Читать книгу "На дне Земли"

Глава 16 Повезло

Ночью Имба встал и пошел в ванную. Там пустил горячую воду, открутил два винта и отогнул панель. Белого за ней стало больше, чем три дня назад. Оно оплело трубу в два слоя, как утеплитель, спустилось по стене и растеклось в щель под кафелем. Имба снял с левой руки перчатку Сорокового и сунул под мышку. Поперек ладони шла розовая черта, тоньше нитки: все, что осталось от позавчерашнего надреза. Он провел по черте столовым ножом и, когда выступила кровь, подставил ладонь. На этот раз белое само потянулось навстречу, приподнялось над трубой и тронуло его ладонь, как теленок тычется мордой в руку.

– Ешь, – сказал Имба. – Не торопись.

Он держал руку, пока пальцы не начали мерзнуть, потом закрутил панель, умылся и натянул перчатку. В зеркале был он: землистый, небритый, с лицом человека, который выспался. На Земле с ним такого еще не случалось. Он поглядел на себя с подозрением и пошел завтракать.

Выход назначили на девять. «Добрать Лужники», – приказал вчера Нан за чаем, таким голосом, каким говорят про грядку, которую теща не дополола. Слизь ушла в воду не вся, и ее собирались выманить на берег теплом и сжечь. На барже везли тепловую пушку и шесть синих бочек с огнесмесью, а на корме высился Вар, как башня главного калибра на линкоре.

Ген ехал в поле первый раз, в амфибии, следом за баржей, и вез с собой ящик. Ящик был пластиковый, серый, с ручкой, в гнездах стояли пробирки, двадцать четыре штуки, и на каждой волне они звякали все разом, как посуда в буфете, когда по улице идет грузовик. Ген всякий раз клал на крышку руку. Звякать от этого не переставало.

Сороковой сидел напротив, вытянув новую, теперь железную ногу поперек прохода, и все через нее перешагивали. Почему железную, никто не объяснял; может, живой материал у киборгов кончился. Имба сидел рядом с ним. Перчатку Сорокового он надел еще в шлюзе и не снимал, хотя в амфибии было душно.

Нога у Имбы зажила. Ожог, который четыре дня назад был мокрый и розовый, теперь затянулся блестящей кожей, и Имба не хромал. Ликон велел ему хромать еще неделю, и Имба честно так делал, но все время забывал, на какую ногу.

Сам Ликон с утра натер сажей шею и левое запястье. На трап амфибии он поднялся с огнеметом на плече и не взялся за поручень. В первые недели на Земле каждая ступенька была как чужой ребенок на закорках, а по утрам он лежал и собирался с духом, чтобы сесть. Потом в стене за изголовьем завелось белое, потом за ванной, и давить стало меньше. Подставляла, выходило, стенка. Благодарить стенку вслух он пока не решался.

– Задача простая, – сказал Ген, когда амфибия сбавила ход. Говорил он Ликону и Имбе, не отрываясь от ящика. – Мне нужен пепел. Верхний слой, нижний слой. Нужна проба с трибун. Нужна вода у выхода из чаши. Слизь ушла в воду, и я хочу знать, в каком виде она ушла.

– А мы что делаем? – спросил Ликон. – Ведра на коромысле носим?

– А вы стоите там, где стояли, и смотрите, чтобы она не вернулась, пока я копаю.

– Тогда нам надо было взять лопаты, а вам огнемет.

Ген ответил сразу.

– Нет, – сказал он. – Так хуже.

Чашу Имба узнал с воды по запаху. Паленая медь почти выветрилась, но под ней осталось то же, сырое и кисловатое, как в погребе с картошкой по весне. Гладкие этого не чуяли. Сверху чаша за эти дни остыла, а внутри нет. Пепел лежал на трибунах серый, ровный, в полосах, как снег после оттепели, а если ступить, под коркой было тепло, и сапог уходил мягко. На нижних рядах корка лопнула мелкой сеткой, и в трещинах было белое, кое-где уже не нитки, а войлок. Там, где Имба досевал горячий пепел, нижняя трибуна была теперь как хлеб, забытый в хлебнице: сверху серый, а изнутри уже белое. Гладкие сходили по ступеням, ставили ноги ровно, одинаково, и под их ногами трещины хрустели и расходились. Никто не посмотрел вниз.

Пушку поставили на нижнем ряду, у воды, цепь гладких растянулась на третьем и четвертом. Вар спрыгнул в воду у выхода из чаши и пошел вдоль бетона, опустив руки. Вода ему была по пояс. Он шел медленно, иногда останавливался и совал руки глубже, и стоял, будто нащупывал на дне ключи. Ген с ящиком и двумя киборгами пошел на западную сторону, туда, где пепел был толще. Имбу, как всегда, поставили к воде, рядом с Сороковым, Ликона – наверх, на северную трибуну.

– Займите место, – сказал старший гладкий. У старшего было то же лицо, что у всех, только нашивка на плече и привычка говорить про «место», будто у Ликона был билет на матч.

Круг чистого бетона, где стоял огнемет, Ликон нашел сразу. Вот мазок на сиденье, его пятерня, когда он хватал сажу. Вот, на ряд выше, место, где лежал болт: болт он заметил еще в тот раз, но поленился поднять. Болта не было.

Ликон остановился. Киборгам болты не нужны. А тут прошел кто-то легкий, и он ставил ногу на носок, словно под ней могло оказаться что угодно. Он опустил глаза. На ступени, в полушаге от круга, лежали камни. Четыре квадратом, ладонь на ладонь, и пятый посередине, серый, с белой жилкой через все тело; один угловой почти целиком ушел под пепел. Ликон стоял и смотрел, и ничего не думал. Потом подумал, что надо дышать, и подышал. На курсах разведки в Академии его учили так: пустой квадрат значит «здесь был», квадрат с камнем значит «свой», а если камень мокрый, положили сегодня.

Он присел, будто поправить голенище, и тронул средний камень пальцем. Сухой, но пепел под ним мокрый. Он поднял голову так быстро, что хрустнуло в шее. Метромост. Стеклянная труба нижнего яруса, битые окна, пустые, в одном свистит ветер. Над ним колокольня, по нижний ярус в воде. Она была здесь сегодня утром.

И тут он вспомнил, что на знак отвечают. Как отвечают, он забыл: то ли берут средний, то ли угловой переворачивают. Прилежным учеником он не был. Средний, решил он. Пустой квадрат читается «здесь был». Он был здесь, это, по крайней мере, правда. Он забрал камень с белой жилкой.

Ген поднялся на северную трибуну через полчаса. Он шел по ступеням медленно, с ящиком в руке, и смотрел внимательно под ноги. Двое гладких остались внизу.

– Вы здесь стояли, – сказал он.

– Здесь, где ж еще.

– И жгли.

– Жег. Когда меня отпускало.

Ген кивнул, поставил ящик на сиденье и сел на корточки прямо у круга чистого бетона. Ликон не шевельнулся. Огнемет лежал на месте, ствол над камнями. Ген на огнемет не посмотрел. Он вынул из ящика пробирку и плоскую ложечку на длинной ручке. После чего принялся снимать пепел слоями и ссыпать в пробирку.

– Ложечка у тебя как у дегустатора. – Ликон следил за пробиркой. – И каков этот пепел на вкус?

– Он мертвый и несъедобный. – Ген закрыл пробирку, написал на ней что-то ногтем, у него ноготь писал. – А на западной стороне, в нижних рядах…

Он не договорил. Взял новую пробирку, ковырнул глубже, под корку, туда, где было тепло. Ложечка вернулась, и на ней, поверх пепла, лежала нитка. Белая, тоньше волоса. Нитка шевельнулась и потянулась за ложечкой, как тянется за пальцем паутина, когда ее рвешь. Ген долго разглядывал нитку, потом стряхнул ее в пробирку, закрыл пробкой и постучал по стеклу ногтем. Три раза, пауза, еще раз. Как стучат в дверь, за которой, может, спят.

– В пепле ничего не растет, – пояснил Ген. – Сто лет не растет. Слизь все съедает, а где слизь выжгли, там стерильно. Я это знаю, потому что все эти годы пытаюсь что-нибудь вырастить на пепле. Ядовито. Потом, когда его размывает, – трава растет. Хотя слизь тут же ее съедает.

– Может, это от вашего огня. Мутация. А еще я видел, как ворона что-то клевала в пепле. Глупая птица не читала ваших отчетов.

Ген кивнул, но пробирку с ниткой в ящик не поставил; сунул в нагрудный карман и застегнул клапан, и только потом закрыл ящик. В ящике оставалось двадцать три гнезда с пробирками и одно пустое. Ликон перевел взгляд с пустого гнезда на Гена. Киборг поднялся, отряхнулся и пошел вниз, и, спускаясь, наступил в квадрат. Прямо в середину, туда, где пять минут назад был камень с белой жилкой. Под его ботинком хрустнул пепел, один угловой камень выкатился и сполз на ступень ниже.

Ген не оглянулся.

– А вы сегодня не поете, – сказал он снизу, не поворачиваясь.

– Горло. – Ликон кашлянул для убедительности. – Сорвал. Вчера на баржу орал, а она не слушала. Зато чайки слушали. Им понравилось. Громко подпевали.

– Жалко. Они привыкли. – Ген кивнул на цепь гладких. – Им нравится. Я смотрел запись. – Он спустился еще на два ряда и добавил, будто продолжая тот же разговор: – Нан тоже смотрел.

Из воды вылезли два серых горба, один за другим, и их сожгли внизу, как жгли в прошлый раз. Пушка грела. Вар ходил по пояс в воде вдоль бетона и вынимал руки пустыми.

И вдруг над северной трибуной, под козырьком, из темного прохода, из которого сто лет назад выходили к своим местам зрители, потекло серое. Не горбом, как из воды, а сразу всем проходом, до потолка, как тесто из квашни. И из соседнего прохода тоже. И из следующего. Слизь не вся ушла в воду. Часть ее ушла под трибуны, в коридоры, в раздевалки, в подсобки, куда огонь не заглядывал, и все эти дни лежала там, тихая, и копила. А теперь пушка грела, и она пошла на тепло, только не с той стороны, где ее ждали.

Цепь гладких развернулась вся разом. Рядом с Ликоном, между ним и проходом, стояли два киборга. Они ударили из огнеметов в проход, и огонь вошел в серое, и серое сомкнулось за ним.

Внизу, у баржи, закричал металл. Сороковой тащил по сходне тележку с бочкой. Запасную, седьмую, ее сняли с баржи, когда стало ясно, что шести на такую уборку не хватит. Тележку он тащил на одной ноге, а вторую переставлял, как костыль. Из воды у самой сходни, из-под баржи, вылез третий горб, маленький, с собаку, и обнял железную ногу. Нога заскрипела. Серое пошло по ней вверх, к шарниру, где железо входило в тело. Сороковой посмотрел на ногу и выпустил тележку. Тележка съехала, бочка упала набок и стала медленно поворачиваться на ребре.

– Сороковой, – сказал старший. – В пределах.

Двое гладких на нижнем ряду повернули стволы к сходне. Имба знал, что огнемет в его руках к ним не повернется. Он шагнул с бетона на нижний ряд, на свой пепел. Под ногой было тепло. Потом под ногой было горячо, и это горячее пошло вверх, через подошву, через подкладку сапога, где лежали остатки спор, через пятку, в кость. Оно шло быстро, быстрее, чем кровь. Оно было знакомое. Воин узнал его, и от этого у него на миг ослабли колени, как у человека, которого в толпе окликнули по имени. Слабость прошла, земля исчезла.

До сходни было двенадцать шагов, он сделал три. Серое было уже у шарнира киборга. Имба взял железную ногу обеими руками, над серым, там, где начинался шарнир, и рванул. Железо поддалось сразу, как поддается гнилая доска, и в руках у него оказалась нога с серым на ступне. Он развернулся и бросил ее в воду.

Сороковой сел на сходню. Рот у него был приоткрыт. Бочка еще поворачивалась на ребре, когда Имба подхватил ее. Он взял ее за обод и за днище и поднял над головой, и под ним тоненько хрустнул бетон. Имба прикинул, что в бочке двести с лишним килограммов.

Наверху серое уже вышло из проходов и катилось по рядам вниз, валом, на цепь, на двоих гладких у Ликона, на самого Ликона, который пятился по ступеням с огнеметом, и огонь его ствола тонул в сером, как спичка в луже.

Имба бросил. Бочка ушла вверх по дуге, пролетела над цепью огнеметчиков и ударила в самую середину вала. Серое сомкнулось над ней.

– Жрец! – сказал Имба. Он не крикнул, у него на крик не было воздуха. Но Ликон услышал.

Ликон ударил в то место, где сомкнулось. Сначала ничего не было, огонь ушел внутрь, как в воду, а потом вал вспучился и лопнул, изнутри, весь, от прохода до третьего ряда, и оттуда вышло такое пламя, что у Имбы на лице стянуло кожу, хотя он стоял в сорока шагах. Серое завизжало все сразу, на тысячу голосов. Цепь гладких ударила по краям, по тому, что выползало из огня, и жгла ровно, по очереди. И сквозь этот визг, сквозь гул, сверху, орал Ликон:

– Покатилась! Воин! Ты видал, как ее понесло?! Под горку! Я думал, она мне в лоб!

И хохотал, громко, взахлеб, до икоты.

Имба стоял у сходни, опустив глаза на пустые руки, и ждал, и это продлилось еще минуту, может, две. Он успел поднять Сорокового со сходни, под мышку, и отнести на третий ряд, подальше от воды, и посадить. Успел увидеть, как Вар выходит из воды у пушки и серое стекает с него, не цепляясь, как вода со смазанного ботинка.

А потом, когда он шагнул с третьего ряда обратно на голый, незасеянный бетон, земля вернулась с процентами. Ноги сложились, как складной метр, и он сел на бетон. Во рту было сладко и медно. Воздух стал густой, его приходилось откусывать.

Серое наверху догорало. Ликон спускался по рядам, спотыкаясь, с огнеметом за спиной, лицо черное, только зубы и глаза.

Вар медленно дошел до пятна и посмотрел на ошметки. Обернулся вниз, на пепел между ним и Имбой. Потом спустился. Он остановился над Имбой и протянул руку. Рука была огромная, серая, мокрая, пальцы толщиной с черенок лопаты. Такую руку протягивают, чтобы помочь встать. Имба взял руку, Вар сжал. Он сжимал медленно. Не больно сперва, а потом так, что в пальцах Воина что-то хрупнуло. Имба не отнял руки, отнять было нечем. Пальцы у него были обыкновенные, дрожащие, чахлые, пальцы гостя, который с самой высадки лежит под земной тяжестью и спит по двенадцать часов. Лицо у Вара ничего не показывало. Такое лицо, наверно, было у сейфа. Потом он разжал руку, выпрямился и пошел к барже. Имбу он так и не поднял.

– Он тебя пожалел? – шепотом спросил Ликон.

– Не пожалел. Взвесил.

Ликон сел рядом с ним на бетон.

– И сколько вышло?

Имба пошевелил пальцами, два не шевелились.

– Мало, – ответил он.

Старший киборг стоял над тем, что осталось от вала, и говорил себе в воротник. Имба слышал его теперь плохо, земными ушами, но разобрал:

– …бочка, заполнение полное, масса двести десять. Смещение двадцать два метра по горизонтали, девять по вертикали…

– Под горку! – сказал Ликон громко, в сторону старшего. – Уклон же!

Старший повернул голову.

– Уклон трибуны недостаточен для такого смещения.

– Значит, повезло.

– Что значит «повезло»?

Ликон подумал, почесывая черную шею.

– Это когда недостаточно, а получилось, – сказал он.

Старший помолчал и опять наклонил голову к воротнику и сказал туда, ровно, без выражения: «Повезло».

Сороковой сидел на третьем ряду, там, где его посадили. Железной ноги у него больше не было, только культя в обмотке и из обмотки провода. Живую ногу он аккуратно вытянул вдоль ступени. Имба подполз к нему по ступеням. Идти он пока не мог.

– Меня не чинят, – сказал Сороковой.

– Я знаю.

– Ногу вы бросили в реку.

– На ней было серое.

– На ней была нога, – сказал Сороковой.

Он повернулся к реке, туда, где у колокольни плюхнулось железо. Имба ждал, что он скажет еще. Гладкие не говорят лишнего, но и Сороковой уже сказал лишнего, три раза подряд.

– Я видел бочку, – сказал Сороковой.

За ужином Нан был в хорошем настроении.

– Мне показали запись, – сказал он, разламывая хлеб. Хлеб он ломал красиво. – Я, признаюсь, досмотрел не сразу. Сначала выключил. Нельзя так, Им Ба. Мы вас не для того кормим, чтобы вы носили на голове бочки.

Имя он произнес по-марсиански, в два удара, будто читал с листа. Видно, вычитал в бумагах Чипки и теперь пробовал, как все новые слова.

– Она сама, – сказал Имба. Правую руку он держал под столом. Два пальца распухли, но уже меньше, чем час назад.

– Она покатилась, – сказал Ликон. – Я видел. Я сверху видел лучше всех.

– Вам, говорят, повезло.

Нан сказал это слово осторожно, будто пробовал незнакомую ягоду передними зубами.

– Повезло, – повторил он. – Бот, у нас есть такое слово?

– У нас есть вероятность, – сказал Бот. Он сидел над пустой тарелкой, прямой, и тарелка ему была нужна для порядка. – Вероятность того, что полная бочка, двести десять килограммов, сместится на уклоне трибуны на двадцать два метра без внешнего усилия, приблизительно равна… ноль, запятая, девять нулей и после двойка.

– Бот, гости устали. – Нан повернулся к Ладе. – Как вы переводите «повезло», Ла Да? Мне для коллекции.

Лада пила чай. Она поставила чашку.

– Никак. Это когда не считаешь.

– Бот, слышишь? Это когда не считаешь.

– Я не умею не считать, – ответил Бот.

Нан рассмеялся. Смеялся он хорошо, тепло, с морщинками у глаз, и морщинки у глаз были у всех гладких одинаковые, но у Нана они выглядели так, словно он их заработал. Кресло Вара стояло пустое. Вар, сказал Нан, ужинает у себя, у него после выходов аппетит.

Ген сидел в конце стола и катал из мякиша шарики. Шариков перед ним было уже девять, в ряд, и он делал десятый. На Имбу он не смотрел – только под стол, на сапоги Имбы, к которым прилип пепел.

– И Сороковой, – сказал Нан. – Вы его спасли дважды. Его и ногу. Ногу, правда, в реку, но он ее все равно не ценил. Вы знаете, Им Ба, что узел в сороковом ряду нам не нужен? Мы их не чиним. Дешевле сделать новый.

– Знаю, – сказал Имба.

– Тем более трогательно, – сказал Нан, и Имбе на миг показалось, что он говорит это совершенно искренне. – Баню натопили. Идите париться. Больше так не делайте, пожалуйста. Мне вас жалко.

В ванной пустили горячую воду на полную, чтобы гудели трубы. Трубы тут гудели охотно, они были единственное в логове, что вело себя как дома. Зеркало над раковиной сразу запотело. Лада сидела на краю ванны. Имба стоял в дверях, спиной к косяку, закрыв собой щель. Ликон лежал на кафеле, потому что после бани его развезло, и держал на груди камень.

– Ее знак, – сказал Ликон. – Так кладет только разведка. Меня этому учил Кадар еще в Академии.

Лада склонилась над камнем, не трогая.

– И что он значит?

– Свой. Жив. Близко.

– Где лежал?

– В моем ряду. В полушаге от того места, где я стоял в бою. Она видела, где я стоял. Она нас видела, Арасуль. В тот день. Она была там.

Лада молчала, трубы гудели. Имба отлепился от косяка, шагнул, взял камень у Ликона левой рукой, поднес к лицу и долго нюхал с закрытыми глазами.

– Река, – сказал он. – Ржавое. Рыба. Дым от сырого дерева. – Он открыл глаза. – Люди. Много. Она у людей живет.

– У каких людей?

Имба отдал камень обратно.

– В тот день, когда мы жгли, у моста я почуял живых.

Ликон уставился на него.

– И ты четыре дня молчал, Воин?

– Я не знал, что это она.

– А живые у моста тебя, значит, не удивили? На мертвой планете?

– Ты за баржей кашель слышал, – добавил Имба. – Тоже никому не сказал. Ты хотел, чтобы я обратил на это внимание киборгов?

Ликон дернул плечом. Лада переводила взгляд с одного на другого и не вмешивалась, а после сказала:

– Кто еще видел камни?

– Никто. Я огнемет на них положил. Ген видел. Ген наступил. Но он не на камни смотрел.

– А на что?

И Ликон рассказал про пепел, про нитку, про пробирку в нагрудном кармане, про двадцать три гнезда и одно пустое. Лада слушала, глядя в запотевшее зеркало. Когда он дошел до того, как Ген постучал по стеклу, три раза, пауза, еще раз, она подняла глаза.

– Три и еще один?

– Три. Потом ждал. Потом еще раз. Как в дверь.

Лада опустила руку в воду под кран, подержала, вынула. Вода была горячая, и пальцы покраснели.

– Я чуть не побежал, – добавил он. – Там. До воды сто двадцать шагов.

– Знаю, Жрец.

– Откуда знаешь?

– Ты бы не рассказывал, сколько шагов, если бы не считал.

Он хотел пошутить и не нашел чем. Имба в дверях переступил с ноги на ногу, и Ликон увидел, что тот снова забыл, на какую хромать.

– Мы не знаем, где она, как она живет, с кем, – сказала Лада. Она говорила тихо, но так, что вода будто стала шуметь тише. – Знаем, что жива и рядом. Этого пока хватит. – Она повернулась к двери. – Теперь ты, Воин. Где это случилось?

– Нижние ряды. Где я сеял. Шагнул на пепел, пошло снизу. Сошел на голый бетон, кончилось.

– Сразу кончилось?

– Через шаг.

– Через сапог?

– Через подкладку. Там споры.

Лада кивнула так, будто проверила проводку.

– А здесь? – Она кивнула на панель за ванной.

– Здесь легче. Утром встал сам. Но здесь не так. – Он посмотрел на распухшие пальцы. – Здесь как в соседней комнате печка. А там я в печке стоял.

– Близко и много, – сказала Лада самой себе.

Ликон сел.

– Арасуль, ты сейчас будешь считать, да? У тебя в глазах загорелся калькулятор.

– Уже. Первое. Сила есть. Она не «когда-нибудь». Она лежит у Лужников в пепле и за этой панелью, и ее можно намерить. Значит, это не мечта больше, это доза. Второе. Доза растет сама. Каждый выход – посев. Каждая кровь – еда. Надо, чтобы росло здесь, у нас, и чтобы в следующий раз было не минуты, а хотя бы полчаса. И не у Лужников, а в логове.

– А если не успеем? – спросил Ликон.

– Тогда бежать надо будет по своему пеплу. Там, где сеяли. – Лада подняла глаза на Имбу. – Сможешь потом вспомнить, где сеял? Каждое место?

– Смогу. Я их чую.

– Хорошо. Третье. Вар.

Ликон лег обратно на кафель.

– Вар меня взвесил, – сказал Имба.

– И что вышло?

– Мало. Я уже пустой был.

– Он это видел. – Лада кивнула сама себе. – Он видел бочку, которая летит, и руку, которая хрустит. У него два числа, и они не сходятся. Он будет искать третье.

– Как Бот, – добавил Ликон в потолок. – Скоро у них тут все считать начнут. Слуга вон уже анекдоты записывает.

– Бот считает для Нана. Вар считает для себя. – Лада расцепила пальцы. – С сегодняшнего дня ни одного лишнего шага в поле. Воин хромает на ту ногу, на какую надо. Жрец мажется сажей и поет. Никто больше не носит бочек. И на мост никто не смотрит. Ни в поле, ни в амфибии, ни когда кашляют, ни когда поют.

– А если опять Сороковой? – спросил Имба.

Лада помолчала и сказала:

– Нан заметит, что ты видишь в них людей, и сделает из этого рычаг.

– Четвертое. Умнику – ничего.

Ликон поднял голову.

– Почему? Он бы посмотрел сверху. У него там…

– У него там девочка и корабль на плечах, – сказала Лада. – И он не ест. Ему не надо знать, что мы тут чего-то ждем. Он начнет помогать.

Имба медленно кивнул.

– А ей? – спросил Ликон. – Ей ответить надо. Я средний взял. Кажется, так отвечают. Или угловой переворачивают. Я не помню.

– Она поймет, – сказал Имба.

– Ты ее не знаешь. Она поймет, что я перепутал углы.

– Значит, поймет, что это

ты

, – поправила его Лада.

– Она видела, как я мазался, – вздохнул Ликон. – Среди дня. Как дурак.

– Она видела, что ты живой, – возразил Имба.

Ликон приподнялся на локте.

– Раз уж пошел такой разговор, – добавил он. – Я тебе не сказал одну вещь, Арасуль. Откладывал. Огнеметы у них с поводком. Наведешь на гладкого, огонь исчезает. Мы с Воином в первый же выход поняли. А стволы на ремне у Варовых я в деле ни разу не видел. Носят, как ключи от кладовой.

Лада посмотрела на него.

– Ты это заметил в первый выход?

– Ну да. В первый. Наведешь на гладкого, и пшик.

– И ты откладывал.

– Ну, ты тогда была занята. У тебя Нан, Бот, Ген, ложки…

– Значит, оружие будет не их, – заключила Лада и больше к этому не возвращалась. Только добавила, не поворачиваясь к Ликону: – Еще что-нибудь откладывал?

Ликон подумал честно.

– Нет. Все. Честное жреческое.

– Хорошо.

Она встала, выключила воду. Трубы погудели и стихли, и стало слышно, как в стене за ванной, у горячей трубы, что-то потрескивает, гуще, чем вчера. Там было тепло. Там у них жило белое. Лада наклонилась к панели и приложила к ней ладонь.

– Сегодня кормлю я.

– Тебе же нельзя, ты у них пилот, ты много раз посчитанная.

– Двести миллилитров не заметят. – Она взяла с раковины нож. – Имбе нечем, у него руки на сегодня кончились. А ты после бани, у тебя кровь пьяная.

Ликон засмеялся и не спорил.

– Твою оно возьмет, – сказал Имба. – В тебе оно тоже есть. Немного, на донышке.

– Я так и думала, – ответила Лада.

Ликон открутил оба винта, отогнул панель и, прежде чем Лада подставила руку, положил камень с белой жилкой туда, на теплое, рядом с обломком ложки.