Читать книгу "На дне Земли"

Глава 3 Золотая клетка

Их поселили в покоях: округлый зал глубоко под затопленным городом, гладкие сухие стены, ровный свет без источника, воздух чистый до сладости. В углу был кран с водой, и никто не сказал, сколько из него можно пить. Была еда: теплые лепешки из чего-то серого, но сытного, плошки с варевом, от которого шел пар. По тому, как ей было хорошо, Лада и узнала ловушку. Она сама когда-то вела паству так же, обещала лишний глоток воздуха, и за этот глоток люди шли куда угодно.

– Много сразу не ешьте, – обронила она. – Живот скрутит.

Ликон, уже потянувшийся к лепешке, отдернул руку и невесело усмехнулся.

– Ты в любом тепле ищешь холод, – сказал он. Но лепешку положил.

Имба не сел вовсе, хотя ноги у него мелко дрожали. Он стоял у дальней стены, куда занесли из челнока уцелевший груз, и не сводил глаз с контейнера с Субстратом.

За ними пришли, когда они отдохнули ровно настолько, чтобы захотеть еще. Их привели в высокий круглый чертог, где стоял стол, накрытый, как в старых хрониках накрывали для послов. За столом ждали четверо. Дар здесь не помогал вовсе, от гладких не шло ни страха, ни тепла, ни лжи, как от стены. Оставалось смотреть. Лица у всех четверых были одной вычищенной правильности, но место за столом каждый занимал по-своему. Первый поднялся навстречу широко, по-хозяйски, как тот, кому не нужно повышать голос. Лада кратко рассказала, откуда они прибыли и зачем. Но оказалось, что Нан и так это знал из ранних сеансов связи с Церковью.

– Меня зовут Нан Третий. – Он мягко улыбнулся. – Вы проделали немыслимый путь через пустоту. За этим столом никто не проделывал пути дальше нашей территории уже сто лет – нам некуда идти, мир и так наш. А вы пришли. Это, поверьте, дороже всего, что вы могли бы у нас попросить.

Говорил он хорошо, на их языке, только так, как говорили книги в Церкви: полными фразами, без марсианских сокращений и бадавийских словечек. Ликон, судя по лицу, понимал через одно и переспрашивать не стал.

Второй не встал и не заговорил. Вар, тот, что наверху водил рукой, и слизь умирала; тот, что смахнул дикаря. Здесь, без брони, он был так же ровен и смотрел на гостей, как на домашних животных, которых зачем-то посадили за стол. Он хотя бы не притворялся радушным. Его взгляд наткнулся на Имбу и остановился. Двое смерили друг друга через стол. Имба сидел обессиленный, чахлый после ломки, и все равно не отводил глаз. Вар отвел первым, без спешки.

– Не сердитесь на Вара, – мягко сказал Нан, от которого не укрылось ничего. – Он не умеет притворяться. Это делает его превосходным в одном и негодным во всем остальном. У нас каждый – превосходен в одном.

Третий, Ген, подался вперед, поставив локти на стол совсем по-человечески, и разглядывал гостей с жадным любопытством. Взгляд его задерживался на руках, на лицах, на том, как они дышат, и дольше всего на Имбе.

– Простите, что смотрю, – сказал он, и голос у него был живее прочих. – Вы на нас тоже смотрите, как на чудовищ. Это ничего, я привык. – Он поднял руку, повернул ее к свету, и Лада впервые заметила, что ладонь у него слишком гладкая, без единой складки. – Мы когда-то тоже рождались и старились. Потом пришла беда, от которой умирали все, и мы выбрали уцелеть. – Он посмотрел на Имбу. – А в вас растет то, чего у нас нет и быть не может. Живое, и вы с ним не воюете. У нас так не вышло.

Четвертый, Бот, молчал. Он сидел, чуть склонив гладкую голову, и замирал всякий раз, когда кто-то вскользь ронял цифру. Он заговорил один раз, под конец, когда Нан расписывал будущее с союзом и обменом.

– Серая слизь бесконечна, – сказал Бот тихо, особо ни к кому не обращаясь. – Мы выжигаем ее, и все равно каждый год больше. А энергия и материалы не бесконечны. – Он поднял на Нана спокойные, ничего не выражающие глаза. – Я не спорю с планами. Я напоминаю арифметику. – Он перевел взгляд на гостей. – А вы – первая незнакомая величина в моих сметах за столько лет.

Нан улыбнулся ему, как старому чудаку, и перевел разговор на другое. Но то, что мелькнуло между ними, Лада поймала. Так в Церкви молчали ее собственные счетчики, те немногие, кто раньше прочих увидел, куда ведет доктрина Минимума, и не смел сказать вслух. Она встретилась с Ботом глазами через стол. Он смотрел на нее чуть дольше, чем было нужно.

Дело назвали в самом конце, между сладким и прощанием.

– То, за чем вы летели, – сказал Нан, – вы получите. – Он заметил, как Лада подобралась, и улыбнулся. – Не удивляйтесь. Колонию вашу строили отсюда, и я смотрел в архивах, из чего. Реакторы, запчасти к вашим квантовым машинам – все это у нас есть, с прежних времен лежит на складах. Но с нанопленкой сложности. Мы давно ее не делаем, и производство придется ставить заново. Дело небыстрое. – Он посмотрел на них с теплым сочувствием. – Месяц, может, больше. Поживите пока у нас. В тепле, в сытости, среди своих. Отдохните от пустоты. А там и пленка поспеет.

– Что вы хотите взамен? – спросила Лада.

– Пока ничего. – Нан развел руками. – Отдыхайте. А там поговорим, как соседи с соседями. Один ваш корабль чего стоит, мы такие давно не строим. Вы даже не представляете, чем владеете.

Лада промолчала о том, что как раз корабль – земная технология.

– И еще одно, – добавил Нан, глядя, как Ликон, потянувшись за кубком, оперся о стол всем телом. – Земля вас не держит, другая гравитация. Мы можем помочь. Есть генетические лекарства: они перепишут вам кости и мышцы под нашу тяжесть навсегда. Это медленно, но верно. А быстрее и вернее – наши наниты. Войдут в кровь и возьмут ваш вес на себя за пару дней. – Он улыбнулся. – Выбор за вами.

– Лекарства, – сказала Лада. То, что она знала о нанитах, лежало за стенами мертвым материком. – С машинами повременим.

– Разумеется, разумеется. Никто вас не торопит. – Нан кивнул, ничуть не огорчившись.

– Мы благодарны, – сказала Лада. – Подождем, раз надо. Пустота тоже подождет, ей не впервой.

Нан довольно склонил голову, и они улыбнулись друг другу поверх стола. Под конец он сказал то, о чем Лада потом думала полночи.

– А как поспеет пленка, – сказал он, будто мечтая вслух, откинувшись, – мы вас так не отпустим. Не бросим одних в пустоту. Мы дадим вам провожатых, припас, помощь – все, чем богаты; мы поможем вам вернуться домой и поднять ваш купол. – Он улыбнулся шире. – Больше скажу: мы бы хотели увидеть ваш Марс. Что за встреча могла бы выйти, что за союз!

Слова были красивые, такие Лада и сама умела говорить. Им зачем-то нужен был Марс. А провести корабль к Марсу могла только она.

– Наверху остался наш корабль, – сказала она. – И двое наших при нем. Отсюда, из-под земли, мы до них не докричимся. Нам надо их слышать, им нас для координации. Можно через вашу связь?

– Разумеется, – сказал Нан, не задумавшись. – У нас есть антенна снаружи. Я сам собирался предложить.

Их отвели назад, в теплые покои, и створки за спиной сомкнулись мягко, со вздохом. Ликон опустился у стены, вытянул ноги и то и дело поглядывал в потолок.

– Она сейчас где-то у людей, в тепле, – сказал он ни к кому. – Уже, небось, ест их хлеб и смеется их шуткам. – Он закрыл глаза. – Пусть смеется.

– Это правильно, она всегда любила свободу, – согласился Имба. – Только давай не будем о ней больше говорить. – Он многозначительно посмотрел в потолок.

Ликон кивнул.

Лада села рядом с Имбой. После вечера гладких лиц было приятно смотреть на его родное лицо. Он же все поглядывал в дальний угол, где стоял груз, и наконец она спросила одними губами:

– Что там?

– Субстрат проснулся, – так же тихо ответил Имба. – Тут тепло, сыро, темно, все равно что в почве. Вот он и тянется. Пустили в дом, а кого пустили, мы и сами толком не знаем.

Глава 4 Вода

Вода говорила, и Лета слушала. Она лежала на плоском обломке бетона у самой кромки, не шевелясь второй час, и читала бурую гладь. По тому, как вода морщилась у затопленного проема, Лета знала, что под ней течение, а значит, там был ход. По масляному пятну у дальней башни она знала, что там недавно прошла лодка. А у сухого гребня, где вода стояла особенно мертво, без рыбьего всплеска и ряби, ждало серое, и подходить туда было нельзя.

Субстрат в ней молчал. За месяцы полета она успела возненавидеть то, как он лез во все, а теперь то и дело тянулась к нему и не находила. С ним чужой язык лег бы ей в память сам. Без него остались глаза, уши и терпение. Оказалось, хватает. Была еще плоская коробочка связи, зашитая в подкладку: Лета вынула ее из запасного комплекта еще на корабле, пока остальные грузили челнок, и никому не сказала. Включать рано. Тяжесть давила и на нее, но давила не так, как должна была давить марсианку. Своих на берегу волокли под руки, а она дошла сама. Ее делали с запасом.

Люди здесь были, она поняла это в первый же час. «Единственный разум планеты» лгал. Наречия их она не знала. С дальних лодок долетал тягучий шипящий говор, в котором тонули знакомые корни, и Лета ловила обрывки и примеряла. Ложь у нее была наготове, простая и крепкая, такую не проверишь: она из дальнего племени с большой воды на юге, беда согнала с места, шла одна. Она уже собралась сойти с обломка и уйти по воде к дальним башням, когда серое зашевелилось на ближнем гребне и закричал ребенок.

Девочка забралась туда, может, за птичьими яйцами, может, за корешком, и не рассчитала. Серое, дремавшее в тени обломков, почуяло тепло и пошло. Не быстро. Ему незачем было спешить, гребень был узкий, кругом вода, деться некуда. Оно текло к ней с трех сторон, смыкая кольцо, и девочка металась в этом кольце, крича, прижавшись спиной к ветхой стене, и стена крошилась под ее лопатками.

Лета прикидывала. Гребень в двадцати метрах. Между ней и ребенком слизь, от которой у нее нет защиты. Субстрат молчит, кожа голая. Ребенок чужой. Спасать его – значит в первый же день показаться здешним и отвечать на вопросы, откуда взялась и что такое. Расчет говорил: уйди. Свои не узнают и не осудят. Против расчета в ней ничего не поднялось. Детства у нее не было, матери не было, детей не будет, и того зверя, что кидается на выручку чужому детенышу, тоже не было. Она стояла и смотрела, как серое смыкается вокруг кричащего ребенка.

А потом бросилась вперед, через слизь. Она успела, выхватила девочку из смыкающегося кольца и вскинула на плечо. Та оказалась легкой даже под здешней тяжестью, костлявой, и вцепилась в нее мертвой хваткой. Лета прошла назад по своему же следу, по той пяди, где слизь еще не сомкнулась. Голенище сапога поседело и расползлось, щиколотка под ним онемела. Еще три шага. Два. Она прыгнула с гребня в воду вместе с ребенком, и бурая холодная вода сомкнулась над ними. Серое осталось на берегу, воду оно не любило.

Они вынырнули. Девочка кашляла, цеплялась и всхлипывала. Лета наглоталась воды с тиной и ржавчиной, но держала спасенную над водой. Она гребла к ближайшему сухому карнизу, и внутри у нее было что-то теплое, что она решила пока не трогать.

На карнизе девочка отдышалась, отползла, села и уставилась на Лету дикими глазами. Ей было лет десять-одиннадцать. Тощая, вся из локтей и настороженности, с обрезанными у плеча волосами. Она быстро, шипяще что-то спросила. Слов Лета не поняла, но тон поняла: спасибо так не говорят. Так спрашивают, кто ты такая.

– Я не отсюда, – сказала Лета медленно, простыми словами, какие, она надеялась, у них общие. Показала рукой на юг, на воображаемую большую воду. – Дальнее племя. Большая вода. Одна. – Она коснулась своей груди: – Лета.

Девочка долго молчала. Потом ткнула себя пальцем в грудь, как Лета, передразнивая и пробуя.

– Искра, – сказала она.

– Окей, – сказала Лета и кивнула.

Искра вздрогнула и повторила по-своему, растянув, с ударением на первый слог: «О-окей». Слово было ее. Значит, от общего языка здесь что-то уцелело, и на это можно было опереться.

Искра повела ее не сразу, сначала долго примерялась, как дикий зверек. Но к своим ей было надо, а одной после слизи страшно. Она пошла впереди, показывая тропы, а Лета за ней.

Отойдя от страха, Искра затрещала, и Лета понимала едва половину: где-то выручало старое слово, где-то жест, а остальное она угадывала по лицу. Серое – это смерть. От серого – только вода и высота. Вода святая. Верх святой. А есть еще железные, показывала она, и лицо у нее темнело сильнее, чем при слизи. Они уводят людей и не возвращают. Туда Искра и плыла: хотела посмотреть, куда дели тетку. Кроме тетки, у нее никого не было. Лодку прятала с весны, ушла тайком и была в пути третий день.

– А еще, – Искра понизила голос и подобралась ближе, и Лета скорее угадала, чем поняла, – все чужое – зараза. Все, что не наше, не с воды, не свое, – от серого. Так говорит Соль. Соль говорит: чужое трогать – умереть.

Она вдруг осеклась и вскинула на Лету глаза, будто впервые сообразила, кого ведет: чужую, большую, странную. Может, заразу. А потом Искра тряхнула головой, отгоняя страх, и пошла дальше, ведя чужую к своим. У Леты, никогда не плакавшей, коротко защипало в горле.

Искра нагнулась над неприметной щелью в стене и вытащила узкую угловатую лодку, склепанную из листов металла, и дюралевое весло. Лета забралась внутрь, стараясь не перевернуть это корыто, и Искра ловко повела его вглубь лабиринта затопленных зданий.

Вдруг Искра перестала грести. Весло застыло у нее в руках на весу, не капнув, и Лета, за день научившаяся читать этого ребенка, замерла тоже. Сначала не было ничего – бурая вода, мертвые башни, белесое небо. Потом из-за ближних затопленных колонн пришел ровный низкий гул, какого не издает ничто живое, и стал приближаться. Искра одним движением весла завела лодку под нависший бетонный козырек и вжалась в борт, потянув Лету за рукав вниз.

– Стоп, – выдохнула она одними губами, и это слово Лета поняла сразу.

Они замерли в темноте, борт к борту с мертвым камнем, и смотрели. Из-за колонн выползла скорлупа. Иначе Лета не сумела бы назвать низкое зализанное судно в броне, ровно шедшее без весел. На его гладкой спине стояли двое в той же тусклой броне, что Лета мельком видела в дыму на берегу. Скорлупа шла к дальней лодчонке, застрявшей у сетей, где одинокий рыбак выбирал улов.

Рыбак увидел ее слишком поздно.

Он рванул весла. Скорлупа нагнала его мертвенно спокойно, даже не ускорившись. С ее борта протянулось что-то тонкое, гибкое, лодчонка дернулась, и человек забился, закричал, а потом крик оборвался. Его сняли с лодки бережно, почти ласково, втянули в скорлупу, и броня сомкнулась. Скорлупа развернулась и пошла обратно за колонны, ровно, сыто, унося улов. Пустая лодчонка осталась качаться у сетей.

Уводят и не возвращают. Лета лежала в черной щели, чувствуя, как рядом мелко и беззвучно дрожит ребенок.

Когда гул стих, Искра долго выжидала, прежде чем тронуть весло. Потом повела дальше и всю остальную дорогу молчала. Про тетку она больше не заговаривала.

Плыли медленно, петляя между затопленных домов. К вечеру из воды встала Москва-Сити: несколько высоких башен стояли тесной группой над разливом. По верхним этажам, где кончалась сырость, зеленели лоскутные огороды, меж башен качались мостки и сушились сети, а на самом верху вился слабый дымок очагов.

Это и была «Заводь», о которой трещала Искра.

Их встретили на воде, у нижних причалов, прежде чем пустили к башне. Мужчины на лодках, с острогами; на мостках за ними стояли другие и смотрели. Искру узнали сразу, окликнули, потянули к ней руки. Ее искали третий день. Один из лодочников замахнулся было на нее и, не ударив, прижал к себе. А потом увидели Лету, и радость кончилась. Поднялся крик, которого Лета почти не понимала, но смысл читался и без слов, по остриям острог, повернутым к ней, по тому, как женщины на мостках подхватили детей и попятились.

Вперед выдвинулся человек, которого слушали: немолодой, сухой, с лицом как из того же серого камня, что и башни. Он коротко что-то сказал, и все примолкли. Смысл был тот же: чужое не пускать, пусть уходит, откуда пришла.

Это и был Соль, поняла она. Спорить ей было нечем. Она стояла в лодке прямо, давая себя рассмотреть, и молчала. За нее сказала Искра. Девочка вскочила в лодке, вцепилась в борт и затараторила, захлебываясь и тыча пальцем то в Лету, то в ее расползшийся сапог, то в серый гребень вдалеке. Лета не разбирала слов, но видела, как недоверие на лицах борется с тем, что говорит ребенок. Живой ребенок, которого уже мысленно похоронили.

Соль слушал, и лицо его не смягчилось. Он все равно скажет «прочь», как понимала Лета, а если она не уйдет, кивнет тем, кто держит остроги. Но раньше заговорил другой. Он стоял поодаль, на мостках, и Лета заметила его не сразу, потому что он один не кричал и не хватался за острогу. Немолодой, крепкий, с быстрыми глазами. Он что-то сказал Солю негромко, и тот нехотя стих.

Крюк, услышала она позже его имя. Заступился он не по доброте. Ее пустили на нижний причал, под навес и под пригляд.

Ночью, под навесом, Лета думала о Ликоне. Он там, среди железных, и уверен, что она жива, потому что иначе не умеет. Пусть будет уверен.

Глава 5 Дичь

Под землей не было ни дня, ни ночи. Свет в покоях приглушали и разжигали по чьему-то счету. Еду – серые лепешки, которые Ликон на второй день окрестил «подошвами», – приносили, когда сочтут, что гости проголодались. И от этой бессменной ровности дни слипались в один долгий теплый кисель, в котором тонули и счет, и воля. Хозяева, или, как окрестили их гости, «гладкие», трижды в день приносили горький состав в тонких чашках, и к пятому дню Имба вставал без того, чтобы сердце прыгало к горлу, а Ликон перестал держаться за стены. Лада размякать не умела, но и она день ото дня все реже говорила «нас пасут» и все чаще «когда поспеет нанопленка».

И еще одно слышал Имба: Субстрат рос. В дальнем теплом углу из натрушенных спор поднялась тонкая слепая сеть; она забралась в щели и потянулась по влажному шву стены вглубь нор. Имба чувствовал ее день ото дня сильнее.

Ликону здесь нравилось, и стыдиться этого он не собирался. Имба ходил по логову, как зверь по чужой территории, вынюхивая подвох; Лада считала оставшиеся дни. А Ликон жил. Полжизни он искал новое: подвалы Академии, склады Динмода, подземелья Кадара, потому что только от нового и просыпался. Бессмертным он жил легко: рубили – отрастало, роняли – вставал. Руку на Марсе отрастил заново, и не спросил чем. Задумался только в полете: с каждой неделей царапины заживали все дольше, а у Имбы слабели руки, будто оба пили из одного колодца, а колодец остался на Марсе. Теперь бессмертие ушло совсем. Колено, ушибленное в первый день, ныло на каждой ступеньке, и он всякий раз удивлялся. Так обычные люди живут всю жизнь, думал он, и как они еще при этом смеются.

С первого дня он полез по логову смотреть и трогать. Выучил, где машинный гул, где склады, где тянет теплом от печей в глубине. За печами был цех с двойными дверями. Гладкие в глухих масках катали там по валкам что-то тонкое, радужное, как мыльная пленка. Туда Ликона не пустили: внутри нечем дышать. Завел знакомства с гладкими слугами попроще, шутил с ними, коверкал их ровную речь, звал дурацкими прозвищами, и они, вышколенные, безответные, понемногу привыкали и даже замедляли шаг. При Ликоне всем делалось легче: людям, зверям и даже машинам.

Так он и набрел на первую запертую дверь. Он потоптался, поулыбался пустой стене, попробовал еще раз – глухо. Мимо шел слуга, и Ликон, по привычке, окликнул его весело, кивнул на дверь: мол, что там, друг, покажешь? Слуга остановился. Гладкое лицо не дрогнуло, но что-то было в самой этой заминке, в том, как он не сразу нашел ответ, отчего Ликон впервые за эти дни насторожился.

– Гостям туда нельзя, – сказал слуга.

– Да я одним глазком. – Ликон подмигнул, подпустил тепла. – Кому я помешаю. Ну?

Слуга посмотрел на него в упор, и Ликон увидел в этом взгляде живое.

– Я бы показал, – тихо ответил слуга. – Мне не велено. Я не могу делать иначе, чем велено. – Он помолчал и добавил совсем тихо, будто самому себе: – Ты не проси. Тебе легко просить. Ты можешь.

– А если б я тебя увел? – сказал Ликон, сам не зная зачем. – Отсюда. Наверх, на волю. Пошел бы?

Слуга посмотрел на него долго.

– Куда, – сказал он без вопроса. – Я и есть отсюда. Я не кончаюсь на этом теле.

И ушел ровным, послушным шагом.

Ликон запомнил дверь.

А наутро их позвали наверх – смотреть.

– Покажем гостям, как мы держим порядок, – сказал Нан радушно. – Вам полезно увидеть, от чего мы вас бережем. И, – он повел рукой в сторону Ликона и Имбы, – воинам, я думаю, будет любопытно. Ведь вы воины.

Ликон обрадовался, как ребенок. Наверх, из нор, на воздух и свет, пусть серый и страшный. И, хоть он себе не признавался, наверх значило туда, где Лета. Он первым полез внутрь, и сердце у него колотилось молодо, глупо, счастливо.

Их вывезли на поверхность в бронированной скорлупе и высадили на краю серого поля, на сухом гребне над разливом, под белесым небом без солнца. Ликон вдохнул стылый, отдающий камнем воздух Земли и засмеялся просто оттого, что снова под небом. Ноги помнили первый день и налились было тяжестью, но держали.

И тут же, не сдержавшись, повел глазами по бурой воде, по мертвым башням, по дальним разливам, где жили люди на воде. Искал ее, глупо, и все равно искал. За той группой башен вился дымок, не ее ли очаг. У дальнего края мелькнула лодка, не она ли. А потом вспомнил, что смертен: в двадцати шагах лежало серое, и серое было живым.

Вар работал один. Он сошел со скорлупы и пошел в поле, к серому. Ликон, повидавший на своем веку разных бойцов, каких рождал Марс, встал смотреть с той жадностью, с какой мастер смотрит на мастера, и в первую минуту в нем была только эта чистая, цеховая радость: Двуединый, как он хорош.

Вар шел, и серое перед ним умирало. Он повел рукой, и голодный прилив опал трухой; ступил, и под ногой осталась мертвая, безопасная земля. Ликон привык мерить бойца усилием и ждал замаха, натуги, пота, а Вар делал смертельное, как дышат. Слизь валила на него со всех сторон той самой волной, перед которой Имба на этом берегу оказался бессилен, а Вар шел сквозь и даже не смотрел на нее. И сам он все время неуловимо менялся: оставался похожим на человека, но рук, ног, а то и голов у него делалось то больше, то меньше – сколько требовало дело.

Ликон невольно шагнул ближе, но Имба поймал его за плечо. Правильно поймал. Там, куда Ликон занес ногу, серое лежало живым языком, и он в горячке чуть не встал в него. Он отдернулся, и в груди екнуло смертным холодком: отрастать теперь было нечему. Ликон выругался, отступил на твердое и дальше смотрел себе под ноги.

А потом Вар свернул от слизи в сторону, к полузатопленным руинам на краю поля, и пошел туда так же ровно, так же буднично, и Ликон не сразу понял зачем, а поняв, перестал дышать. Там были люди: трое, тощие, в буром тряпье. Они выскочили из руин и кинулись прочь. Бежали молча, отчаянно, как от пожара. Не ушли. Вар нагнал их без спешки, и то, что он делал со слизью одной рукой, он теперь делал с людьми: одного смел, другого сбил, третьего взял ловко, даже бережно, всеми четырьмя руками, и понес к скорлупе, а тот бился и страшно кричал по-человечьи.

Вар нес его и не менялся в лице. Он собирал урожай. Ликон стоял, и восхищение в нем медленно, тошно умирало. Он всю жизнь дрался, убивал и бывал убит, но то была война. Здесь была ловля. Ликон поймал взгляд Имбы – тот стоял каменный, и говорить было незачем.

– Красиво, не правда ли? – сказал Нан, стоя рядом, довольный, показывая гостям свое. – Один. Без армии. Оттого мы и держимся, оттого и порядок. Пока есть Вар, серое нас не накроет.

– А этих, – сказал Ликон и не узнал своего голоса, – этих зачем?

– Тех? – Нан скользнул взглядом к скорлупе, куда унесли кричавшего. – Пригодятся. Живой материал – редкость, нельзя, чтоб пропадал зря. Поэтому мы и не стреляем. Пуля портит то, что можно взять целым. – Он тепло улыбнулся Ликону. – Не берите в голову. Это не люди в вашем смысле. Так, остаточный шум. Их меньше – слизи еды меньше.

– А что с ним будет? – все же спросил Ликон.

– Послужит, – просто сказал Нан. Ликон не стал спрашивать, чему и как: ответили бы так же ровно, а этой ровности он бы уже не вынес.

Ликон стоял перед серым полем, башнями за разливом, бурой водой и думал одно: она там, среди тех, кого этот берет с поля, как корнеплод. Среди дичи.

Назад, в теплое нутро логова, он спускался молча, чего за ним не водилось. Створки сомкнулись и отрезали серое небо. От тепла, которое еще утром было в радость, Ликона теперь мутило. Те же гладкие лица, те же ровные улыбки.

– Ну что, находился? – спросил Имба тихо, когда их оставили. Без злорадства: он и так видел по лицу друга, что тот вынес с прогулки.

– Ты был прав, – выговорил Жрец через силу. – Тут нечисто. Дверь, которую не открыли. Слуга этот, у него будто душа взаперти. Про пленку отвечают гладко, словно заученное. И этот, наверху.

Имба кивнул и подвинул ему свою пайку хлеба. Ликон взял, не глядя.

– Знаешь, что хуже всего? – продолжил друг. – Что мне их дичь жальче, чем должно бы. Нас за стол сажают, нам пленку варят, с нами Нан любезничает. А тех, с поля, – в скорлупу, как репу. – Он потер лицо. – Все думаю про того, кто кричал. Для этого киборга он и я – просто овощи разного сорта. Он с поля. А я из теплицы.