылась, и Иветта Лонг заглянула в кабинет.
– Доктор Фрида Кляйн, – объявила она. – Она… э-э… она не сказала, по какому вопросу.
Гостья прошла мимо нее, и детектив Лонг удалилась, закрыв за собой дверь. Карлссон немного растерялся. Как правило, в полиции люди вели себя достаточно странно. Они нервничали или слишком старались понравиться. Они словно подозревали, что нарушили какой-то закон. Эта женщина вела себя совершенно нетипично. Она с нескрываемым любопытством осмотрела кабинет, а затем повернулась к нему, и он почувствовал, что она его оценивает. Сняла длинное пальто и небрежно бросила его на кресло у стены. Потом подтащила другое кресло и поставила его перед столом Карлссона. Села. У инспектора возникло неожиданное и очень неприятное чувство, что это он приехал поговорить с ней.
– Я главный инспектор Малком Карлссон, – представился он.
– Да, я знаю.
– Я понял, что у вас есть какая-то информация, которую вы желаете сообщить мне лично.
– Правильно.
Карлссон написал в блокноте «Фрида Кляйн» и подчеркнул имя жирной линией.
– И это имеет отношение к исчезновению Мэтью Фарадея?
– Возможно.
– Тогда давайте перейдем к делу, потому что времени у нас немного.
На мгновение ему показалось, что она смутилась.
– Я не знаю, как начать и стоит ли вообще начинать, – сказала она. – Поскольку я почти уверена: вы решите, что я впустую трачу ваше время.
– Если вы в этом уверены, то вам стоит уйти прямо сейчас и не тратить мое время дальше.
В первый раз после прихода Фрида Кляйн подняла свои большие темные глаза и посмотрела Карлссону в лицо.
– Я должна, – просто сказала она. – Я думала об этом целую неделю. Я скажу и немедленно уйду.
– Так говорите же.
– Хорошо.
Она глубоко вздохнула. Карлссону она напомнила маленькую девочку на сцене, которая собирается прочитать на память стишок. Глубокий вдох перед затяжным прыжком.
– Я психоаналитик-консультант, – начала она. – Вы знаете, что это такое?
Карлссон улыбнулся.
– Я получил кое-какое образование, – ответил он. – Хотя я всего лишь коп.
– Я знаю, – сказала она. – Вы изучали право в Оксфорде. Я узнавала.
– Я надеюсь, это даст вам повод уважать меня.
– У меня появился новый пациент. Его зовут Алан Деккер. Ему сорок два года. Он записался ко мне на прием, потому что в последнее время страдает от сильных и повторяющихся приступов паники. – Она сделала паузу. – Думаю, вы должны поговорить с ним.
Карлссон записал имя пациента: Алан Деккер.
– Это имеет отношение к похищению? – уточнил он.
– Имеет.
– Он признался?
– Если бы он признался, я бы просто позвонила в полицию.
– Так в чем же дело?
– Причина панических состояний Алана Деккера состоит в том, что он постоянно представляет себе, что у него есть сын, – или страдает из-за того, что сына у него нет. Его желание проявляется в одном сне, где, насколько я поняла, мой пациент похищает ребенка примерно так, как был похищен Мэтью Фарадей. И, упреждая ваш вопрос, не стал ли этот сон сниться ему уже после того, как он услышал о похищении, хочу заявить: сон снился ему еще до того, как мальчик на самом деле пропал.
– Что-нибудь еще? – спросил Карлссон.
– Мне показалось, что желание Деккера получить сына является нарциссистической фантазией. То есть на самом деле его волнует он сам.
– Я знаю, что такое «нарциссистический».
– Но потом я случайно увидела детскую фотографию своего пациента, и на ней он в определенном смысле – в определенно поразительном смысле! – очень похож на Мэтью Фарадея.
Карлссон уже перестал делать заметки и только крутил ручку, зажав ее между пальцами. Теперь же он отодвинул кресло от стола.
– Проблема состоит в том, что, с одной стороны, у нас нет улик, которые бы нас устроили. Никто не видел, как похитили Мэтью. Возможно, его никто не похищал. Возможно, он убежал и поступил в бродячий цирк. Возможно, он провалился в люк. С другой стороны, нам оказывают столько помощи, что мы не знаем, что с ней делать. Только за сегодняшнее утро пять человек признались в похищении, но ни один из них этого сделать не мог. С тех пор как на прошлой неделе сюжет о похищении показали по телевидению, к нам поступило тридцать с лишним тысяч звонков. Его видели в разных частях Великобритании, а также в Испании и Греции. Звонившие подозревали в совершении преступления своих мужей, друзей, соседей. Его чертов несчастный отец вчера вечером был избит – просто потому, что таблоидам не нравится его внешность. Со мной связались несколько судебных психологов, они сообщили, что преступник – одиночка, которому тяжело выстраивать взаимоотношения с людьми; или что преступников было двое; или что тут орудует целая банда, которая торгует детьми через Интернет. Со мной связался медиум и сообщил, что Мэтью находится в замкнутом пространстве где-то под землей, и это чрезвычайно ценная информация, поскольку избавляет нас от необходимости ведения поиска на Пиккадилли-Серкус. А ведь есть еще и журналисты, пишущие, что все это случилось потому, что у нас слишком мало патрульных полицейских на улицах, или автомобилей на дорогах, или работающих камер видеонаблюдения. Или что во всем виноваты шестидесятые годы двадцатого века.
– Шестидесятые годы? – удивилась Фрида.
– Это объяснение мне больше всего нравится, потому что, похоже, оно практически единственное, в котором меня даже при всем желании обвинить нельзя. Так что, простите, если я не рассыплюсь в благодарностях, узнав, что кто-то, по вашему мнению, неким неизвестным способом может быть связан с преступлением. Я чрезвычайно сожалею, доктор Кляйн, но то, что вы сообщили, похоже, не очень-то отличается от заявления сознательного гражданина, что его сосед в последнее время проводит подозрительно много времени в гараже.
– Вы правы, – согласилась Фрида. – Я бы и сама пришла к такому же выводу.
– Но тогда зачем вы явились ко мне, зачем сообщаете об этом?
– Просто, как только у меня появилась эта мысль, мне не давало покоя желание поделиться ею.
Лицо Карлссона окаменело.
– Вы хотите сказать, запротоколировать? – уточнил он. – Тогда, если что-то пойдет не так, как надо, виноват буду я?
– Просто поступить так было правильно. – Фрида встала и взяла пальто. – Я так и знала, что это ничего не значит. Я просто хотела убедиться.
Карлссон встал и вышел из-за стола, чтобы проводить ее. Он чувствовал, что перегнул палку. Он сорвал злость, накопившуюся за утро, на женщине, которая просто хотела помочь, – пусть ей это и не удалось.
– Посмотрите на ситуацию с моей точки зрения, – предложил он. – Я не могу ходить по району и опрашивать людей, основываясь на чьих-то снах. Я понимаю, что вы психоаналитик, в отличие от меня, но такие сны снятся очень многим, однако преступлений не провоцируют.
Настала ее очередь говорить резко.
– Не детективу учить меня интерпретировать сны. Уж не обессудьте.
– Я просто хотел сказать…
– Не переживайте, – перебила его Фрида. – Я больше не стану отнимать у вас время. – Она надела пальто. – Но это был не просто какой-то незначительный сон, который снится ему время от времени, как у большинства пациентов с приступами паники. Этот сон снился ему много лет назад, когда он был еще молод, и вот теперь неожиданно вернулся.
Карлссон уже собирался попрощаться и проводить ее до выхода, но внезапно передумал.
– Что значит «вернулся»? – удивился он.
– Детали вам ни к чему, – заметила Фрида. – Но дело в том, что раньше у него было ярко выраженное желание иметь дочь, а теперь ему хочется сына. И его беспокоит, что в такой смене желаний кроется сексуальный подтекст.
– Смена желаний? – Выражение лица Карлссона, похоже, озадачило Фриду. – Вы говорите, что ему и раньше снились такие сны? Давным-давно?
– Это имеет значение?
Какое-то время он не знал, что ответить.
– Мне просто любопытно, – наконец произнес Карлссон. – По личным причинам. Сколько ему тогда было лет?
– Он говорил, что еще не достиг совершеннолетия. Значит, ему было двадцать, может, двадцать один год. Задолго до того, как он познакомился со своей женой. Потом этот сон просто перестал ему сниться.
– Снимайте пальто, – распорядился Карлссон. – Садитесь. То есть, пожалуйста. Пожалуйста, присаживайтесь.
Глядя на него несколько настороженно, Фрида снова положила пальто в кресло и села.
– По правде сказать, я не понимаю… – начала она.
– Сколько лет вашему пациенту? Сорок три?
– По-моему, сорок два.
– Значит, тот, прежний сон снился ему двадцать два года назад?
– Вроде того.
Карлссон присел на край стола.
– Давайте уточним. Двадцать два года назад ему снится маленькая девочка. Как он похищает маленькую девочку. Потом – ничего. А теперь ему снится, как он похищает маленького мальчика.
– Правильно.
Внезапно Карлссон подозрительно прищурился.
– Вы ведь со мной откровенны? И ни с кем еще не разговаривали об этом деле? Не проводили собственное расследование?
– На что вы намекаете?
– Никто вам эту мысль не подкинул?
– О чем вы?
– Ко мне уже приходили журналисты, прикидываясь свидетелями, просто чтобы узнать, что у нас есть по делу. Если это шутка, то знайте: вы пойдете под суд.
– Не успела я надеть пальто, как меня уже отдают под суд?
– Вам известно лишь то, что Мэтью Фарадея похитили, и ничего больше?
– Я не настолько часто читаю газеты. О деле Фарадея мне практически ничего не известно. Что-то не так?
Карлссон энергично потер лицо, словно пытаясь проснуться.
– Да, кое-что не так, – признался он. – Дело в том, что я не знаю, что и думать.
Он что-то пробормотал, но что именно – Фрида не разобрала. Создавалось впечатление, что он спорит с самим собой, и впечатление это соответствовало действительности.
– Думаю, мне стоит побеседовать с этим вашим пациентом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?