Читать книгу "На дне Земли"

Глава 10 Четверо

В дверь стукнули два раза, сухо, и Вар вошел, не дожидаясь ответа. Пришел он до завтрака, сам, без слуги. Серый, как их новые куртки, только без единой складки.

– Выходим, – приказал он.

Ликон прыгал на одной ноге, втискиваясь в левый сапог.

– Минуту, командир. Он за ночь еще усох. Я ж говорил, передайте хозяину…

Имба стоял уже одетый, руки вдоль тела, и Лада видела, как он держит плечи: чуть ниже, чем привык, чуть мягче, словно устал еще до выхода. Хорошо. Она его этому не учила, сам додумался.

– Верните мне их целыми, – сказала Лада.

– Сколько останется, – ответил Вар.

Ликон застыл с сапогом на полпути. За спиной Вара в коридоре показался Нан. Видно, шел следом, проводить гостей, сказать напутствие, и услышал.

– Вар хотел сказать, что вернет всех, – произнес он. – Он у нас не мастер слов. Доброе утро, Арасуль. Вы плохо спали?

– Хорошо спала. Спасибо.

– Мне показалось… – Он улыбнулся Имбе, Ликону, всем сразу. – Идите. Я распоряжусь, чтобы к вашему возвращению натопили баню. У нас есть баня, вы знали? Никто ею не пользуется. Нам ни к чему.

Вар повернулся и пошел, не взглянув на Нана. Тот проводил его коротким спокойным взглядом и повернулся к Ладе.

– В десять, у меня? Продолжим работу со схемами.

– В десять, как раз соберусь, – откликнулась Лада.

У Нана был кабинет, или то, что он называл кабинетом: высокая комната с экраном, на котором шел дождь над березами. Березы были старой записью, дождь тоже. В первый раз Лада спросила, откуда это, и Нан сказал: «Так было. Я храню».

Схемы корабля лежали на столе, на бумаге. Нан любил бумагу. В сети любую строку мог прочесть кто угодно из своих, а ночью и переписать; бумагу не переписывал никто. Он распечатал все, что Чипка передал им в первые дни в знак доброй воли, и разложил листы, придавив углы черными тяжелыми кубиками. Там, где слова Лады расходились со схемой, он ставил на полях отметку. Проверял он не свою память, а ее.

– Вот здесь, – вел он пальцем по жилому отсеку, – я поставил бы стойки для зарядки. Двенадцать гнезд. Кабель пойдет через… тут?

– Там магистраль воды. Кабель вы туда не протянете.

– Вода. Да. – Он убрал палец. – Вы не представляете, как мне трудно думать о воде. Для меня это просто масса.

Работала она у него пятый день. Работа была простая: смотреть на листы, говорить правду там, где правда ничего не стоила, и мелко врать там, где стоила и где бумага не могла ее поймать. Корабль Лада знала так себе, куда хуже Лики.

Нан все проверял. Каждый день у него был один вопрос, будто между прочим. Сегодня вопрос пришел на сороковой минуте, когда разбирали рубку.

– А этот пульт, – Нан тронул квадрат на схеме, – ведь дублирует ваш?

– Совершенно верно.

– Значит, в крайнем случае, если с вами, не дай бог… кто-то другой сможет?

– Можете не беспокоиться, не сможет.

– Отчего же?

Она потянулась и развернула лист к себе, медленно, как и надо было показывать, потому что Нан смотрел не на лист, на ее руки.

– Корабль слушается только меня. Сядет за пульт другой – будет просто молчать. Как это сделано, я не знаю. Наверное, земляне так страховались от бунта на борту. Меня разбудили через семьдесят пять лет, а он меня уже знал.

– Как интересно, – сказал Нан. – Замок с одним ключом.

– Именно так, – подтвердила Лада.

– Ключ можно сделать.

– Можно, – согласилась она. – Если разгадать технологию. Лет за пятьдесят. У вас есть пятьдесят лет?

Он рассмеялся легко, от души, если у него была душа. И замолчал на миг дольше, чем надо.

– Если ключ квантовый, – сказал он наконец, будто пробуя новое слово для коллекции, – копию с него не снимешь. Такой ключ можно только сломать.

Постучали, и вошел Бот. Стучал он всегда одинаково и входил, не дожидаясь, как Вар, только Вар этим показывал, кто здесь хозяин, а Бот просто не тратил время. В руках у него был планшет.

– Я произвел пересчет, – доложил он. – С учетом ваших запасов на обратный путь. Нужно сократить либо запасы, либо груз.

– Какой груз? – спросила Лада.

– Материалы для врачей, – сказал Нан раньше Бота.

Бот перевел взгляд с Нана на Ладу.

– Сокращать запасы? Хорошо, – кивнула Лада. – Тогда посчитайте мне еще одно. Голодный пилот ошибается на посадке. Как часто?

– Это не моя область.

– Но вы можете посчитать вероятность. Пилот голодный. Пилот больной. Пилот, который боится. Пилот, которого привели за пульт силой. – Она говорила ровно, как когда-то диктовала списки в Ордене. – Насколько они хуже на посадке, чем пилот сытый, здоровый и сам желающий лететь?

Бот помолчал.

– Вероятность ошибки принужденного оператора выше. Это учтено.

– С каким коэффициентом?

Пауза.

– Не учтено.

– Учтите. Иначе ваша масса ничего не стоит. Привезете на Марс сто сорок килограммов, помноженные на двенадцать, в воронку. Этот корабль в ней уже лежал. Корабль подняли. Груз не поднимешь.

Нан перестал улыбаться. Самую малость: так убавляют лампу на одно деление.

– Бот, – сказал он мягко, – Лада шутит. Никто никого силой не поведет. Иди, пересчитай запасы.

Бот не двинулся.

– Она не шутит. Это корректный параметр.

И вышел. Нан проводил его тем же взглядом, что утром Вара, – на отстающие часы. Повернулся к ней, и лампа снова горела вовсю.

– Простите его. Он считает все, что видит. Иногда мне кажется, он и меня посчитал.

– И сколько вышло?

– Не говорит. – Нан развел руками. – Может, оно и к лучшему.

– Ваш Вар утром обещал вернуть мне «сколько останется», – сказала Лада, не поднимая головы от рубки. – Я не жалуюсь. Я пилот, мне положено думать. Вернется из троих один – полечу с одним. Только плохо.

– Я поговорю с Варом.

– Не надо. Он честный. Честных легче считать.

Нан задержал на ней взгляд, долгий и внимательный, как в первый день, и она поняла, что перебрала на полслова. И улыбнулся.

– А вы опасный гость, Арасуль.

– Я голодный гость. Когда у вас обед?

– Для вас – когда скажете.

Он пришел, когда стемнело, то есть когда в коридоре убавили свет: другого вечера здесь не бывало. Ген постучал не так, как остальные: три раза, негромко, потом пауза, словно передумывал, и еще раз. Лада открыла сама.

– Я… – сказал Ген. – Вам, наверное, скучно одной. Я подумал… если вы не спите.

– Не сплю. Заходите.

Он вошел и встал посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Лицо у него было Нана, но Ген носил его неправильно, как чужое пальто: то воротник не там, то руки не находят карманов. Имба сказал бы, наверное, что Ген и пахнет иначе.

– Садитесь, раз пришли.

– Ликон смешной, – сказал Ген, присев на край постели. – Он вчера рассказывал про насекомых, которых вы ели. Я потом нашел в архиве, как они выглядят. Не понимаю, как такое можно есть. Но понимаю, почему можно хотеть. Я еще помню, как хочется есть.

Лада села напротив, на свою постель.

– Помните?

– Не так, как вы. – Ген опустил глаза на свои пальцы. Хлеба при нем не было, катать было нечего. – Я помню, что помнил. Как рассказ про рассказ. Понимаете?

– Нет, – сказала Лада.

Раньше поняла бы: вошла бы неглубоко и увидела сама, как у него там все устроено. Движение это она сделала и сейчас, по привычке, как тянется рука к перилам на лестнице, где перил давно нет. Рука прошла сквозь пустое. Там, где раньше был бы Ген с его «помню», стояла тишина, и в тишине – ее собственная головная боль.

Она подождала. Пусть скажет сам.

– Я был другим, – сказал Ген. – До того, как Нан… до того, как нас сделали одинаковыми. У меня было свое лицо. Я его не помню, но помню, что было. Иногда смотрю в зеркало и жду.

– Чего?

– Что проступит.

Он помолчал.

– Нан говорит, так лучше. Когда все одно, никто не спорит. Раньше спорили. Раньше нас было… много разных. И все погибли бы, если бы продолжали. У меня была фамилия. Я ее помню, а сказать не могу. Нан говорит, это шум. Наверное, он прав. Бот тоже говорит, что прав. – Ген поднял на нее глаза, впервые за вечер, и сразу опустил. – Вы ведь тоже так думали. Там, у себя. Нан рассказывал. Что вы правили головой. Что все думали, как вы.

– Думала, – подтвердила она.

– И как? Хорошо, когда все как вы?

Ответить можно было по-разному. Что сказала бы Нану, она знала. Знала и то, что Ген ждет от нее скорее разрешения, чем ответа. Разрешения на что – не знала.

– Тихо, – сказала она. – Очень тихо. Говоришь, а тебе отвечаешь ты сама, тысячей ртов. Потом заходишь в комнату, где никого нет, и не можешь понять, есть ли там кто-нибудь. Даже ты.

Ген сидел очень прямо.

– А теперь?

– А теперь у меня болит голова, и я не знаю, что вы думаете. Приходится спрашивать.

Ген вдруг засмеялся, коротко, будто кашлянул, и сам испугался. Посмотрел на бусину над дверью.

– При мне можно не соглашаться, – добавила Лада тише. – Мне некому рассказать. У меня здесь никого, кроме вас.

Она сказала и поняла, что сказала не одному ему.

Ген долго молчал, потом встал.

– Я пойду. Вам пора спать. Нан спросит, где я был, скажу – проверял, как вы.

– Так и скажите. Это даже правда.

Ген вышел.

Глава 11 Серые куртки

Куртки выдали серые. Ликон взял свою двумя пальцами за воротник и поднял к лампе.

– Воин, – спросил он. – Ты цвет видишь?

Имба видел. Он уже влезал в свою, рукав за рукавом, и куртка, выглядевшая на крюке вполне приличной, на нем сразу сделалась на размер меньше. Молния дошла до середины груди и встала.

– Мы идем жечь серое, – объяснил Ликон гладкому, который раздавал, – в серых куртках. Это юмор? Я не в обиде, я уточняю. Наверное, чтобы не было видно серого, если попадет на куртку.

Гладкий улыбнулся. Улыбка у него была Нанова, такая же, как у четверых, что стояли вдоль стены шлюза, и у того, что сидел за пультом. Ликон все эти недели пытался их различать и различал ровно одного: у этого на скуле тянулась тонкая свежая царапина. Про себя Ликон звал его Старшим, потому что тот раздавал одежду.

– Эта ткань не держит нанитов, – сказал Старший. – Цвет значения не имеет.

– Для тебя.

– Для нанитов.

Куртка пахла кем-то. Не по́том – гладкие не потели, – чем-то аптечным. Ликон решил, что спрашивать, чья она была, не будет. Может, ничья. Может, у них тут шьют куртки впрок, с запасом на гостей.

Выдали огнеметы. Этим Ликон занялся всерьез. Короткий ствол с раструбом, похожим на воронку для масла; шланг в оплетке; бак за спину на двух ремнях. Бак тут же потянул плечи вниз. Ноги у Ликона сказали что-то свое. Он их понимал: на Марсе он весил в два с половиной раза меньше, и ноги до сих пор не простили ему переезда. Под пальцем был спуск, простой, как у сварочной горелки в мастерских Академии. А рядом со спуском, под прозрачным колпачком, горела зеленая точка.

– А это что за лампочка? – спросил Ликон. – Красивая.

– Индикатор исправности, – ответил Старший.

– А если красный?

– Значит, неисправен.

– Понятно, – сказал Ликон. – В этом положении прибор выключен, в этом – сломан.

Старший не улыбнулся.

Нан пришел в шлюз сам, когда они уже стояли у аппарели. Он был в домашнем, в чем-то мягком песочного цвета, с закатанными рукавами, и выглядел хозяином, который вышел проводить гостей до калитки.

– Не геройствуйте, – напутствовал он. – Мне нужно, чтобы вы вернулись, а побеждать у нас есть кому.

Он кивнул в сторону амфибии. Там, на корме, уже сидел Вар.

Амфибия была плоская, серая и тупоносая. Внутри пахло горелым маслом и мокрой резиной, сиденья шли вдоль бортов.

Шлюз выпустил их в воду, и та сразу стала бурой. Москва стояла в ней по второй этаж, местами намного выше. Определить точнее было сложно, так как многие здания разрушились. Ликон выглядывал в щель бойницы и не мог насмотреться; он вообще не умел смотреть на новое вполглаза. Верхушки фонарей с оборванными проводами. Остановка, от которой над водой торчала одна крыша, а на ней сидела чайка и ела что-то, что лучше было не разглядывать. Желтая табличка с черными буквами «…ЕЖНАЯ», наполовину съеденная ржавчиной. Дом с обвалившейся стеной, так что были видны все комнаты сразу, как в кукольном домике, и в одной на обоях еще висели большие круглые часы. Часы стояли. Ликону почему-то очень хотелось узнать, сколько там времени.

Где-то здесь, в этой воде, была Лета. Он знал это так же твердо, как знал про свою руку, которую однажды уже хоронил, а она потом отросла назад.

– Задача, – сказал Старший, и все пятеро гладких одинаково повернули к нему головы. Ликону каждый раз хотелось засмеяться, когда они так делали. – Очаг нанитов разошелся по стадиону и по набережной до моста. Мы отжимаем его огнем от чаши к реке. Вы работаете левым флангом, у пандусов. Вар работает впереди.

Имба за всю дорогу не сказал ни слова. Он сидел, сгорбившись, и не поднимал глаз от рифленого пола. Ликон знал этот взгляд. Так Имба смотрел на песок, прежде чем решить, где ставить лагерь.

Вар тоже молчал, только по-другому. Имба молчал внутрь, Вар наружу, во все стороны сразу. И лицо не Наново – свое, тяжелое, как будто его вырезали из чего-то, что плохо режется, и это почему-то было хуже пяти одинаковых. Когда амфибию качнуло на повороте и Ликона бросило на Старшего, Вар даже не перенес веса.

Слизь он увидел раньше стадиона. Гладкие говорили «наниты», про дикарей рассказывали, что те зовут ее «серое», а Ликон про себя звал ее «слизью», потому что короче. Слизь лежала на набережной широкой полосой, от бетонной чаши до опор моста, и сначала показалось ему обычной грязью, какая остается от схлынувшей воды. Амфибия подошла ближе, и Ликон увидел, что грязь шевелится. Вся разом, мелко, как кожа на холодном ветру. Где на нее падало солнце, пробегал тусклый блеск и сразу гас. И оно шипело – тихо, на самом краю слуха, как шипит вода, если плеснуть ее на горячую плиту. Похоже было на мокрую пыль, которая никогда не высыхала. Но влаги в ней не было.

– Не касаться, – приказал Старший. – Ни ногой, ни стволом. Если коснулось, не трогать рукой, звать меня.

– А ты что сделаешь?

– Помогу, – ответил Старший.

Они вышли на бетон. Земля взяла Ликона за плечи вместе с баком и потянула вниз; он выпрямился ей назло и пошел к пандусам, куда показали. Имба шагал за ним, чуть сзади, как ходил всегда, если место было чужое.

Гладкие развернулись в цепь и открыли огонь все сразу, без команды, словно команда прозвучала у них внутри. Пять языков пламени легли на серое, и серое закричало. Кричало оно без голоса. Звук шел снизу, из-под огня, высокий и тонкий, словно кто-то вел мокрым пенопластом по стеклу. Серое вскипало пузырями, пузыри лопались, из них валил жирный дым, который пах паленым волосом.

Ликон нажал спуск. Огнемет дернулся в руках, раструб плюнул жаром ему в лицо, и на серое перед ним упала длинная рыжая полоса. И он запел. Петь он не собирался. Так вышло – у него всегда так выходило, с первых мастерских, еще до Академии, где они с ремонтной бригадой две ночи подряд откачивали затопленный уровень, насос все время глох, и кто-то из старших сказал, что у насоса есть душа и она обиделась. Песню тогда сложили на ходу, четыре строки, а дальше никто не придумал. Дальше каждый раз приходилось сочинять.

Встал насос. Молчит, не дышит.

Старший молвил: «Вот те раз —

У него душа, он слышит,

Он обиделся на нас».

Ближний гладкий повернул голову, потом еще один. Над шипением и ревом пламени это звучало, наверное, как собачий лай на похоронах.

– Что это? – спросил Старший. Он стоял в трех шагах, и огонь из его ствола шел ровно, без рывков, как нарисованный.

– Песня! – крикнул Ликон. – Про насос. Народная, марсианская, сам сочинил!

– У насоса нет души.

– У этого была! Он на Старшего обиделся, ты же слышишь. – Ликон повел раструбом вправо, по краю полосы, и запел дальше, подбирая слова на ходу: – А у гладкого душа в инструкции-и, а инструкцию дали не ту-у…

Ликон вел пламя по серому, по самому краю, и раструб дошел до Старшего: тот просто оказался на линии. Огнемет в руках у Ликона замолчал, пламя обрезало. Под колпачком у спуска горела красная точка. Ликон повел стволом обратно, влево. Точка позеленела. Огонь вернулся.

– Неисправен, – объяснил Старший, не оборачиваясь.

– Бывает, – согласился Ликон. – Клапан заело.

И запел дальше, громче прежнего. Гладкие теперь поглядывали на него почти все, по очереди, без злобы, но и глаз не отводя. Имба отстал шагов на пять, туда, где бетон уже выгорел и остыл до черноты, присел на корточки и положил на землю обе руки. Посидел, пока все были заняты певцом. Встал, прошел еще три шага и присел снова.

Еще куплет про клапан, думал Ликон. Про клапан всегда слушают.

Серое пятилось. Не все и не сразу: оно отступало от огня медленно, огрызаясь. Там, где прошло пламя, оставалась корка, ломкая, как пережженная лепешка, и под сапогом она лопалась с сухим хрустом. Цепь двигалась от чаши к реке, Ликон двигался с ней, и песня шла впереди, куплет за куплетом, все глупее.

Слева из водостока вдруг выплеснулся язык. Он вылетел под ноги сам собой, тонкий, быстрый, с блеском, будто им выстрелили, и тело Ликона ответило раньше головы. На Марсе он перемахнул бы этот водосток не глядя. Но он не прыгнул. Сделал шаг назад, неловкий, пьяный, чуть не сел на собственный бак огнемета, замахал стволом и только потом, как положено перепуганному гостю, полил язык огнем. Язык заверещал и свернулся в корку.

– Цел? – спросил Старший.

– Штаны мокрые, – сказал Ликон. – И не спрашивай, я все равно отвечу, что это река.

Впереди работал Вар. Огнемета у него не было. Он вошел в серое по щиколотку, потом глубже, и серое полезло на него и не могло влезть. Вар нагнулся, и рук у него стало четыре. Он взял серое за край и поднял. Пласт в рост человека повис у него в руках, извиваясь и вереща. Вар разорвал его пополам – медленно, с усилием, на которое не хочется смотреть, – и швырнул обе половины в огонь гладких. Две руки, что держали пласт, дымились. Он на них не взглянул – просто втянул в тело.

Ликон поймал себя на том, что смотрит с восторгом и тошнотой. Он подумал, как Вар руками ловит в поле дикарей. Если дикарей много, наверное, отращивает по восемь рук, как щупальца.

Одному из гладких не повезло. Он оступился у края полосы, серое взяло его за ботинок и пошло вверх, по голени, быстро, как огонь по сухой траве. Гладкий остановился и с интересом посмотрел на свою ногу. Вар обернулся. Подошел. Взял гладкого одной рукой за бедро, другой за голень и оторвал ногу. Внутри гладкого что-то щелкнуло и заискрило. Вар бросил ногу в огонь.

Гладкий постоял на одной ноге, покачался и сказал:

– Благодарю.

Двое других подхватили его под руки и понесли к амфибии. Никто не сбился. Огонь не прерывался ни на секунду. Вар выпрямился и повернулся к марсианам. На Ликона, на Имбу, снова на Ликона. Лицо у него не двигалось.

– Так быстрее, – пояснил он.

Это были первые его слова за операцию. Ликон кивнул и снова нажал спуск, и песня на время кончилась.

Через полчаса одноногий снова стоял в цепи, на трубе вместо ноги, и огонь у него шел так же ровно, как у всех.

Возле моста на боку лежала баржа. Ржавая, облезлая, с проломленным бортом, она наполовину осела в воду, и серое обтекало ее с двух сторон. Из-за баржи кто-то чихнул. Или кашлянул, Ликон не разобрал. Звук был короткий и сразу задавленный, словно рот зажали ладонью. Дым стоял над набережной белой стеной, и в такой стене звук мог взяться откуда угодно. Ликон, может, и решил бы, что показалось, но Вар повернул голову и сделал шаг к барже, потом второй. Кто там, за баржей, сколько их, взрослые или нет, Ликон не знал. Он знал только, что Вар ловит руками.

– А у Вара душа в кулаке-е! – заорал он так, что самому заложило уши. – А кулак у него не разжа-ать!

И шагнул влево, к самому краю огненной полосы, где серое было гуще всего, и повел стволом широко, неряшливо, по дуге, как ведет пьяный. Пламя хлестнуло по серому у самых ног Вара. Серое вскинулось, вздулось горбом, заверещало, и горб рухнул вбок, прочь от огня, в сторону певца. Ликон успел отдернуться. Почти. Рукав пошел рябью от манжеты до локтя. Ткань, которая «не держит нанитов», вся разом зашевелилась мелко и серо. И пришел холод. Такой холод бывает, если сунуть руку в ледяную воду.

– Стой! – Старший был уже рядом. – Не трогай!

Ликон не трогал. Он стоял, серое уходило под манжету, а где-то глубоко, там, где у людей живет спокойствие, ему было почти спокойно. Этой руке такое было не впервой. Старший ударил по рукаву струей из баллона. Белая пена, пахнущая хлоркой, облепила руку до плеча, и серое под ней затихло. Старший ножом распорол рукав, содрал его вместе с пеной и кинул в огонь.

Под рукавом было мясо. Кожи на полпредплечья не было, ее будто сняли теркой, и на мокром красном выступали мелкие капли, быстро, одна за другой.

– Жить будешь, – сказал Старший.

– Спасибо. А справку о том, что я жив, выдать можно? А то без нее второй раз на операцию не пустят.

Он обернулся к барже. Вар стоял на прежнем месте. К барже он больше не шел. Он смотрел на Ликона – на ободранную руку, на мокрое красное, на капли, – долго и неподвижно. За баржей было тихо.

Серое тем временем уходило. Часть сгорела, часть отползла под мост, к опорам, и стекла в воду, и вода над ней пошла медленными кругами, как над утонувшим. Гладкие еще раз прошлись огнем по берегу, но в реку огонь не шел: шипел и гас.

– Под водой не горит, – сказал Старший. – Дальше нерационально, наниты в воде долго не живут. Очаг сдвинут. Стадион чист на шестьдесят процентов. Возвращаемся.

– Когда? – спросил Ликон. – Мне бы руку замотать, пока совсем не отвалилась.

– Когда будет решено.

Назад шли медленно. Ликон держал руку на куске чистой ткани, которую дал Старший, и рука горела, а где-то между желтой табличкой и домом с часами гореть перестала и начала чесаться.

Он отогнул ткань, мяса не было. Там, где час назад было красное и мокрое, лежала тонкая розовая пленка, и под ней видно было, как ходит кровь. Ликон смотрел и не дышал. На второй день в логове он порезался, когда брился здешней бритвой. Пустяк, царапина на подбородке. Заживала она девять дней. А сейчас прошел час. Где-то под логовом, в теплом техническом ярусе, куда никто не заглядывал, росло то, что они с Имбой по очереди носили туда в карманах. Рука узнала об этом раньше головы.

Ликон положил ткань обратно и прижал рукой. Напротив сидел Вар. Он смотрел не в бойницу, как гладкие, и не в пол, как Имба, а на Ликонову руку, лежащую на ткани, и только после поднял глаза выше, на лицо. Этот взгляд Ликон знал с Марса. Так смотрят на ИГК, индивидуальный генератор кислорода: подносят к уху, стучат ногтем и прикидывают, сколько там энергии, открыть сейчас или приберечь.

Ликон улыбнулся Вару во все зубы, как в свое время улыбался атаманам, офицерам Церкви и одному очень злому тренеру по рукопашному бою Академии. Вар не ответил. Он, кажется, вообще не знал, что на улыбку полагается отвечать.

Нан ждал в шлюзе, все в том же мягком, песочном.

– Мне уже рассказали, – сказал он, подходя. – Стадион почти чист. Вы были очень полезны. Я, признаться, и не сомневался, но приятно, когда не сомневаешься не зря.

Он взял Ликона под здоровый локоть и глянул на тряпку на другой руке.

– Задело?

– Да так, поцарапался. Ерунда.

– Ген посмотрит. Он у нас любопытный. – Нан улыбнулся. – Даже слишком.

– Не надо, – ответил Ликон слишком быстро и так же быстро добавил: – Там уже все прошло. Рука как рука. Уже и шрама почти не видно – я его специально застирал.

Нан поднял бровь. Одну, чуть-чуть.

– Прошло?

– Болеть прошло. – Ликон пожал плечами и поморщился, как положено человеку с ободранной рукой. – Мы на Марсе к боли привыкшие. У нас если ноет, значит, живой. А если перестало, пора звать жреца. Настоящего, не меня.

Нан засмеялся легко, с удовольствием, как смеются шутке гостя, которого хочется подольше удержать.

– Тогда пусть ноет, – сказал он. – Серое ушло под мост и вернется. Мы тоже вернемся. Я рад, что на вас можно рассчитывать.

В коридоре их ждала Лада. Стояла у стены ровно там, где кончался обзор камер у входа; Ликон так и не понял, нарочно или случайно.

– Живы? – Она оглядела обоих быстро, сверху вниз.

– Живы, куда денемся.

– А рука что?

– Потом покажу. Не здесь.

Она кивнула и посмотрела на Имбу. Имба чуть заметно опустил подбородок, и Лада развернулась и пошла вперед, не дожидаясь их, как когда-то ходила по своим коридорам на Марсе, где ее все ждали.

В душевой Ликон стоял под струей и держал руку на свету. Розового почти не осталось. Кожа была новая, гладкая, без единого волоска, и шрама не было. Он потрогал ее пальцем и запел, негромко, в воду:

Засвистел проклятый клапан,

Как вскипевший самовар.

Парень сел на клапан задом —

Так и держит этот пар.

И замолчал. Дальше не шло. Весь день шло, а сейчас не шло.

– Клапан заело, – хмыкнул из соседней кабинки Имба.