Читать книгу "На дне Земли"

Глава 6 Шум

Из миссии наверху осталось двое, она да Чипка. Экипаж, конечно, был: дюжина вахтенных, которые несли смены, ели в тесноте у машин и в чужие дела не лезли. Высаживаться на Землю им было нельзя, как и Лике с Чипкой. В коридорах, где еще недавно были Имба, брат, Лада, Лета, теперь стояла гулкая тишина, и Лика ходила там только по нужде. Она держалась рубки, где сидел Чипка, и тесного закутка при ней, который сделала своим.

За иллюминаторами висела Земля, ради которой все затевалось. Днем сине-серая до горизонта, ночью черная, без единого огня. Лика насмотрелась на нее за эти недели до тошноты и теперь чаще оборачивалась к Чипке, он был ближе и понятнее.

Челнок ушел с теми четырьмя и остался внизу – на схеме его метка приткнулась к норам киборгов. Второго челнока не было, да и будь он: Субстрат в них не жил, и земная тяжесть смяла бы обоих, едва бы началось торможение. Вернуться на Марс тоже не могли – без оставшихся на Земле друзей, особенно Лады, с ее вшитыми в мозг кодами. Да и не бросила бы Лика брата: из-за него она и полетела. Подъем «Надежды» придумали они с Карой, но жена Чипки ждала ребенка, и лететь из двоих могла одна Лика.

Лика занималась хозяйством. Кто-то должен помнить, что живому надо есть и спать. Для Чипки этим кем-то была она.

А Чипка работал. С первого дня он зарылся в бортовой квантовый компьютер, который держал плазму реактора, и копался в нем с утра до ночи, если наверху бывали утро и ночь. Сперва по делу: подлатать, вывести связь, дотянуться до Голосов Марса, до миссии внизу. Через него шла нитка между тремя горстями их людей: наверху он да Лика, внизу в норах трое и Лета. Потом, Лика заметила это не сразу, он копался уже без дела, просто чтобы не отрываться. Сидел перед ожившей стеной цифр так, будто слушал ее.

– Не пей из синей, – сказал Чипка, не оборачиваясь, когда она проходила мимо стеллажа с водой. – Протухла.

Лика взяла синюю флягу, отвинтила, понюхала. Пахло затхлым – самую малость, еще не поймешь, если не искать. Она вылила воду в регенератор, взяла другую и только потом сообразила спросить:

– Слушай, а ты откуда знал?

– Что? – Чипка обернулся, моргнул, будто вынырнул. – А. Не знаю. Померещилось, что ты поморщишься. Считай, угадал.

Она пожала плечами. Мало ли.

По одному это было ничто. Совпадение, чутье, привычка человека, что живет в машине и наперед знает ее норов. Лика и не складывала эти случаи в одно, пока их не стало слишком много.

– Чипка, – сказала она однажды, поставив перед ним тарелку, поскольку он забывал есть. – Ты сегодня четыре раза угадал наперед. Я считала.

– Считала? – Он усмехнулся, взял ложку, не глядя. – Делать тебе нечего. – Он поел немного, думая о своем, и добавил, будто оправдываясь: – Это не я, Лик. Это комп. Я в него так врос, что он мне подсказывает. Он же квантовый, он держит в голове мильон исходов разом. Я просто снимаю верхний слой. Тут ничего чудного. Считать будущее – это же просто много считать.

Он, похоже, и сам в это верил, и объяснение было складное. Лика почти успокоилась. Только комп считает то, что у него спросили, а Чипка отвечал на то, о чем никто не спрашивал.

После сеанса связи с Землей он рассказал ей про сеть. Ночью, шепотом, хотя в рубке, кроме них, никого не было.

– Иди сюда. Тихо. – Он подвинулся, дал ей место у стены цифр. Лицо у него было бледное и азартное, как в лихорадке. – Смотри. Я тянул связь к нашим через их антенну на Земле. Нам твердят, что она в ремонте, а она стоит и слушает. И… зацепил не наших.

– Кого? – Лика села рядом.

– Их. – Он кивнул вниз, сквозь палубу, сквозь корабль, к серой планете. – У железных там, внизу, тоже есть машины. Квантовые, как наши Голоса, только не одна – их сеть, сплетенная по всем местам. Поэтому они такие умные. Я не лезу внутрь – читаю с краю, как подслушивают под дверью, боясь скрипнуть. – Он сглотнул. – Лик, она огромная. Она больше всех наших Голосов, вместе взятых. И она… боится. Этот монстр все время считает наперед, как я, только по-настоящему, глубоко, – и то, что он насчитывает, ему не нравится. Я не все понимаю, но одно поймал ясно: сеть не верит, что железные победят. Ни слизь, ни время, ни кого-то еще. Она считает свой конец – и ищет, за что бы зацепиться, чтоб прогноз не сбылся. – Он посмотрел на Лику расширенными глазами. – Она нас заметила, понимаешь? Корабль наверху. Новое. И, по-моему… по-моему, она этому рада. Как радуются новой переменной в уравнении, которое иначе не решается.

Лика смотрела на серую планету за бортом. Чипка говорил о чужой огромной сети так, будто уже наполовину был в ней.

– Ты туда не лезь, – сказала она. – Раз она такая большая, мало ли. Спугнешь ее, или она тебя самого проглотит.

– Не спугну, – сказал Чипка, снова отворачиваясь к цифрам. – Я осторожно. Это же наш козырь, Лик. Оттуда все видно. Оттуда мы узнаем про киборгов то, что у них в машине записано, – не парадный голос, а черновик. Я уже кое-что снял. Скоро сложится. – Он говорил, уходя в стену цифр все глубже, и голос его делался ровнее, тише, дальше. – Скоро все сложится.

– Что ты снял? – спросила Лика, лишь бы он не ушел в цифры совсем.

Чипка помолчал, шевеля губами.

– Обрывки, – сказал он. – Как сор на краю. Про наших там есть много. Слова, которых при них вслух не говорят. – Он нахмурился, вылавливая. – «Материал». «Годны». «Носитель – не помеха». – Умник поймал одно и замер, и лицо у него стало нехорошее. – И про Ладу отдельно. Что без нее не будет рейса. Что она – ключ. – Он тряхнул головой. – Не складывается еще. Половина слов, половина смысла. Но, Лик, оно нехорошее. Совсем. Их радушие внизу – и эти слова в их машине – это про разное. Как две разные книжки под одной обложкой.

– Ты нашим передай, – сказала она. – Ну, жестами, как вы там умеете. Чтобы они хоть знали.

– Передаю по капле, – сказал Чипка. – Осторожно: канал слушают. Да и сначала надо собрать доказательства. Соберу – передам. – Он потянулся к стене цифр, и пальцы его исчезли в мерцании.

Глава 7 Игла

Место на Заводи зарабатывали делом. Лету пустили в рейд на четвертый день. Лишние руки в лодке не помеха, а если чужачку сожрет серое или возьмут железные, невелика потеря. Лета понимала и не обижалась. Она села в лодку, куда указали, и пошла с ватагой по бурой воде за тем, чем жила Заводь: за металлом.

Сами речные металл не делали, они его добывали. Мертвый город под водой был их рудником. В затопленных этажах, утонувших складах, в брюхе осевших машин лежало железо старого мира: балки, листы, провода, предметы вымершего мира. Ныряли в черные проемы, выламывали, тащили наверх, к сухому.

Лета не мешкала. Она чуяла, где держит, а где обвалится, ныряла ровно и всплывала там, где рассчитала, вперед не лезла, сзади не пряталась и поблажки не просила. Нырять она прежде не умела: на Марсе большой воды не было, а подземные озера в обителях бадавиев она видела только на фото Имбы. Тело же знало воду так, будто в ней выросло. Откуда это в нем, Лета не знала.

К концу первого рейда ее перестали окликать «чужая». Старший ватаги, вылезая из проема, сунул ей скользкий моток провода и сказал: «Лета, держи», потом сам услышал, что назвал ее по имени, и сплюнул в воду: отдал воде, пусть унесет. Просто так в воду не плевали, только когда надо было от чего-то отделаться. К третьему рейду ее уже ставили на трудные проемы, потому что она возвращалась оттуда, откуда возвращались не все.

Она застолбила место в тот рейд, когда сорвался Гунн. Он был из молодых, жадный, полез в затопленный этаж глубже, чем мог, и не рассчитал. Подмытое перекрытие осело, прищемило ему ногу. Ватага наверху заметалась; лезть за ним значило лечь рядом. Лета нырнула, пока другие суетились. Она нашла его по пузырям в черной воде, уперлась, приподняла на вздох, вытолкнула его ногу, и они всплыли вдвоем, захлебываясь. Гунн, отдышавшись, долго на нее смотрел. И вся ватага тоже: под водой она пробыла дольше, чем может человек. Сама Лета этого не заметила. Воздуха ей хватило бы и еще.

Вечером Гунн молча отдал ей половину своей рыбы, а сосед по лодке подвинулся у огня.

Про Гору она узнала в том же рейде по тому, как ватага вдруг подобралась и приглушила весла, обходя дальний берег.

– Не сюда, – бросил старший, кивнув на темную громаду вдалеке, со шпилем над разливом. – Там Гора. Их вода.

Из обрывков Лета поняла, что Гора была другой общиной, у высокой башни, которую старики звали чужим словом «эмгэу». Гора была сильнее и злее Заводи; о ней говорили вполголоса и пугали ею детей.

Веру Заводи Лета узнавала по быту. Она увидела, как перед тем, как пить, старший ватаги окунал пальцы в воду и касался лба: вода свята, вода не пускает серое, вода – мать. Она увидела, как жались наверх, к сухим огородам, к дымам, как к алтарю, и как боялись низа, залитого, темного, где ждало серое: высота свята, кто спустился – пропал. А всякое чужое, будь то принесенная издалека вещь, незнакомый плод или сама Лета, встречали с одним и тем же страхом: чужое трогать – умереть.

Откуда взялась сама Заводь, Лете рассказала Искра. Когда пришло серое, люди бежали кто куда. Кто бежал в сухое, того съели. Кто бежал в воду, тот жил, только не всякий: серая пыль была тогда везде, и от одной пылинки один валился, а другой чихал и вставал. Те, кто вставал, и стали речными.

Как они спасаются, Лета увидела на седьмой день. Один из ватажников, тот самый Гунн, вернулся с дальнего проема с отметиной. Пустяковой на вид: на тыльной стороне ладони желтое пятно с ноготь. Задел серое, отдернул, думал, обошлось. Он и скрыл бы, да пятно приметил сосед по лодке. И тогда Заводь сделала то, что делала всегда.

Гунна не гнали и не били. С ним говорили тихо, почти нежно, и он не спорил, он вырос на этом правиле. Соль сам сошел к нему, смотрел пятно, и лицо старика осунулось. Потом он сказал слово, и Гунна увели. Вниз, на отдельный плот у воды, одного. Пятно росло медленно, но за ним придет серое и заберет всех, кто спит рядом. Желтое передавалось касанием, от больного к здоровому. Одни на плоту выздоравливали и возвращались, другие умирали, и никто не мог сказать заранее, кто. Зараженный уходил от живых, пока мог уйти сам. И Гунн ушел без проклятий, так уходили до него отцы и деды; и он сам видел, что бывает с общиной, которая пожалела зараженного.

С берега Лета видела, как отваливает от Заводи одинокий плот с живым еще человеком. А следом пришла холодная мысль: вот что сделают с ее людьми, когда те придут сюда с Субстратом в крови. Осмотрят так же внимательно, найдут ту же отметину, только глубже, в самой крови, и поступят как должно.

На вид Заводью правил Крюк, а по сути Соль. Лета поняла это на первом же сходе, куда ее, чужачку, не звали, но и не гнали. Пока Соль молчал, дело шло. Стоило ему качнуть головой, и самое разумное предложение Крюка умирало, не родившись.

На следующем сходе Соль впервые заговорил о ней вслух. С той же спокойной заботой, с какой осматривал ладонь Гунна.

– Чужая живет у нас девятый день, – провозгласил он, не глядя на Лету, будто ее тут и не было. – Она пришла из ниоткуда, говорит не по-нашему, и никто не знает, кто она и что несет. – Он обвел сход медленным взглядом. – Вы забыли Плот Тимьяна? Вы забыли, как приняли одного, что пришел из ниоткуда и говорил складно, а через луну от него осело серой трухой сорок душ? Я не забыл. Я их хоронил. Чужое надо гнать, пока оно не пустило корни. Я говорю: на воду ее. Как всех.

По сходу прошел низкий согласный ропот. Плот Тимьяна помнили все. И тогда встал Крюк.

– Плот Тимьяна я тоже помню, Соль, – спокойно возразил он. – А еще я помню, сколько нас было тогда – и сколько нас теперь. Я считаю живых по головам каждую луну, это моя работа. Нас меньше на треть, чем при моем отце. Гора жмет, железные воруют, серое жрет, а рожаем мы худо. – Он повернулся к сходу. – Ты гонишь чужое, чтоб мы не умерли завтра. Я это чту. А я думаю, чтобы мы не умерли сегодня. Если только гнать и никого не пускать, через двадцать зим никого не останется. Эта чужая вошла в серое и вышла, спасла Искру и Гунна. Я не говорю: верьте ей. Я говорю: не выбрасывайте, пока не узнали, чего она стоит.

Соль и вождь стояли друг против друга, и сход молчал. Лета стояла в тени у стены и не двигалась, вмешайся она сейчас, погубила бы все. В тот раз победил Крюк, против счета живых возразить было нечего. Соль уступил. Но, уступая, нашел глазами Лету через весь сход и смотрел долго и спокойно.

С того схода Лета знала цену своему месту: держится она на расчете Крюка, и в тот день, когда счет не сойдется или Соль дождется своего, ее отправят на воду, как Гунна. Держало ее одно – Искра. Девчонка ходила за ней хвостиком, учила словам, и чужой говор Леты день ото дня улучшался. Для Искры она была просто Летой, которая однажды вошла в серое и вытащила ее оттуда. Под этим взглядом, который ничего не взвешивал, женщина отдыхала, как нигде за всю свою сделанную жизнь, и почти верила, что она человек.

Однажды, у ночного очага, Искра привалилась к ней, сонная, и сказала:

– Соль говорит, ты уйдешь. Все чужие уходят или мрут. – Помолчала. – А ты не уходи.

– Не уйду, – сказала Лета. Скорее всего, это была ложь. Лгать Лета умела легко, но этому ребенку было тяжело. Искра не услышала, она уже сопела, пустив слюну Лете на рукав.

Короткая дорога вела в небо, это Лета сложила за одну бессонную ночь. Врастать в Заводь годами было некогда, а Соль не поверит никогда. Но наверху висел корабль, нить ко всем своим. Чтобы дотянуться до неба, нужна высота, а высота на весь мертвый город была одна: дальняя голая игла над разливом, которую Искра звала чужим круглым словом «Останкино». У стариков Лета выспросила по крохам: четыре года назад, сказывали, с нее чей-то последний голос дозвался до звезд. Тот самый зов, что услышали на Марсе. Только дойти туда одна она не могла. Воду знала Искра.

Соль следил за ней, и пришлось сочинить, что они с Искрой идут на дальние отмели за медью, и уйти затемно.

– Зачем тебе мертвая игла? – спросила Искра, когда Заводь осталась позади. – Там пусто. Там даже железа не осталось: все, что не прикреплено, повытаскали. Там только ветер и слизь.

– Надо, – махнула рукой Лета. – Потом расскажу.

Искра гребла и косилась на нее, глупой она не была.

– Ты от чего-то бежишь, – сделала вывод она. – Или к чему-то. У тебя лицо, как у тех, кто уходит и не говорит куда. – Она помолчала, налегая на весла. – Я тебя все равно везу. Знаешь почему? Потому что ты меня вытащила. Долг есть долг, хоть и страшно. Но ты… – она запнулась, – ты меня не бросай, как мертвую иглу. Ладно? Куда бы ни лезла.

– Не брошу, – отозвалась Лета.

Дорога была неблизкой и недоброй. Раз пришлось надолго залечь под нависшим карнизом, пропуская горскую лодку; Искра одними глазами показала: молчи, не дыши. Раз обходили широкий разлив, где вода стояла мертво, без ряби и рыбы, верный знак, что у берега затаилось серое. Искра читала эти приметы на ходу, не задумываясь, а Лета, привыкшая быть лучшей во всем, что касалось скрадывания, помалкивала и училась у ребенка воде.

Ночь переждали в лодке, привязав ее к чужому окну, и к башне вышли на рассвете, когда небо из серого сделалось белесым. У подножия, между водой и сухим входом, дремала слизь. Искра завела лодку в затопленный нижний ярус, куда доставала вода и не доставало серое, и дальше не пошла.

– Я тут, – пробормотала она, и голос у нее дрогнул. – Я тебя тут жду. На воде серого нет. Ты только… ты вниз смотри, где серое, и вверх смотри, где падать. И вернись. Слышишь? Вернись.

Лета кивнула. Она пошла по пояс в холодной воде затопленного холла, потом по сухому, мимо дремлющих серых языков, походкой канатоходца, какой ходила по гребням, а потом вверх.

Подъем растянулся на часы. Вместо лифтов были шахты, черные провалы, в которые лучше не глядеть. Лестница кое-где сохранилась, ржавая, гулкая, и Лета шла по ней, пробуя каждую ступень прежде, чем стать, потому что иные крошились в труху под подошвой. Света у нее не было, фонарь остался в лодке, да и какой это фонарь?

По дороге попался уцелевший зал с электроникой, а в нем аккумуляторы. Не здешние, кто-то притащил их сюда давно, может, как раз для дальней связи. Лета щелкнула тумблером. Заряда оставалось мало, но до орбиты, может, и добьет.

На самом верху был круглый зал, когда-то застекленный, с выбитыми окнами, в которые входил весь ветер мира. В зале были мертвые машины. Старая связь: пульты, решетчатые антенны, погасшие экраны. Лета замерла на пороге. Здесь, среди пыли и ветра, остались следы того последнего человека: истлевшее тряпье в углу, нечитаемые каракули на пыльной панели и повернутые к небу цилиндры антенн – последнее, что он сделал.

Лета подошла ближе, тихо, словно боялась разбудить. Он сидел у шкафа, привалившись плечом, в наушниках цвета охры. Ветер на этой высоте высушил его, как рыбу на шесте. На боку шкафа шли зарубки, столбиками, последний недокончен. Человек добрался сюда, починил что смог, подключился к антенне и звал, день за днем, пока не кончились силы или еда. Он так и не узнал, что его услышали на Марсе.

Она постояла над ним, сколько могла себе позволить, и сказала про себя: тебя услышали. Мы пришли.

Она достала плоскую коробочку, ту самую, что взяла еще на корабле и пронесла через всю Заводь в подкладке, и включила. Внутри лежали шифр канала и таблица пролета «Новой надежды»: по ней Лета нашла, где сейчас корабль. Сама коробочка до орбиты не доставала, ей нужна была высотная антенна. Она вышла наружу, на ветер, и развернула антенны куда надо. Подключила аккумуляторы – загорелся зеленый огонек. Оставалось перебирать частоты, корабль идет быстро, рано или поздно выйдет в нужную точку.

Час, другой. Лета уже начала думать, что все зря, когда в коробочке сквозь треск прорезался голос.

– …кто это? Кто на канале? – Голос молодой, ломкий, напряженный. – Я вас слышу. Слабо. Кто вы?

Чипка. Живой, наверху, на своем месте. Лета прикрыла глаза.

– Это Лета, – сказала она тихо. – Я жива, Чипка. Я у местных. Слушай меня и не перебивай.

Молчание было таким долгим, что она испугалась, не сорвалась ли связь. Потом Чипка шумно выдохнул в микрофон и заговорил, захлебываясь:

– Живая. Ты живая. Они в клетке, Лета. Золотой, но клетке. У киборгов. Слуги кланяются, кормят, лечат, а двери без ручек и каждое слово слушают. Я в их сети немного копаю. – Он сглотнул. – Ликон-то, Ликон уверен…

– Стой. – Она сказала это так, что он осекся. – Ликон не должен знать. Никто в норе не должен знать, что я жива и что я на связи.

– Но…

– Слушай. – Она говорила быстро, тратя каждую секунду ветреной связи. – Ты сказал про их сеть. Про меня там что-нибудь есть?

– Ни слова, – сказал Чипка. – В списках только трое, тебя там нет вообще, ни строчки.

– Значит, это мой козырь. Скажешь Ликону, что я жива, – и он выдаст себя. Не словом, лицом, походкой, тем, как перестанет горевать. Лада, Имба удержат, а он – он не сможет, он весь наружу. Киборги учуют перемену, докопаются – и не станет моей карты, и, может, не станет его. Понимаешь? Пока я молчу, он целее.

Чипка молчал.

– Он же… он извелся, каждую ночь тебя поминает, – сказал Чипка совсем тихо. – Мне ему что – врать? Молчать, будто не знаю?

– Молчать. – Лета крепче сжала коробочку. – Это моя цена, не твоя. Я ее плачу. Ты только держи. Пусть верит вслепую.

Дальше говорили о деле, коротко, потому что связь плыла и ветер крал слова.

– Теперь так, – сказала Лета. – Канал этот – тайный, только твой да мой. Клетке – по капле и вслепую, как ты умеешь, но про меня – ни знака. Я буду выходить, когда смогу; сюда лазать часто нельзя, может, придумаю ближе и проще. Ты копай их сеть. Придет час – понадобится и путь наружу, и как взломать их запоры. Когда – не знаю, но бежать придется, теперь это понятно. Я думаю, им тоже это понятно.

– Понял, – сказал Чипка и помолчал секунду. – Лета, ну а местные-то зачем? Шла бы к своим, вниз.

– К своим вниз – это в клетку, к киборгам под бок, – ответила она. – Наверху, у местных, речных, люди, их много. И враг у них с нашими один. Когда придется бежать из клетки, бежать будет некуда, кроме как к ним. Нужен приют, нужны те, кто нас примет. Вот его я и готовлю. Ты про это молчи тоже. Даже нашим. Рано.

– Речные, значит… – протянул Чипка. – Совсем ты нас в потемках держишь.

– В потемках безопаснее, – отрезала Лета. – Пока вы не знаете, вам нечего выдать. – И, помолчав, совсем тихо: – Придет время – поделюсь. Не сейчас.

– Ладно, – проворчал Чипка. И совсем по-мальчишески, жалобно: – Лета. А тебе там… не страшно одной?

Она посмотрела вниз, сквозь выбитое окно, туда, где в трехстах с лишним метрах под ней ждала в лодке Искра, которой она сегодня опять солгала.

– Страшно, – честно сказала Лета. – Держись там за Чипку, Лика. – Она знала, что девочка рядом, слушает. – И вы двое держитесь. До связи.