Текст книги "Ardis: Американская мечта о русской литературе"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ardis-amerikanskaya-mechta-o-russkoy-literature-214164.jpg)
Автор книги: Николай Усков
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Несколькими страницами позже Карл вновь возвращается к этой теме: «Идея cопротивления была важна для него (то есть Бродского. – Н. У.) и его сверстников – в Советском Союзе так редко поднималась тема сопротивления злу, что русские очень ценили ее в иностранных фильмах. По той же причине он и многие другие обожали вестерны: ведь в них торжествовала так называемая мгновенная справедливость»1818
Там же. С. 246.
[Закрыть].
Карл никак не обнаруживает своего отношения к этим словам Бродского. И всe же, вероятно, было в нем нечто от переселенца на Средний Запад или ковбоя, который по рождению и воспитанию своему, конечно, никак не мог стремиться к покою, но хотел действовать и добиваться «мгновенной справедливости». Эта почтенная культура кольта 36-го калибра – краеугольный камень американской цивилизации; надо полагать, она была в крови даже у некоторых профессоров.
Профферы застали русскую литературу после побоища, тянувшегося уже не одно десятилетие. Вакханалия официальных посредственностей и настоящие писатели, лишенные возможности печататься, неизданные, забытые, запрещенные тексты, разорванная ткань времен, утрата знаний и памяти. В конце концов, «быть – значит знать, что ты был», как говорил набоковский Ван. «Что делать?» – этот очень русский вопрос в России часто остается без ответа. В тот свой приезд в 1969 году ни Карл, ни Эллендея тоже еще не нашли ответа на него. «Ардису» только предстояло стать «вершиной Прошлого, на которой задувал вихрь Настоящего» – и в смысле времени, и в смысле качества текстов.
А пока двое американцев, оглушенные своей необыкновенной поездкой в Россию – на обратном пути они впервые встретились с Набоковыми в Лугано, – вернулись в Америку. Карл тогда еще был ассистент-профессором славянских языков и литературы в Индианском университете.
«Осенью 1969 года он собрал маленькую компанию наших друзей в Индианском университете… и показал им примерное содержание первого выпуска журнала, посвященного русской литературе. Всех наc увлекала эта идея, но никто не верил в ее осуществление – кто будет журнал финансировать? Кто будет покупать? Ни один из нас не занимался издательской деятельностью, мы ничего в этом не смыслили». Большинство участников этой встречи станут в 1971 году сотрудниками журнала Профферов – Russian Literature Triquarterly (RLT), который попытается воссоздать почти скрывшийся под ложью ландшафт русской литературы, совсем неизвестный западной науке1919
Эллендея Проффер Тисли. Бродский среди нас. С. 18–19.
[Закрыть].
«Набоков, Цветаева, Ходасевич, Бунин и многие другие, – вспоминает Карл, – больше не считались частью русской литературы. Они не только были вычеркнуты из советских учебников – их почти также игнорировали западные литературоведы и историки литературы. Например, до 80-х в англоязычных историях русской литературы не находилось места ни Набокову, ни Цветаевой, ни Ходасевичу»2020
Карл Проффер. Без купюр. С. 60.
[Закрыть].
Академик Вячеслав Иванов, один из крупнейших ученых XX века, близкий знакомый Профферов с их первых визитов в СССР, говорил в интервью для этой книги: «В американской славистике просто пусто было к тому времени. Она следовала задам советских издержанных мыслей. Он открыл подлинную русскую литературу для Америки, но одновременно и для России»2121
Вячеслав Всеволодович Иванов дал мне интервью 7 ноября 2013 года. Все его цитаты в книге приводятся по тексту нашей беседы.
[Закрыть].
Пока что, однако, до осуществления замысла Карла было далеко. «Всe складывалось очень непросто, – вспоминает Эллендея. – Мы сразу получили троих детей, потому что первая жена Карла пыталась покончить с собой. Об этом я не хочу говорить. Но факт есть факт. Карл преподавал, я преподавала, писала диссертацию, и было трое детей, которые пережили тяжелую психологическую травму. У нас ничего не было – ни дома, ни машины. И ничего не случилось в том году».
В следующем году Профферы снова съездили в Москву, вскоре Карл получил кафедру в Мичиганском университете. Он стал самым молодым профессором в истории университета. И в сентябре 1970 года Профферы переехали в небольшой университетский город Энн-Арбор, которому суждено было стать cтолицей Антитерры – Америкороссии, набоковско-профферовской вселенной, между провинциями которой курсировало «предоставленное им случайной складкой в ткани времени транспортное средство» – дилижанс работы лучшего русского графика В. А. Фаворского.
«В поисках подходящей эмблемы издательства я просмотрела все свои книги по русскому искусству и остановилась на гравюре Фаворского с каретой. Пушкин сказал, что переводчики – почтовые лошади просвещения, – вот и дилижанс», – пишет Эллендея, которая c первых дней взяла на себя заботу о визуальном стиле «Ардиса»2222
Эллендея Проффер Тисли. Бродский среди нас. С. 22.
[Закрыть]. Это была заставка-ксилография к роману П. П. Муратова «Эгерия» 1921 года издания. На оригинале дилижанс запряжен четверкой лошадей, но первая пара, заворачивающая куда-то вбок, была Эллендеей отрублена. Профферам, как американцам вообще, были чужды окольные пути, по крайней мере, если речь не шла о вывозе рукописей из Советского Союза.
Было бы соблазнительно думать, что стихи Осипа Мандельштама 1911 года, опубликованные в «Камне» и воспроизведенные в первом репринте «Ардиса», стали провидческим обращениям к лошадям Фаворского:
Как кони медленно ступают,
Как мало в фонарях огня!
Чужие люди, верно, знают,
Куда везут они меня.
А я вверяюсь их заботе,
Мне холодно, я спать хочу;
Подбросило на повороте,
Навстречу звездному лучу.
Горячей головы качанье,
И нежный лед руки чужой,
И темных елей очертанья,
Еще невиданные мной.
Но, увы, «провидческие» кони Мандельштама – всего лишь красивая натяжка, потому что дилижанс на титуле появился не сразу. Хотя образ «почтовых лошадей просвещения» фигурирует уже в предисловии к первому тому Russian Literature Triquarterly, изданному Ардисом в 1971 году2323
RLT. 1971. Vol. 1. P. 3.
[Закрыть], саму эмблему Эллендея нашла в 1972-м. И первое место, в которое дилижанс Фаворского доставил самих Профферов в 1973 году, был их новый дом в Энн-Арборе, по адресу, известному теперь любому специалисту по русской литературе 70–80-х годов (он стоит на сотнях писем писателей, поэтов, их родственников, переводчиков, литературоведов, графоманов и сумасшедших): 2901 Heather Way, Ann Arbor, Michigan, 48104.
Это был их второй дом в Энн-Арборе. Поначалу они поселились в скромном таунхауcе, да и само появление издательства весной 1971 года едва ли представлялось им чем-то судьбоносным. Потом, годы спустя, это событие обрело масштаб и пафос – как в их собственных, так и в чужих глазах. А пока всe выглядело буднично: «Карл заскучал и решил, что ему нужно хобби, – может быть, печатать поэзию на ручном прессе», – вспоминает Эллендея2424
Эллендея Проффер Тисли. Бродский среди нас. С. 19.
[Закрыть].
Это случилось по адресу 615 Watersedge, Ann Arbor, Michigan, 48105 . Именно туда из типографии доставили экземпляры первой книги «Ардиса»; и какое-то время «Камень» Осипа Мандельштама лежал в профферовском гараже, в ожидании своих «лошадей» (притянутых мною за уши). «Издательство было создано „почти случайно“ молодым профессором и его женой… которые решили опубликовать книжку стихов, сброшюрованную на столе с подсветкой, над кухонной раковиной», – писал журнал Toledo в 1983 году со слов Профферов2525
Jack Lessenberry. Getting the world out // Toledo Magazine. April, 1983. P. 6.
[Закрыть].
Обретение нового дома на Heather Way cловно отмечало изменение, произошедшие с семьей за последние годы, уже вполне очевидный к тому моменту, и масштаб, и пафос их дела, которое из hobby стало практически full time job. Путь на Heather Way неизбежно должен напоминать дорогу Вана в Ардис, мимо изб Торфянки и наполовину русского сельца Гамлета, хотя я, преодолевая его в первый раз за рулем арендованного «Крайслера», в компании бывшего редактора «Ардиса» Рона Майера, подумал о Переделкине или Кратове. Неширокая, побитая жизнью, ухабистая дорога петляла между соснами, кленами, елями, тополями, кустами орешника и, может быть, даже березами. Нередкие выбоины облюбованы черными лужами. Поворот, лужайка и – как кстати! – «на отлогом пригорке старинных романов» (я нисколько не преувеличиваю) «открылась романтическая усадьба», обрамленная вековыми елями и еще какими-то кустами. Всe было именно так.
Разумеется, сам по себе этот дом едва ли мог привлечь особое внимание Владимира Набокова, знавшего толк в домах, но для Профферов он был что надо: «Единственный разумный финансовый шаг, который мы когда-либо сделали», – признавались они позднее2626
Jack Lessenberry. Getting the world out // Toledo Magazine. April, 1983. P. 7.
[Закрыть]. Эллендея вспоминает: «Нам нужны были деньги, чтобы купить наш дом, потому что „Ардис“ не мог существовать без большого дома, где можно хранить книги, нам нужно было переехать. Бродский уже перебрался к нам из России и жил у нас в маленькой комнате, весь наш таунхаус был размером с эту комнату (мы сидим в относительно небольшой гостиной нынешней калифорнийской виллы Эллендеи. – Н. У.), и мы делили его с детьми, Иосифом. Потом приехала сестра – ну кошмар, – вспоминает Эллендея их первый дом в Энн-Арборе по Watersedge . – Выручил брат Карла, он был инженером в Детройте: „Я знаю, как вам помочь с первоначальным взносом для покупки большого дома. У нас есть чертежи“. Мы говорим: „Чертежи для чего?“ Он говорит: „Для КАМАЗов“».
Да, мы переводили „чертежи прошивочных машин для завода речных грузовиков КАМАЗа“. Фирма Detroit Broaching Company выпускала штуки, которые режут металл, они продали громадное количество этих машин КАМАЗу. КАМАЗ потребовал от них, чтобы чертежи были с русским переводом. Сами мы в этом, конечно, ничего не понимали, но Карл купил технологический словарь. В результате нам заплатили шесть тысяч за эту работу, и мы купили наш дом».
Это был обширный «элегантно-потрепанный и хаотичный» особняк с просторным полуподвалом, который занимала редакция, семья же разместилась в двух этажах наверху2727
Toledo Magazine. April 24, 1983.
[Закрыть]. «Теперь у нас было место и для кабинетов, и для хранения книг, и для многих русских гостей, иногда живших у нас месяцами», – пишет Эллендея2828
Эллендея Проффер Тисли. Бродский среди нас. С. 27.
[Закрыть].
Проффер с гордостью сообщает Владимиру Набокову: «„Ардис“ – предприятие, всe еще во многом семейное, но теперь издательство занимает большую часть нижнего этажа довольно живописного здания, которое мы недавно приобрели на четырех акрах холма над Энн-Арбором и рекой. Дом этот первоначально (в 1928 году) строился как загородный клуб, потом был превращен неким эксцентричным миллионером в курятник, а затем вновь стал жилым домом сотрудника автомобильной компании „Форд“, чей счастливый перевод в западное захолустье обеспечил нам место для размещения наборного автомата фирмы „IBM“»2929
Переписка Карла Проффера с Владимиром Набоковым. № 53.
[Закрыть].
***
Cудьба дома на Heather Way оказалась зарифмована с судьбами мира, страны и ее литературы. Вскоре после смерти Карла на вечере его памяти в Нью-Йоркской публичной библиотеке Иосиф Бродский, друг и поэт, который многим обязан Профферам (а они, надо полагать, ему), скажет: «Если бы не слепящая боль его последних дней, он вполне мог бы заметить, что покидаемый им мир выглядит или, как минимум, мыслит иначе, нежели мир, который он знал всего лишь пятнадцатью годами раньше; эту разницу он мог бы частично зачесть и на свой счет»3030
Значительная часть речи Иосифа Бродского процитирована в предисловии к этой книге.
[Закрыть].
Это был трагический момент, хотя, как мы видим из нашего далёка, одновременно и звездный час издательства. Cлова в память о Карле Бродский произнес 1 апреля 1985 года, всего за 22 дня до апрельского пленума ЦК КПСС. В Советском Союзе начиналась перестройка, которая изменит не только страну, но и «Ардис». Без «золотого занавеса» и он не мог оставаться прежним.
«Понимаешь, после перестройки вообще было наше лучшее время в финансовом смысле, – призналась мне Эллендея. – Американцы наконец стали покупать наши книги». Да, этот успех был результатом многих лет кропотливой работы, малозаметной для широкой американской публики, но никто кроме «Ардиса» оказался не готов удовлетворить внезапно возникший голод на всe русское. «Со мной было собрание сочинений Набокова, потом собрание сочинений Булгакова, что заставило Советский Союз издать Булгакова, между прочим, – продолжает Эллендея. – И главное – мы подготовили антологию „Гласность“, которая имела очень широкий резонанс. А потом самая-самая наша успешная книга, это было в 1995 году – перевод „Мастера и Маргариты“».
Недавно, выпивая в одном каннском баре, я разговорился с барменшей, которая почему-то оказалась американкой. Она прочла «Мастера и Маргариту» в переводе «Ардиса», и мы с ней об этом говорили. Это была ее любимая книга.
Хуже было с Россией: «Россия стала пиратствовать сразу, никаких договоров с нами не было, хотя они знали, где мы находимся. Я не подавала в суд. Я считала, что, может быть, это только краткий шанс, может быть, недолгий, а потому надо издать всех и как можно скорее. Конечно, для „Ардиса“ это было очень плохо. Впрочем, русская часть никогда ничего особенного не приносила в материальном смысле. Она была важна для нас эмоционально».
Чудесное пространство Америкороссии, средоточием которого был дом на Heather Way, стало рассыпаться. Несвобода, породившая гнев двух американцев-либералов, скрепляла его, наделяла эмоциями, энергией, азартом, миссией. Конец Советского Союза обозначил закат «Ардиса»: «Без русской части всe было бессмысленно. Это душа „Ардиса“», – говорит Эллендея.
Вроде бы она приняла решение продать дом на Heather Way не поэтому, но, думаю, невидимая сила пыталась вытолкнуть ее в новую жизнь, поскольку старая закончилась. Она говорила мне, что как-то видела сон о теплом море – он окажется провидческим, воспроизводящим пейзаж в окрестностях ее нынешнего дома. Вообще, Эллендея всегда серьезно относилась к своим снам, часто их записывала и пыталась анализировать, могла серьезно расстроится, если сон показался ей дурным предзнаменованием. Моей мачехе она говорила: «В нашем с тобой возрасте, Таня, надо жить у теплого океана». В 1994 году Эллендея продала усадьбу на Heather Way и переехала в Калифорнию. А в следующем году «Ардис» обрел свой последний адрес.
Нынешний дом Эллендеи стоит на высоком берегу Тихого океана в изнеженном пригороде Лос-Анджелеса – Дана-Пойнте. Это вилла в испанском стиле, увитая бугенвиллией и окруженная пальмами. Сочный веселый цвет персиковых стен, черепичная крыша, лазурный бассейн, кованная решетка, горшки с цветами – она ничем не напоминает новоанглийский шарм Heather Way, сдержанный и графичный, как обложки «Ардиса».
«Почему ты решила продать издательство в 2002-м?» – спрашиваю я ее: «Ардис» перешел к компании Overlook Press. – «На самом деле надо было продать гораздо раньше, в 1996-м». – «И что же помешало?» – «Да… я этого не сделала. Не смогла» – «Почему?» – «Было очень трудно уйти. Это была я» . – «А что ты делала в тот день, когда продала?» – «Плакала… Мы сделали свое дело. Потом был просто нормальный конец, я старела. Конец этой дороги…»
Глава II
БАСКЕТБОЛ VS РОССИЯ
Самое загадочное во всей этой истории – как человек, выросший на Среднем Западе, у которого дома даже не было книг, стал одним из самых эрудированных знатоков предмета столь небанального, столь потустороннего, столь вызывающе отвлеченного и непрактичного, каким, без сомнения, была русская литература для США. Да еще сумел покорить им красавицу-аспирантку, ставшую его женой и партнером в изучении, издании и переводе русских писателей.
Сам Карл много лет спустя так изобразил свою генеалогию в одном из писем к Копелевым, близким друзьям и авторам «Ардиса»: «Вас порадует, что я еврей. Будучи в Лондоне, я позвонил единственному Профферу в телефонной книге. И мы встретились… Его семья происходит из Варшавы. Он не очень осведомлен о прошлом, но его отец… оставил свою семью, поскольку его отец – раввин, и он хотел, чтобы тот оставался ортодоксальным евреем; вместо этого отец стал полковником российской императорской армии (примерно около 1890–1900 годов?). Издавна их фамилия была Профферштайн. Я предполагаю, что трое братьев Профферов, которые приехали в Америку из Голландии в 1837 году… больше не хотели оставаться евреями, и они … изменили фамилию… Правда, всe это по мужской линии, поэтому я не могу считаться евреем. Но что мне по-настоящему нравится во всей этой туманной истории – что я связан с Россией. Может быть, всe это было в моих генах?»3131
Umich, Аrdis records, Authors, 5, Lev Kopelev, письмо Карла Проффера Копелевым 30.09.1979.
[Закрыть]
Этот пассаж, конечно, говорит не столько о корнях Проффера, сколько о его качествах – чувстве юмора и некой авантюрной пытливости: ведь встретился же он в Лондоне с человеком из телефонной книги, если, конечно, всe это не придумал. Так или иначе, реальность была прозаичнее.
Карл Рей Проффер появился на свет 3 сентября 1938 года в Буффало, штат Нью-Йорк. «Родня его отца – бедняки из Оклахомы с примесью крови индейцев-ирокезов в жилах – состояла преимущественно из ковбоев и фермеров; столь же скромно выглядят и предки Карла с материнской стороны, происходившие родом из северной части Среднего Запада и из Канады», – вспоминает друг Карла, профессор Бартон Джонсон из Санта-Барбары3232
Дональд Бартон Джонсон. Послесловие к русскому изданию «Ключей к „Лолите“» Карла Проффера // Карл Проффер. Ключи к «Лолите». СПб., 2000. С. 297.
[Закрыть]. Таня Лоскутова рассказывала, что Карл был неприхотлив в еде, но одновременно крайне деликатен. И чтобы смягчить свой отказ, начинал издалека: «У нас на ферме, когда это готовили, я ничего не ел, я могу только…» – и называл два-три ерундовых блюда. Фермерско-ковбойские корни, пусть и в таком ироничном ключе, вероятно, составляли какую-то часть идентичности Карла, и ему нравилось этим бравировать.
В 1938 году в СССР свирепствовали репрессии. В одном из пересыльных лагерей во Владивостоке, всего через пару месяцев после рождения Проффера, умрет Осип Мандельштам (мы помним, что встречу с его вдовой, Надеждой Яковлевной, Карл потом будет считать отправной точкой «Ардиса»). Михаил Булгаков в 1938 году продолжит работать над пьесой «Батум», посвященной юности Иосифа Сталина (пьеса так и не была поставлена). Изможденный изоляцией и нищетой Булгаков умрет, когда Карлу исполнится два года, в 1940 году. В Ленинграде тогда же родится Иосиф Бродский, а в Москве – моя мачеха, Татьяна Лоскутова.
В 1938 году нацисты устроят масштабный еврейский погром – «хрустальную ночь». К счастью, семья Набоковых (Вера Набокова – еврейка) годом ранее покинула Берлин и перебралась в Париж. Там, в год рождения Карла, в эмигрантском журнале «Современные записки» завершится публикация главного русского романа Набокова – «Дар». Мир тем временем идет к войне: Проффер – ровесник аншлюса Австрии и Мюнхенского сговора. Но всe это, конечно, далеко от проблематики Среднего Запада.
По словам Эллендеи, он «рос в семье инженера, который не окончил даже среднюю школу». Ей вторит Бартон Джонсон: его отец «имел за плечами всего восемь классов школы и не питал особого уважения к высшему образованию»3333
Дональд Бартон Джонсон. Послесловие к русскому изданию «Ключей к „Лолите“» Карла Проффера // Карл Проффер. Ключи к «Лолите». СПб., 2000. С. 297.
[Закрыть]. «Он начинал у станка General Motors, когда ему было семнадцать лет, – продолжает Эллендея. – Ради работы отец Карла переехал из Оклахомы в Манси, штат Индиана, начинал простым рабочим, а закончил свою карьеру директором, топ-менеджером громадной производственной системы, у него миллион авторских патентов на автоматизацию этой системы. Хорошие мозги, творческий склад ума, при этом в доме не было ни одной книги. Думаю, ни отец, ни мать Карла их просто не читали».
Тем не менее уже тогда случилось нечто, позволяющее увидеть в высоком спортивном подростке будущего интеллектуала с саркастической улыбкой. 1952 год. Карлу 14 лет. В США бушует маккартизм, президентом избран Дуайт Эйзенхауэр, в СССР – разгар кампании по борьбе с безродными космополитами и врачами-убийцами. Сталин готовит новый большой террор. И в рифму с 1937 годом, когда страна отмечала столетие со дня смерти Пушкина, в 1952 году с помпой празднуют другой сюрреалистичный юбилей – 100 лет со дня смерти Гоголя, писателя, которому Карл вскоре посвятит свою докторскую диссертацию.
В Калифорнии тем временем проходило большое шоу одного знаменитого американского комика, рассказывает Эллендея: «Попасть туда не было никакой возможности». А Карлу, вероятно, этого очень хотелось – парадоксальное устремление для будущего эксперта по Гоголю и Набокову. Но решение он нашел яркое. И в нем уже угадывается та изобретательность, которая позволит Профферу превратить непрактичную страсть к русской литературе в бизнес. Карл пришел в «газету своего маленького города в Индиане и сказал: „Я буду вашим журналистом“. Они дали ему пропуск, и он написал статью, которую затем напечатали. И это при том, что он в тот момент ничего не читал».
Когда Карлу исполнилось пятнадцать, его семья переехала в Бэй-Сити, штат Мичиган. Там он стал звездой школьной команды по баскетболу. Эллендея вспоминает: «Но в Мичиганский университет он пошел только потому, что его друзья туда пошли. Он даже не думал университет заканчивать. Учился очень хорошо, но оказалось, что он был слишком слаб для баскетбольной команды, он был на втором месте, а это для него – не то. Итак, первый год в Мичигане. Карл думает, какой язык выбрать».
Это было в 1956 году. Мир пришел в движение, вектор которого был еще не вполне очевиден. Одиозный сталинский премьер Молотов цинично отправлен послом в Монголию. Маккартизм в США захлебнулся (злополучный сенатор умрет в следующем году от цирроза печени), на XX съезде КПСС Хрущев выступил со своим смелым докладом, разоблачающим культ личности Сталина. Элвис Пресли впервые попал в американские чарты с песней Heartbreak Hotel.
Семья Бродских за год до этого получила полторы комнаты в доме Мурузи, куда еще предстоит приехать Профферам. Тогда же, в 1955 году, Бродский бросит школу. И в том же году в СССР будут изданы «Дни Турбиных» Булгакова, а Пастернак закончит «Доктора Живаго». В 1955 году Набоков опубликует свой главный английский роман – «Лолиту», пока что во Франции, в издательстве Olympia Press. Грэм Грин назовет ее «одной из трех лучших книг года». Его оценка окажется чрезмерно осторожной («Лолиту» теперь считают главным романом XX века). Тем не менее отзыв Грина станет началом триумфа писателя3434
Роберт Роупер. Набоков в Америке. С. 219.
[Закрыть].
В 1956 году, пока скандал только нарастает, Набоков продолжает переводить «Евгения Онегина» в Гарварде. Василий Аксенов заканчивает Ленинградский медицинский институт и начинает работать врачом на Крайнем Севере. Анну Ахматову снова стали печатать в СССР, она уже год как живет в маленьком домике в Комарово, где позднее ее впервые увидит Бродский. В 1956 году был реабилитирован Лев Копелев (освобожденный из лагеря за два года до этого), а в музее Пушкина открылась первая выставка Пикассо.
В 1955 году в Женеве прошла конференция, на которой CCCР и США попытались нащупать пути к «разрядке международной напряженности» (как тогда выражались). Но в 1956 году случится венгерская революция, и советские войска оккупируют страну. Хрущев произнесет свою знаменитую фразу, адресованную Западу: «Мы вас закопаем». Тем временем Фидель Кастро возвращается на Кубу из мексиканской эмиграции, чтобы начать вооруженную борьбу с режимом Батисты.
Политический фон очень важен для понимания выбора, который сделал Карл Проффер в 1956 году, решив в конечном итоге изучать русский язык. Эллендея находит этому шагу скорее эстетическое объяснение: «Он стоял перед доской объявлений с образцами языков и впервые увидел русский алфавит. Его внимание привлекла буква „Ж“, похожая на бабочку, и он сказал себе: „Какой интересный алфавит“»3535
Эллендея Проффер Тисли. Женщины, смерть и русская литература // Карл Проффер. Без купюр. М., 2017. С. 8.
[Закрыть]. Получается, что «Ж» как бабочка – случайная аллюзия на энтомологическую страсть Набокова – неожиданно впорхнула в жизнь баскетболиста со Среднего Запада и увлекла его в новый мир, где ему вскоре доведется свести знакомство с набоковскими голубянками Madeleinea lolita и Nabokovia. Надо признать, этот образ слишком живописен, чтобы что-то объяснить.
Выбор Карла был, вероятно, более осознанным и нонконформистским, если не протестным. Юность его пришлась на начало холодной войны и истерику маккартизма в США. «Россия присутствовала в повседневной жизни молодых американцев, – вспоминает Эллендея, – и присутствие это было окрашено чувством страха. Мы прятались под столами в классе во время учебных тревог и знали, почему наши родители строят бомбоубежища. Нам снились бомбежки, и в нашем сознании Советский Союз был страной, которая подавила народные движения в Венгрии и Чехословакии. Вожди Советского Союза казались непостижимыми, и это рождало страх, что они под влиянием паранойи могут напасть на нас»3636
Эллендея Проффер Тисли. Бродский среди нас. С. 10.
[Закрыть].
Впрочем, страх всегда пробуждает любопытство, а назойливая пропаганда не могла не вызвать у подростка-студента идиосинкразии и желания разобраться во всем самостоятельно, наперекор правде отцов. Во всяком случае, такие эмоции были весьма характерны по нашу сторону железного занавеса как для поколения моего отца, практически ровесника Карла, так и для моего собственного. Никому неведомая и всеми ненавидимая страна вполне способна стать предметом романтического увлечения, особенно если учитывать, что баскетболист Карл везде хотел быть первым. Эллендея вспоминает: «Конечно, над ним туча – Россия наш враг, – но Карл не такой, он устал от этого, мы все устали от этого».
Пора наивной влюбленности западных интеллектуалов в Советский Союз была уже на исходе. Берлинский кризис и оккупация Венгрии давали вполне ясное представление о природе и характере советского режима. Одновременно свобода слова на Западе весьма эффективно уравновешивала слишком умильные оценки собственного мира, который как раз в это время был расколот борьбой за расовое равноправие. В недалеком будущем случится еще и война во Вьетнаме, которая надолго поссорит практически всех думающих людей США с правительством.
Накопившаяся усталость от холодной войны, спорадически переходившей в горячую (к счастью для всех, периферийную), способствовала кристаллизации в интеллектуальной среде вполне себе беспартийного мнения: «все они хороши» – и «наши», и «ваши». Есть мы и они, есть люди, а есть правительства. Пройдет всего несколько лет, и в 1971-м, в год основания «Ардиса», Джон Леннон, голос эпохи и поколения, выразит эту мысль ясно, но без злости, как это и было свойственно мироощущению хиппи:
Imagine there’s no countries
It isn’t hard to do
Nothing to kill or die for
And no religion too
Imagine all the people
Living life in peace
You may say that I’m a dreamer
But I’m not the only one
I hope someday you’ll join us
And the world will be as one.
***
Вместе с русским языком Карл в 1956 году получает и совершенно исключительного преподавателя. Вот как он пишет о нем в предисловии к диссертации о сравнениях у Гоголя, опубликованной в 1967 году: «Прежде всего я хотел бы поблагодарить Игоря Шевченко, который вел первый год русского языка в университете Мичигана, когда я начал там учиться в 1956 году. Оригинальность, юмор и вдохновение редко можно встретить на начальном языковом курсе. Если бы этот одаренный учитель не обладал такими качествами, мой интерес к России мог бы никогда не развиться»3737
Carl Proffer. The Simile and Gogol’s «Dead Souls». The Hague; Paris, 1967. P. 2–3.
[Закрыть].
«Шевченко был одним из первых настоящих интеллектуалов, встреченных Карлом»3838
Эллендея Проффер Тисли. Истоки «Ардиса» // НЛО. 2014. № 125.
[Закрыть], – утверждает Эллендея. – Вот тебе пример того, что происходит с эмигрантами в Америке, – поясняет она в личном интервью. – Игорь Шевченко, очень известный историк Византии, человек большого культурного кругозора, эрудированный, талантливейший ученый, который, конечно же, не должен был преподавать просто русский язык, но он этим занимается. Карл получает от него уже не только язык».
Игорь Иванович Шевченко родился в пригороде Варшавы в 1922 году в семье украинских эмигрантов-националистов и, по свидетельству крупного российского византиниста, академика Российской академии художеств Алексея Лидова3939
Алексей Лидов побеседовал со мной летом 2017 года.
[Закрыть], хорошо его знавшего, чувствовал себя скорее украинцем, чем русским. Впрочем, так же, как и Гоголь, он всегда находился на перекрестке этих двух славянских культур. Как знать, не Шевченко ли Карл обязан своим интересом к Гоголю? Во всяком случае, Эллендея называет будущее погружение Карла в Гоголя «немыслимым»: «Представь, этот сын Среднего Запада, баскетболист, отличный спортсмен, не неврастеник, он никогда не знал сомнений. И вдруг – влюбиться в Гоголя!»
Лидов запомнил Шевченко как «человека высокого, красивого, властного, победительного, с хорошим чувством юмора, но не по отношению к самому себе. Он был невероятный ходок по женской части, даже в очень преклонном возрасте. Такой альфа-самец с весьма потребительским отношением к женщинам. К американцам относился немного свысока. Впрочем, американская академическая тусовка его тоже недолюбливала, полагала наглым хамоватым нуворишем. Шляхетство сочеталось в нем с удивительным плебейством. А вообще, он обладал исключительным влиянием на людей. Был абсолютным лидером, львом».
Шевченко активно владел пятью языками, в общей сложности знал c десяток языков, причем не только в современной, но и в средневековой форме, славился выверенной переводческой техникой. «Греческие тексты он переводил точнее многих», – свидетельствует Лидов. Впрочем, его увлекало не только прошлое. В 1946 году Шевченко, еще не достигнув академических высот, вступил в переписку с Оруэллом и получил от него благословение на перевод и украинское издание его повести «Скотный двор» для распространения в лагерях военнопленных. Она вышла под названием «Колгосп тварин» с предисловием Оруэлла, которое является классическим.
Перебравшись в Америку в 1949 году, Шевченко входил в кружок крупного медиевиста Эрнста Канторовича в Беркли, штат Калифорния, преподавал в Мичиганском и Колумбийском университетах, стал профессором в Дамбартон-Оксе, главном американском центре византинистики, и в Гарварде, а также долгое время возглавлял всемирную ассоциацию византинистов (в этом качестве с ним познакомился и я, тогда еще студент-медиевист).
Cам Шевченко однажды сказал, что историки делятся на две категории: «Ярко раскрашенная бабочка, порхающая над цветником» и «пресмыкающаяся гусеница, чей по-червяковски приземленный взгляд охватывает даль одного капустного листа». Автор некролога в New York Times (Шевченко умер в 2010 году) утверждал, как и положено для подобных текстов, что Шевченко был и тем и другим.4040
William Grimes. Igor Sevcenko, Byzantine and Slavic Scolar, dies at 87 // The New York Times. January 5, 2010.
[Закрыть]
В действительности ему, конечно, был ближе «по-червяковски приземленный взгляд». Алексей Лидов утверждает, что Шевченко был исследователем «знаточеского плана», «непробиваемым позитивистом», который совершенно не воспринимал отвлеченных идей, считал их «дешевкой», испытывал подозрение к любым обобщениям и концепциям, они вызывали у него агрессию и раздражение. Трудно сказать, до какой степени Шевченко мог повлиять на формирование исследовательского стиля юного Проффера, но и он станет со временем «непробиваемым позитивистом».
«На следующий год начнутся уроки русской литературы, – вспоминает Эллендея, – и Карл влюбляется в Пушкина, в Гоголя. На третий год он отправляется в Шотландию, в университет Сент-Эндрюса в Эдинбурге. Там-то Карл и стал ученым. Это произошло очень быстро… В Сент-Эндрюсе он получил список книг для самостоятельного изучения. И за один год – 1958-й – что-то случилось с ним, он был как ракета, я до сих пор сама не понимаю, потому что я читала книги всю жизнь, а он ничего не читал, кроме того, что надо, в его доме не было никаких книг, никаких музеев в детстве он не посещал. Всe это было скрыто в нем пассивно, спало, ждало момента».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?