Читать книгу "На дне Земли"

Глава 12 Насос

Сеть рвалась всегда в одном и том же месте, у нижнего края, где грузило било о бетон. Моток говорила, что бетон злой. Лета думала, что грузило надо подвязать чуть выше, но говорить не стала: спорить с Моток о сетях не решался даже Крюк. Она вязала узел за узлом, и пальцы, загрубевшие за эти недели, делали это уже сами.

Крыша была теплая. Солнце висело за соседней башней, той, что потоньше, со срезанной верхушкой, и тень от нее лежала на огороде косой полосой – через ящики с луком, через мешки, в которых росла картошка. Картошку в Заводи растили в мешках, чтобы можно было унести, если придется уходить, но при Лете уходить не приходилось ни разу, а мешки все равно никто не отвязывал от перил.

Пуговка сидела у нее на ногах и считала пальцы. Ей было лет шесть; точнее не знал никто, включая ее саму.

– Раз-вода, два-вода, три-вода, на четыре лодка, – бормотала она, трогая каждый палец. – Пять ушла… Тетя Лета, а чего они у тебя такие?

– Какие?

– Как у утопленника.

Пальцы на ногах у Леты сморщились в первую неделю, когда она сутками не вылезала из мокрого, и так и не разгладились. Кожа на них пожелтела и пошла складками. Больно не было. Лете ее ноги были так же интересны, как Пуговке.

– Я долго в воде сидела.

– Все сидели. У Жестя такие не стали.

– У Жестя ноги железные, – сказала Моток, не поднимая головы от сети. – Потому и Жесть. Не лезь к человеку.

«К человеку». Лета отложила это слово, как откладывала все, что говорили про нее вслух. В первые дни Моток звала ее «эта». Потом «пришлая». Со вчерашнего дня, выходит, человек.

Вчера был рейд в Манеж, в затопленный торговый центр, где под потолком еще висели пластиковые таблички с названиями лавок. Лета нашла там щиток, которого не видели двое до нее: он был за фальшпанелью. Из щитка вытянули медь. Медь на Заводи стоила как хлеб. Железо в воде съедала ржа, а медь только зеленела. Ее резали зубилом без огня, тянули в проволоку, били во фляги, в которых вода дольше не тухла, и рубили на метки. На реке медь была и металлом, и деньгами.

С лестницы крикнули ее имя. Кричал Бычок, Крюков племянник, голосом, который только начал ломаться и срывался на середине слова.

– Лета! Дядька зовет! Считать!

Считал Крюк на сорок первом этаже, в бывшей переговорной. Стол там был стеклянный, с треснувшей звездой посередине, и Крюк раскладывал добычу так, чтобы звезда приходилась между кучками, как межа. Кучек было пять: для общины, для рейда, для Соля, для себя и на обмен.

– Медь, – сказал Крюк, не здороваясь. – Девять мотков. Было бы три, если б не твой щиток. Патроны – одиннадцать. Годных шесть, остальные отсырели, но их тоже возьмут, нагатинские не проверяют. Фонарь. Без батареи. Ложки – четыре. Одна серебряная, я куснул.

Он все считал вслух, и свое, и чужое, и то, чего еще не было. Лета это в нем ценила. С таким человеком всегда знаешь, во сколько тебя оценили.

– Солю – как всегда, – продолжал Крюк и отложил в кучку для Соля серебряную ложку. – Серебро он в бочку кладет, чтоб вода не портилась.

– Садись.

Она села. Крюк отодвинул от себя кучку «для рейда», потом, подумав, переложил из нее моток меди в кучку Леты – у нее была своя кучка, маленькая, с краю звезды, – и сказал:

– Я посчитал. Три рейда до тебя принесли меньше, чем один твой вчерашний.

– Просто повезло. Течением принесло, я и взяла.

– Везет раз. Везет два. Три – это уже заслуга добытчика. – Он постучал пальцем по стеклу у самой трещины. – Теперь тебе положена лодка.

– Какая еще лодка?

– Серая, у лифтов. У которой нос чиненый.

– Мне не нужна лодка, Крюк.

– А вот и нужна. – Он откинулся на стуле, и сиденье под ним сказало что-то жалобное. – Кто с лодкой, того не выгонишь. Будет твоя, значит, ты наша. Мне так удобнее.

Она хотела отказаться еще раз, для порядка, но в дверях уже стояли Бычок, Пуговка и двое мальчишек постарше, и у всех четверых были такие лица, будто лодку дарят им. Пришлось идти.

Лодка была сборная, из чего попало: серые пластиковые борта на дощатом дне, нос чиненый: кто-то залил трещину смолой и сверху прибил жестянку гвоздями. Внутри плескалась дождевая вода с дохлой мухой. Насекомые не боялись серой слизи, пока летали. Мальчишки полезли вычерпывать воду руками, толкаясь, и один чуть не упал через борт в холл.

– Надо назвать, – сказала Пуговка. – Без имени лодка обидится и потонет.

– Вот ты и назови.

Пуговка подумала очень серьезно.

– Утопленник, – решила она.

Лета засмеялась, а сама уже прикидывала, куда бы вбить скобу под веревку, чтобы не терло о бортик, если поднимется вода.

Каждый вечер перед едой вся Заводь мыла руки. На самой верхней крыше стояла бочка с дождевой водой – единственной, которую здесь считали чистой: небесной, до того, как она коснулась города. На дне ее лежало все серебро, что собрала Заводь. У бочки стоял Соль. Он не говорил ничего, только следил, как каждый по очереди опускает руки в воду, трет ладонь о ладонь и стряхивает капли вверх, к небу, а не вниз. Кто стряхивал вниз, тот начинал заново.

Соль был в куртке, застегнутой до горла в любую жару. Лета не видела, чтобы он улыбался, и не видела, чтобы кричал. Когда он чего-то не одобрял, он просто смотрел дольше. На нее он смотрел так уже неделю.

Она дождалась своей очереди, сунула руки в бочку. Вода была теплая от солнца, с зеленой пленкой у края. Лета потерла ладони и стряхнула вверх.

– Покажи, – сказал Соль.

Она показала ему руки. Мозоли от весел, свежая ссадина от вчерашнего щитка. Соль разглядывал их долго и сказал:

– Ноги.

За спиной у Леты кто-то перестал жевать, и очередь к бочке затихла. Она нагнулась, развязала ботинок, стянула его, потом второй, и встала на теплый рубероид босиком. Соль посмотрел на ее сморщенные желтоватые пальцы, и у Леты впервые за этот вечер похолодело в животе. Желтое здесь значило только одно.

– Это вода, – сказала она. – Отмокли.

– Знаю, что вода, – сказал Соль. – Надень.

Она надела. Соль дождался, пока она завяжет второй шнурок, и сказал, не повышая голоса, так, что слышала вся очередь:

– Жесть говорит, в Манеже ты шла краем серого и под ноги не глядела. И серое тебя обошло.

– Я глядела как раз под ноги.

– Жесть глядел. За тебя. Ты хорошо ходишь по воде. Хорошо знаешь, где железо. Хорошо говоришь, хотя говор у тебя чужой. Серое тебя обходит. Вода тебя любит.

– Это плохо?

– Вода ничья, – отрезал Соль. – Я этой весной троих отправил на воду. Все трое тоже хорошо ходили.

Он сказал это без злобы. Лета подумала, что с ним было бы проще, если бы он злился.

– Если бы на мне было серое, – возразила она, – оно бы уже вылезло. Ты знаешь, сколько оно ждет. День, два.

– В своих знаю, – буркнул Соль. – А ты чужая.

И перевел взгляд ей за плечо, туда, где у лестницы стояла Искра с мокрыми руками, которые она так и не стряхнула. Она отошла от бочки и встала рядом с Летой, не вплотную, но близко, и Лета почувствовала плечом, как девочка дышит – часто и неглубоко.

– Ты с ней в одной комнате спишь, – проводил ее взглядом Соль.

– Сплю, – согласилась Искра. – Она не храпит.

Кто-то в очереди фыркнул, Соль не обернулся.

– Раньше у Моток спала.

– У Моток кошка на голову ложится.

– Тебя серое держало, – сказал Соль. – Полдня. Потом отпустило. Серое никого не отпускает.

– Меня не оно отпустило, – сказала Искра, и голос у нее треснул на последнем слове, как у Бычка. – Меня она вытащила.

Соль долго молчал. Отступил от бочки на шаг – это значило, что можно идти, – и сказал уже в сторону, Крюку, который стоял у перил и делал вид, что считает облака:

– Завтра она в рейд не идет. Пусть посидит. Посмотрим.

Крюк пожал плечами.

– Завтра к Лужникам, там вода высокая, все равно много не возьмем. Пусть сидит. – И добавил, когда Соль уже ушел: – Мне ее потом одну посылать дороже.

За ужином Лете положили как всем. Моток, передавая миску, придержала ее на полсекунды дольше, чем надо, и заглянула в лицо. Что она там искала, Лета так и не поняла. Может, то же самое, что и Соль, только с другой надеждой.

С утра, пока рейд уходил к Лужникам, к нижним окнам приплыл меняла с Нагатина. Лодка у него была из синих пластиковых бочек, связанных проволокой, и сидел он в ней, как в корыте, по пояс в товаре: мешок подсушенной рыбы, связка резиновых сапог, ведро чего-то, накрытого тряпкой. Говорил он так, что половина Заводи переспрашивала: тянул слова нараспев, цокал, ставил ударения невпопад, и через слово вставлял «чуешь». Крюк ушел с рейдом, и менять пришлось Моток. А она торговаться не любила и не умела, поэтому позвала Лету, раз та все равно сидит.

– Рыба-то вчерашняя, чуешь, – говорил меняла, раскрывая мешок. – Свежак. На зорьке брал.

Он почесал ухо. Лета заметила, что ухо он чешет уже в третий раз, и всякий раз на слове «свежак» или «на зорьке».

– Позавчерашняя, если не больше, – сказала она. – Чуешь? И не на зорьке. Ты ее на солнце сушил, жесткая.

Она сказала это на его наречии. Не нарочно: слова сами вышли с его цоканьем, с его распевом, с этим дурацким «чуешь» посередине. Меняла уставился на нее, потом захохотал и хлопнул себя по колену.

– Нагатинская! Ты ж нашенская! Откель?

– Из дальних, – ответила Лета уже обычным голосом.

– Из дальних так не говорят, – обиделся меняла. – Так только у нас говорят. Ну ладно, ну ей три дня, бог с тобой. Но сушил как положено, в тени.

Сторговались на полмешка рыбы за моток меди, хотя меняла сперва хотел два. Сапоги Моток все-таки взяла, одну пару, оба левые: меняла божился, что так даже удобнее, если хромаешь. Моток простояла весь торг с открытым ртом и, когда бочечная лодка отвалила, сказала:

– Ты ж его третий раз видишь.

– Первый.

– Тем более. Может, ты оттуда, но не помнишь?

– Гораздо дальше.

Моток хотела что-то сказать, но отвернулась. Лета ушла на крышу к сетям и долго сидела там, ничего не вязала. На Марсе, в разведке, она учила пустынный говор полгода. С учителем, со словарем, с записями, которые приносили из Обителей. Учила хорошо, лучше всех на курсе, и все равно бадавии узнавали в ней горожанку со второй фразы. А тут полчаса у окна. И ухо. Она увидела, что он врет, раньше, чем он соврал. Так читать лица она не умела даже тогда, когда умела все.

С высадки в ней было тихо. Она привыкла к этой тишине: сперва не веришь, потом забываешь. Здесь, на Земле, она была просто человек с ремеслом – хорошим ремеслом, выученным, своим. С этим ее взяли в Заводь. Теперь что-то возвращалось. Немного, по крупице, на одно ухо одного менялы.

Внизу Пуговка кричала на кошку. Кошка сидела на мешке с картошкой и мявкала. Кошки здесь ели все подряд, даже сырую картошку, которую неосторожно оставила Пуговка, а держали их за нюх на слизь. Кто-то говорил, что они и слизь едят. Умник, наверное, сказал бы: «Тысячу лет – и Земля приспособится. Звери будут серое жрать. Вот только людей к тому времени не останется».

Рейд вернулся к вечеру, пустой и возбужденный. Жесть ввалился в переговорную первым, мокрый по грудь, сел прямо на стеклянный стол, чего Крюк никому не позволял.

– Гладкие там, – объявил Жесть. – С утра жгли. Серое у стадиона разлилось – во, до моста, – а они его огнем, огнем. Дым такой, что мы за баржей лежали и кашляли, думали, что выдадим себя.

– Много их? – спросил Крюк.

– Пятеро гладких. И тот. – Жесть понизил голос, хотя в переговорной были все свои. – Который ловит.

Все помолчали. Бычок, стоявший у двери, незаметно для себя сделал шаг назад, в коридор.

– И еще двое, – добавил Жесть. – Вот про этих слушай. Не гладкие. Живые.

Лета сидела у окна и чистила Мотковы полмешка рыбы – от нечего делать, раз она все равно сидит. Нож был тупой, чешуя летела во все стороны.

–

Как

живые? – спросил кто-то.

– Вот так. Лица разные. Ходят не так. Гладкий ходит, будто его несут, а эти – как мы, ногами. В серых куртках. Один большой, темный, стоял столбом, пока его не пихнули. Молчит, все смотрит в землю. Второй, наоборот, – Жесть заухмылялся, – второй все время орал. Песню.

– Какую еще песню?

– Про насос. Клянусь водой. Про насос, у которого душа. Акцент чудной, а все равно понял. Мы там за баржей чуть не легли, я Гвоздю рот зажимал. Гладкие вокруг жгут, дымище, серое шипит, а этот орет, как на свадьбе. Много раз повторял один и тот же куплет, я запомнил.

Извинялись мы всей сменой,

Гладили ему бока.

Покряхтел, чихнул он пеной —

И опять пошла река.

Лета держала рыбу за хвост. Нож прошел мимо чешуи, по пальцу, и она увидела, как на подушечке указательного выступает кровь – сначала тонкой линией, потом каплей. Она сунула палец в рот и продолжала держать рыбу другой рукой. Насос. Ремонтная бригада. Песня, в которой никто не знал всех куплетов, и он каждый раз сочинял ее по-новому. Он жив. И он ходит с

ними.

– Так это ж гладкие новых наделали, – промычал Гвоздь из угла. – Из пойманных. Сперва из людей, потом с песнями, чтоб не отличить. Живые на вид, а внутри гвозди.

– Сам ты гвозди. – Жесть сплюнул.

– А чего они тогда с ними ходят? Гладкие с нами ходят? Гладкие нас в мешок кладут. А этих – рядом ставят и огонь дают. Значит, они их. Одной породы.

Никто ему не возразил. Лета почувствовала, как по переговорной расползается

«одной породы»

– медленно, от угла к столу, как вода по сухому полу, – и закрепляется. Она подняла голову и встретила взгляд Искры. Искра сидела на корточках у стены, и глаза у нее были не на Жесте, как у всех, а на ней. На палец у нее во рту. Она вынула палец изо рта и вытерла о штаны.

– Порезалась, – сказала она.

– Туда еще пойдут? – спросил Крюк. Он единственный из всех, кажется, думал не про песню.

– Вернутся, – кивнул Жесть. – Серое не добили. Ушло к воде, под мост, там его огнем не взять. Гладкие стараются дело до конца доводить. Иначе серое им в нору заберется.

– Значит, после них будет что подобрать, – подытожил Крюк. – Железо, пластик. Туда, где жгли, серое долго не суется. – Он повернулся к окну. – Лета. Послезавтра пойдешь, если Соль отпустит.

– Пусть идет, – сказал из дверей Соль.

Никто не слышал, как он подошел. Он стоял в проеме, в своей куртке до горла, и смотрел на Жестя, сидящего на столе.

– Живые, говоришь, – добавил Соль. – И серое их не трогает, и гладкие. – Он помолчал и глянул на Лету. – Любит их, наверное, вода.

И ушел.

Ночью в их комнате было душно. Раньше здесь был какой-то банк: от него остались кассы, стулья на колесиках и портреты каких-то важных шишек, выгоревшие добела. Искра спала на матрасе у стенки. Лета – у окна, где тянуло с воды. Она лежала на спине и раскладывала, что знает, как учили в разведке: не то, чего хочется, а то, что есть.

Двое. Большой и темный – Имба; смотрит, куда ставит ногу, значит, что-то ищет в земле. Ликон поет – значит, ему нужно, чтобы кто-то что-то не слышал. В ее сводках он два года проходил как Жрец, и два года она угадывала, что он сделает, по тому, как он шутил. Когда он шутил громче обычного, где-то рядом резали провод. Или людей. Шутки у него были зачастую злые. Третьей нет. Ладу в поле не взяли. Ладу берегут. Их выводят в поле. И будут выводить еще – Жесть сказал, гладкие свое не бросают. Туда, где жгли, серое долго не суется, и туда послезавтра пойдет рейд Заводи, и она с ним, потому что Соль хочет посмотреть, что она там будет делать. Он уже связывает ее с этими двумя.

Подойти будет нельзя. Ее увидят гладкие – и она станет еще одной дикаркой в мешке, или хуже, четвертой, про которую гладкие не знали. Ее увидят свои из Заводи – и она станет одной породы с теми, кто ходит с гладкими. Ее увидит Жрец – и пойдет к ней прямо через огонь, при гладких. Двойного дна в нем не было никогда. Этим он ей и нравился.

Значит, не подходить. Но надо дать о себе знать.

– Лета, – сказала Искра из темноты.

– Спи, Искра. Поздно уже.

– Какая песня про насос?

– Не знаю такой.

– Врешь, – сказала Искра сонно, без обиды. – У тебя лицо было… как когда ты правду скрываешь.

Глава 13 Шумовой журнал

Пакетов было четыре. Лика нашла их за панелью утилизатора, куда лазил один механик, и то только ругаться. Четыре пайка в серой пленке с синей полосой, «паста бобовая, рецептура 3», нераспечатанные, сложенные ровной стопкой. Брат рассказывал, что так в общежитии Академии прятали сигареты и мумие.

Она пошла в навигаторскую. Чипка сидел в ее кресле, потому что оно было ближе к стойке, поджав одну ногу под себя, и ругался с тремя экранами по очереди.

– Нет, ну вот. Задержка сто сорок, а должна быть девяносто. Где пятьдесят миллисекунд? Кто их съел? – Это левому. – А ты вообще молчи, у тебя вчера буфер переполнился на ровном месте.

– Может, сам виноват, – сказала Лика.

– Буфер?

– Ты.

Он развернулся вместе с креслом. Глаза у него были красные, а волосы с одной стороны стояли торчком, потому что он спал на этой стороне. Или не спал, а лежал.

– Лик, – сказал он. – Иди сюда. Посмотри одну вещь. Только не ори.

– Я никогда не ору.

– Вот и не начинай.

На среднем экране был открыт файл. Назывался он «шум.txt», и Лика этот файл знала: с первых недель у орбиты Чипка записывал туда все, что ему «казалось», с датой и временем, чтобы потом, как он выражался, свести дебет с кредитом и убедиться, что он обычный псих, а не особенный. Первые записи были дурацкие.

«Вахтенная уронит кружку, левой рукой»

.

«Механик скажет слово на „ж“ до обеда»

.

«Лика опять скажет, что я не спал»

.

Он прокрутил вниз и ткнул пальцем. «Ж

рец. Рукав. Серое, по локоть. Не насмерть. Через два дня?

» Дата стояла позапрошлая.

– Вчера на созвоне, – сказал Чипка. – Помнишь, что Арасуль сказала?

Лика помнила. Лада крутила в руках кружку и между делом сказала: Ликон поцарапался в поле, уже зажило, не волнуйтесь. Лика тогда еще подумала, что Лада не умеет говорить «не волнуйтесь», у нее получается приказ.

– Ну, поцарапался, – пожала плечами Лика.

– По локоть, – сказал Чипка. – Серым. Я спросил жестом, куда, Воин показал. Вот сюда. – Он провел ребром ладони по своему предплечью, от запястья вверх. – Я это видел позавчера, Лик. Сидел вот тут, пил регенерат, и увидел. И записал. И не послал, потому что шум.

– Это и был шум. До вчера.

– Сто двенадцать записей. – Он говорил быстро, сбиваясь, как всегда, когда пугался. – Сбылось восемьдесят девять. Ну, восемьдесят семь, если строго, там две спорные, кружка была не совсем левой рукой, она перехватила. Восемьдесят семь из ста двенадцати. Ты математик. Давай, скажи мне, что это нормальное распределение.

Лика села на подлокотник соседнего кресла и забрала у него мышь. Она сделала то, что сделал бы любой человек на ее месте: выкинула все, что можно было угадать и так. Механик ругается каждый день – вон. Лика говорит, что Чипка не спал, – тоже вон, у этого вероятность единица. Кружки падают. Вахтенная из третьей смены вообще роняет все, у нее руки мерзнут. Выкинула прогнозы погоды внизу, которую и так видно с орбиты. Выкинула все, где стояло «наверно». Осталась сорок одна запись. Из них сбылись тридцать восемь.

– Ну? – спросил он. – Ну что там?

– Тридцать восемь из сорока одной, – сказала Лика. – Шли.

Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему выйти в шлюз без скафандра.

– А если не сбудется?

– Значит, не сбудется. Ты им не приказываешь. Ты говоришь, где посмотреть.

– А если сбудется, потому что я сказал?

Лика подумала.

– Тогда тем более шли, – сказала она. – Только коротко. И только то, что потом можно проверить. И я буду записывать, что ты послал, до того, как оно случится. В свой файл. Чтобы ты потом не мог сам себе рассказывать.

– Ты мне не доверяешь.

–

Тебе

доверяю. Твоей

памяти

не доверяю. У тебя в голове сейчас пятьдесят миллисекунд потерялись.

Он хмыкнул и на секунду стал похож на себя прежнего – того, что сидел в общежитии Академии с включенным паяльником, объяснял всем, почему они дураки, и несогласным тыкал этим паяльником чуть не в нос.

Созвон был в девять по корабельному. Канал общий: все, что видели они, видели и гладкие, наверняка записывали и потом анализировали. Поэтому Чипка готовился к созвону, как Ликон когда-то готовился к свиданиям: чистая футболка, приглаженный вихор, кружка с эмблемой Ордена Знания на виду. Он говорил, что кружка отвлекает. Лика подозревала, что он просто ее любит.

Лада появилась на экране одна. За ней была светлая стена, край мягкого кресла и чей-то локоть. Локоть потом оказался Имбиным: он сидел на полу, спиной к креслу, и чистил какой-то фрукт, желтый, в пупырышках. Кожура падала одной длинной лентой.

– Доброе утро, – сказала Лада.

– Доброе. – Чипка отхлебнул из кружки. – Так, по нанопленке. Мне бы еще раз спецификацию слоев, если ваши дадут. Я тут прикинул напыление, у меня вылезает, что на третьем слое допуск…

Он понес. Лика слушала вполуха: про допуски, про температурный коридор, про то, что на Марсе пыль мельче, чем думают земляне, и если пленку рассчитывали под земную пыль, то ее, извините, порвет к первому лету. Главное делали его пальцы на краю стола.

«Низ»

,

«Тепло»

,

«Два»

,

«День»

. Потом раскрытая ладонь, медленно проведенная по столу, будто сметает крошки, – этого Лика не знала.

– Ну и насчет погоды, – продолжил Чипка, без всякого перехода. – У вас там как?

Лада ответила не сразу.

– Умник, мы

под землей

.

– А. Ну да. Точно. – Он покраснел по-настоящему, и это было даже хорошо: гладкие любили, когда люди краснеют, они от этого добрели. – Я в смысле… температура. Влажность. Для нанопленки.

– Двадцать два, – сказала Лада. – Влажность не знаю. Спрошу.

За ее плечом прошел гладкий, улыбнулся в камеру и ушел. Лада не обернулась. Она убрала прядь за ухо. Потом еще раз, хотя прядь и так лежала нормально. Этот знак Лика знала: «

поняла, повтори

». Чипка повторил, медленнее, и снова провел рукой по столу. Имба внизу кадра перестал чистить фрукт.

– Ладно, – сказала Лада. – Спецификацию запрошу. Что еще?

– Все, – заключил Чипка. – Живите там. Ну, и спите хоть иногда.

Экран погас. Он сидел еще с полминуты, не двигаясь, потом взял кружку и обнаружил, что она пустая.

– Что было ладонью? – спросила Лика.

– Обход. – Он поставил кружку. – Гладкие пойдут по теплу. Послезавтра утром. Что-то чинить или проверять, я не знаю что, я видел только, что идут. Двое. С фонарями. Хотя там свет есть, зачем им фонари. – Он потер лицо. – Там заначка, Лик. Прямо там, где они пойдут.

Лика открыла свой файл и написала: «

Послано 9:14. Техярус, послезавтра, утро, обход, двое, фонари

».

Два дня было нечем заняться, и поэтому оба занимались всем подряд. Механик воевал с регенератором воды, который с самого Марса делал вид, что у него все в порядке, а потом тихонько плевал ржавчиной в пищевой контур. Механик звал его «дедушкой» и разговаривал с ним ласково, как с больным, а когда думал, что никто не слышит, – по-другому. Вахтенная из третьей смены сидела в рубке, завернувшись в два одеяла, и смотрела на Землю, как на огонь в печке.

В обед вахтенная заглянула в навигаторскую, хотела что-то спросить, и Чипка, не отрываясь от экрана, протянул ей свою кружку.

– С сахаром, – сказал он. – Два. Ты ж свою в рубке забыла.

Вахтенная взяла кружку, заглянула в нее, потом подняла глаза на него.

– Ну ты даешь, Умник, – сказала она и засмеялась. – Я ж только хотела спросить, есть ли кипяток.

Вахтенная ушла, все еще посмеиваясь. Лика не смеялась. Перед ней был его затылок, вихор, который опять встал, и она думала, что он ответил на вопрос, которого не было. Такое случалось и раньше, еще до орбиты, но тогда это было похоже на то, что он просто быстро соображает. Сейчас было не похоже.

Утром оба не спали с пяти.

– Уже, – сказал Чипка в семь сорок. Просто так, сам себе. – Прошли.

Созвон был в девять. Лада опять была с кружкой, и Лике показалось, что это та же кружка и что держит она ее так же, двумя руками.

– Доброе утро, – сказала Лада. – У нас ночью трубы гремели. Гладкие говорят, плановая чистка. Жрец не выспался, ходит злой.

– Чипка, ты когда открываешь бобовую пасту, ждешь тридцать секунд согласно инструкции? – раздался сзади голос Ликона.

– Нет, – удивился Чипка. – Зачем?

– Чтобы вакуум выветрился!

– Вакуум у тебя в голове! Сочувствую, – сказал Чипка. – Клади себе подушку на голову и так ходи.

– Добрый ты, Умник.

Чипка сложил два пальца на ручке кружки.

«Сделано»

. Следом

«рано»

– Лика знала этот знак, щелчок ногтем, – и ладонь вниз, и ладонь вверх:

«опасно, прошло»

. На краю кадра Имба, которого не должно было быть видно, поднял руку с колена и уронил обратно. Лика не поняла, что это значит. Чипка понял и выдохнул так, будто держал воздух с пяти утра.

Дальше говорили про влажность, Лада сказала, что семьдесят процентов, и гладкие удивились, что это кому-то нужно.

Когда экран погас, Чипка засмеялся. Громко, некрасиво, со всхлипом, откинулся в кресле и хохотал в потолок. Лика смотрела. Он хохотал, пока смех не кончился, а кончился он сразу, словно выключили, и Чипка остался сидеть с открытым ртом и мокрыми глазами.

– Ну вот, – сказал он. – Ну вот, короче.

Лика написала в файле: «

Сбылось. Ушли раньше. Перенесли? Уточнить

». И ниже, помельче, для себя: «

7:40 – „прошли“. Не видел. Знал

».

Про сеть он объяснял ей несколько раз, каждый раз по-разному, и каждый раз Лика понимала не больше, чем в прошлый.

– Смотри. Мысли я не читаю. У них там мыслей нет. Ну, в сети нет. Мысли у каждого в голове, а в сети… представь рынок. Ну, бадавиев-торговцев. Кто-то подходит к нему и спрашивает: почем? Ему отвечают. Все это пишется в тетрадку. А тетрадку никто не читает, потому что зачем, все свои, и так знают, кто что брал.

– А ты читаешь.

– А я читаю. – Он был доволен сравнением. – Я не у них в голове. Я в тетрадке.

Ночью он показал ей эту тетрадку. Это был поток цифр, зеленых на черном, быстрый, как дождь по стеклу, и Лика ничего в нем не видела, пока Чипка не начал останавливать и переводить. Большая часть была про воду: уровни, насосы, давление в каких-то секциях. Часть цифр складывалась в буквы. Про выжиги, про расход топлива на амфибиях. Кто-то запрашивал запчасть. Кто-то жаловался, что ремонтный узел номер сорок не отвечает.

– Это тот, одноногий, – сказал Чипка. – Ему Вар ногу оттяпал. Починили на ходу, некачественно.

Наконец он остановил строку, у которой в поле автора стоял знак, похожий на перевернутую букву.

– Это Нан.

Запрос был после Лужников. Чипка перевел его, водя пальцем по экрану, медленно, как первоклассник: «

Оценить полезность гостей в поле

». Ниже шел ответ сети, длинный, с цифрами, и Чипка переложил его на человеческий: полезность высокая, риск низкий, рекомендовано повторять выходы, увеличить частоту.

– Вот, – сказал он. – Вот почему их опять поведут. Нан это не сам придумал. Ему посоветовали.

– А Нан всегда слушает?

– Мозги у них, может, и свои. А думает за всех один. – Он пожал плечами. – Ну, я недели три смотрю. Вроде всегда.

Следующую строку он нашел сам, не прокручивая. Знак автора был другой, угловатый.

– Вар.

«

Скорость восстановления тканей, объект Л., сравнить с нормой для вида

». Ответ был короткий: «

Данных недостаточно, рекомендовано наблюдение

».

Лика поняла не сразу, а когда поняла, все равно спросила: хотела, чтобы он сказал вслух и оказалось, что она ошиблась.

– Объект Л. – это Лада?

– Это Жрец. – Чипка не повернулся. – Лада у них ключ. Они ее так и пишут.

«Ключ».

Серый дождь на экране шел дальше, про насосы, про давление, про сороковой узел.

«А если они тебя заметят», – подумала она. Подумала тихо, как привыкла за эти два дня.

– Не заметят, – сказал Чипка. – Я же не трогаю. Только смотрю.

Вслух она не спрашивала. Она даже проверила: прокрутила в голове последние секунды и ни о чем не спрашивала.

Пакет с Марса пришел в восемь утра, в окно связи, вместе с телеметрией и сводкой Совета, которую никто никогда не дочитывал.

Чипка, не открывая значок в углу экрана, сказал:

– От Кары. Пишет, что он толкается по ночам, как раз когда ей спать. Что Орден Воздуха опять урезал норму на жилые блоки, и она из-за этого полсовета переругала. И что имя она давно выбрала, а мне не скажет, пока я не вернусь. – Он помолчал. – Ну, и что скучает. Это в конце.

– Открой, – сказала Лика.

– Да я же…

– Открой.

Он открыл. Лика читала через его плечо. Толкается ночью. Совет, норма, переругалась, «они там все дышат через раз и этим гордятся». Имя придумала и не скажет. В самом конце, после подписи, отдельной строкой: скучаю, дурак. Все было так. Чипка кивнул экрану коротко и удовлетворенно. От этого кивка у Лики пошел холод по спине, от шеи вниз.

Вечером она сходила к утилизатору и нашла там уже шесть пакетов, два новых легли сверху так же ровно; Лика вынула все и отнесла в камбуз, один подогрела в автомате, выдавила в миску и принесла в навигаторскую.

– На, – сказала она. – Ешь, пока горячее.

Чипка заглянул в миску. Паста была бурая, как вода вокруг Москвы, и пахла так, что вежливо не опишешь.

– Я не хочу.

– Я не спрашиваю.

Он взял ложку и стал есть. Быстро, послушно, глядя в экран и не морщась. Бобовую пасту на корабле никто не мог есть не морщась, даже механик, который, по слухам, однажды съел прокладку от шлюза, потому что перепутал с галетой. Чипка доел до середины и сказал:

– Вкусно.

Лика не ответила. Она сидела рядом на подлокотнике, пока миска не опустела. В дверь заглянула вахтенная из третьей смены, в своих двух одеялах.

– Умник, ты…

– Умник, ты с утра на связи, – продолжил Чипка, не поднимая головы. – Потом свободен.

– Ну и отлично. – Вахтенная зевнула и ушла.