Читать книгу "На дне Земли"

Глава 14 Приманка

Раньше в поле ходили вшестером. Теперь киборгов было двадцать шесть, и с ними Вар. Амфибий было три, и за последней шла на тросе баржа, низкая, с брезентовым горбом посередине. Под брезентом гудело. Гул был ровный, тугой, как у трансформатора, и от него ломило корни зубов.

Ликон сидел напротив на ящике с зарядами и что-то жевал.

– Нан сказал: натопим баню. Воин, ты парился когда-нибудь?

– Нет. Где б я парился? Даже у Верховного Жреца нет столько воды, тем более горячей.

– Я тоже. Но я читал. Там березовой веткой бьют друг друга. По голому телу. Добровольно.

– Зачем? – Имба даже повернул голову.

– Для здоровья. – Ликон подумал. – И чтоб было что потом рассказать. Они потом еще пиво пьют. С раками.

– С раками? – Имба повернул голову еще раз.

– На картинках только видел. Красные такие, с клешнями.

– А что ты все жуешь? Нашел здесь мумие?

– Ага, найдешь тут… Сварганил себе жвачку из лейкопластыря и зубной пасты.

Гладкий у люка улыбнулся. Они улыбались все одинаково, одним лицом, и Имба за все время так и не привык, что улыбку можно перенести из одной головы в другую, как кружку из комнаты в комнату.

Шли между домами. Вода стояла до третьих этажей, мутная, с жирной пленкой, и из нее торчали фонари, согнутые в одну сторону, словно их всех разом кто-то толкнул плечом. На балконах росла трава. В одном окне висела выцветшая занавеска и шевелилась, хотя ветра не было: сквозняк гулял по пустой квартире, может, уже лет сто. На углу из воды поднималась вывеска аптеки, зеленый крест, и в нем свили гнездо вороны. Воняло тиной и какой-то химией.

Тяжесть навалилась привычно, едва он сел. Земля тянула его вниз всегда, но по-разному: в первые недели так, что он вставал с кровати в два приема, а в последние легче, будто кто-то подставил под ребра руку. Ладоней было две. Одна – горький состав гладких, что по капле перестраивал генетику. Другую он знал лучше. В подкладке сапог лежали споры, и сапоги теперь пахли чуть сладко, как хлебная корка. Гладкие запахов не различали. Вар замечал все, но он ехал в головной амфибии. Желтое пятно на тыльной стороне руки чесалось. Оно всегда начинало чесаться за час до слизи, и Имба давно перестал думать, что это совпадение.

– Подъезжаем, нет? – спросил Ликон. – А то я уже все себе отсидел.

– Скоро уже.

– Откуда знаешь? Окон-то нет.

Имба показал ему руку. Ликон глянул, хмыкнул и перестал жевать.

Старший гладкий, у которого на рукаве была белая полоса, – других отличий у него не было, – встал и объяснил задачу. Говорил он ровно и приветливо, как экскурсовод в палеонтологическом музее, где все экспонаты давно умерли. Массив, который в прошлый раз ушел под мост, за ночь поднялся. Вышел на набережную и ползет по Хамовникам вверх, к водозабору. Водозабор нужен для охлаждения реакторов и хозяйства. Поэтому массив надо вытянуть обратно в чашу стадиона, на бетон, где горит, и там выжечь целиком, пока он не ушел в воду снова.

– Чем вытянуть? – спросил Ликон.

Гладкий показал на трос за кормой.

– Приманка. Генератор под нагрузкой. Он любит тепло и ток.

– А если он сегодня не голодный?

– Он всегда голодный, – сказал гладкий и улыбнулся, как будто Ликон удачно пошутил.

Марсианам дали северный сектор, верхние ряды трибуны над выходом из чаши к реке. Ликон, принимая свой огнемет, погладил его ладонью.

– Здравствуй, дружок, – сказал он ему. – Ты за нас или за них?

Глазок горел зеленым. Ликон решил считать это ответом.

Лужники стояли в мелкой воде. Чаша стадиона была залита наполовину, поле ушло под черное зеркало, из которого торчали одни ворота без сетки. Трибуны выше воды в прошлый раз выжгли добела, и на этом белом лежала сажа полосами, как на обоях над печкой. Над всем висели ребра крыши, голые, с оборванными листами, и на одном ребре сидела ворона. Птиц Имба в Москве почти не видел. Киборги говорили, что птицам в городе нечем кормиться и негде гнездиться; за городом их больше. Ворона косо посмотрела на амфибии и не улетела.

Баржу затащили в чашу и поставили посередине. Двое гладких сдернули брезент. Под ним оказался генератор, старый, облезлый, и от него уходили в воду веером толстые кабели. Генератор взвыл, гул вырос, пошел по воде, по бетону, в ноги. Вода вокруг баржи задрожала мелкой рябью.

Вар спрыгнул с амфибии прямо в воду рядом с баржей. Ему было по пояс. Он встал там и больше не двигался. Не двигаться он умел даже лучше мертвых. Имба и Ликон поднялись на северную трибуну по ступеням, скользким от сажи, и под сапогами хрустело, а под хрустом было еще что-то.

Имба остановился, будто оступился. Постоял, перенес вес на пятку и подержал так. Под верхней белой коркой пепла было тонкое, едва слышное тепло. Нити. Взялось. За неделю. Не боится серого – хороший знак. Ликон заглянул ему в лицо.

– Что не так? – спросил Имба.

– Лицо у тебя как у Умника, когда у него с первого раза скомпилировалась программа без ошибок. Того и гляди, полезешь проверять, не сломалось ли что.

Имба в самом деле сел на ряд выше и положил огнемет рядом. Сидели долго, генератор выл, ворона на крыше чистила клюв о железо, скрежетала. Ликон сжевал все, что у него было, вывернул карман, нашел там болт и долго вертел его в пальцах. Далеко за рекой, на холме, торчал шпиль МГУ, серый, с остатком звезды, и гладкие старались не поворачиваться к нему ничем блестящим. Один раз оттуда хлопнуло, и пуля ушла в воду за баржей с сырым шлепком. Никто из гладких даже не оглянулся. Имба выловил пулю. Семь шестьдесят две.

– Не наши, – сказал Ликон их голосом, ровно и радушно, и Имба хмыкнул. До шпиля было километра два, попасть оттуда можно было разве что случайно. Зачем они стреляют, было непонятно.

Сначала пошел запах. Горячая медь, как если долго держать в кулаке монету. Потом вода у выхода из чаши загустела. Серое проступало сквозь воду, как синяк проступает под кожей, медленно и от краев, и вот уже весь выход к реке затянула мокрая серая шкура, и шкура эта шла к барже, морщась, собираясь складками и разглаживаясь. Было тихо. Имба ждал шипения, треска, хоть чего-нибудь. Был только генератор.

Первые болты на кожухе баржи исчезли у него на глазах. Их не сорвало и не расплавило: он смотрел на заклепку, а заклепки уже не было, была гладкая серая капля.

– Ешь, ешь, – прошептал Ликон. – Кушай, маленький.

Слизь навалилась на баржу со всех сторон и полезла вверх, к генератору. Генератор завыл тоньше. Вар стоял в двух шагах, и серое обтекало его и не трогало. Он сунул обе руки в серое по локоть и выдернул. В руках у него оказался ком, темный, плотный, размером с голову, из него во все стороны тянулись серые жилы, рвались, как рвется перестоявшее тесто. Вар швырнул ком на бетон, к подножию трибуны. Двое гладких тут же ударили туда огнем.

И тогда масса пошла вверх. Она полезла на трибуны сразу со всех сторон, по ступеням, по сиденьям, быстро, как вода, если опрокинуть ведро. Имба встал и нажал спуск. Огонь ушел вниз тугой рыжей струей, и серое под ним вскипело, пошло пузырями, почернело, и запах меди стал запахом горелой меди.

Дальше было жарко и некогда. Он жег, отступал на ряд, жег. Рядом поливал огнем Ликон и ругался по-армейски. Внизу, в чаше, Вар шел сквозь серое и выдергивал комья, один, другой, третий, и каждый бросал точно туда, где стоял гладкий с огнем. Он не спешил. Слизь висела на нем лохмотьями и отваливалась кусками. Между плевками огня Имба следил за ним. В пустыне он видел, как химеры разрывают караван бадавиев, и тогда думал, что страшнее не бывает. Там было страшно и быстро. Здесь было страшно и аккуратно. Вар работал, как работает хороший механик: ни одного лишнего движения, ни одного взгляда в сторону.

Серое плеснуло через спинку сиденья и попало на шею и щеку Ликону. Он зашипел, хлопнул себя по шее, стер. Под рукой осталась содранная кожа, мокрая, розовая, полоса шириной в два пальца, от уха вниз. Имба видел, как она затягивается. Пока Ликон перехватывал огнемет, край уже подсох и пожелтел. Ликон тоже почувствовал: поднял руку, пощупал, опустил. Зачерпнул горсть сажи с сиденья и размазал по шее и по щеке.

Вар в этот момент стоял к ним спиной.

«Вар. Считает. Рука»,

– передал Чипка пальцами на последнем созвоне. Ликон тогда посмеялся: пусть считает, ему не жалко, он щедрый. Сейчас он не смеялся.

Слизь пришла не с той стороны. Имба понял это телом: пятно на руке вспыхнуло, и он развернулся назад и вверх, к технической галерее над последним рядом. Там был ливневый сток с решеткой, и из-под нее лезло серое. Оно уже было на ступени у него за спиной, и на следующей, и когда он повернулся, взяло его за щиколотку. Держало оно, как держит сырой бетон, который начал схватываться. Сапог сразу стал тяжелее вдвое, потом втрое. Кожа на голенище сморщилась. Имба рванул ногу, нога не пошла. Земля тянула вниз, и слизь тянула вниз, и они тянули заодно. Он поднял огнемет. Жечь себе под ноги значило сжечь себе ноги.

– Воин!

Голос был гладкий, одинаковый, из тех двадцати шести. Сбоку, прыжками, по спинкам сидений мчался бывший одноногий. Имба успел удивиться, как быстро можно скакать на полутора ногах. Инвалид рухнул рядом, упер ствол почти в самый сапог и дал огня коротко, на секунду, в упор. Жар ударил в лицо. Запахло паленой кожей, и сразу за ней жженым хлебом: горели споры в подкладке. Серое отпустило, поползло назад, чернея. Инвалид схватил его за ворот и потянул вниз по ступеням с силой, какой в нем по виду не было.

Наспех наращенная нога попала в серое. Инвалид дернул ее на себя, она вышла наполовину. Ниже колена ничего не было. Вместо нее висела серая капля, как у заклепок на барже. Гладкий с интересом повертел ее, отряхнул о ступеньку и сел, привалившись к сиденью.

– Опять, – сказал он и улыбнулся Имбе, точно так же, как все. – Он любит мою ногу.

Имба закинул его руку себе на шею, и они вдвоем, на трех с половиной ногах, ушли на ряд выше, где Ликон уже выжигал сток крест-накрест.

– Спасибо, – сказал гладкий Имбе в ухо.

Внизу серое забрало киборга. Гладкий стоял у воды на краю чаши и жег, в это время серое пришло ему под ноги из-под бетона, откуда-то снизу. За две секунды его закрыло по пояс. Он продолжал жечь, ровно, вперед, туда, куда ему приказали. Двое соседей повернулись к нему одновременно и ударили огнем. Он горел и жег, потом перестал. Старший с белой полосой что-то отметил у себя на запястье и крикнул снизу, приветливо:

– Потери в пределах!

Ликон отнял палец от спуска.

– В пределах чего? – спросил он Имбу.

Имба не ответил. Он смотрел, как дымится на бетоне то, что было их товарищем, и думал совсем не о нем. Он думал о слове «процент», которое сказали тогда за столом, между супом и вторым, когда Нан звал их в поле. Четыре процента. Для остальных приемлемо. Сказали тем же голосом, каким говорят о потерях овощей при закладке на хранение.

Кончилось как-то вдруг. Слизь перестала лезть. Остатки ее сползли в воду у выхода из чаши и не вернулись. Огонь их там не доставал. Имба не понимал, зачем слизь прячется в воде, ведь вода для нее яд. С другой стороны, огонь еще хуже. Генератор на барже затих на полувое, как подавился, и от него остался остов; кабели лежали в воде серые, съеденные наполовину, из воды торчали их огрызки.

Вар вышел на бетон. Лохмотья от слизи еще висели на нем. Он резко встряхнулся всем телом, и лохмотья упали.

Киборги пошли по трибунам добивать огнем то, что шевелилось. Это у них называлось «прочес». Старший послал марсиан вниз, в чашу, прочесывать западную сторону, и они спустились по ступеням в чад и в пепел.

Пепел был горячий. Сквозь прожженный сапог Имба чувствовал его пяткой. И там, где неделю назад он оставил свой след, опять шевельнулось тонкое тепло. Оно тянулось к жару. Такую грядку не вскопать ни одной лопатой. Ее вспахали огнем, двадцать шесть стволов с утра до обеда.

Он пошел вдоль нижнего ряда, медленно, приволакивая обожженную ногу, и каждый шаг ставил чуть с проворотом, на пятке, как тушат окурок. Из прожженной подкладки сыпалось на пепел то, что не сгорело. В четырех шагах от него Вар поднял из пепла недожженный ком слизи и держал его на ладони, разглядывая. Ком еще шевелился. Вар сжал руку, между пальцами у него проступило серое, и он протянул кулак гладкому с огнем, и тот сжег ком прямо у него в руке.

Имба поставил сапог в горячий пепел и повернул пятку. Вар на него и глаз не поднял, разглядывал свою руку.

– Воин, – сказал Ликон рядом, тихо, не поворачивая головы, – мы с тобой, выходит, огородники. Полем и сажаем.

– Заткнись!

– Все, все. Рот на замок.

Имба дошел до конца ряда, завернул за опору трибуны, где никого не было, и там его вырвало. Он стоял, упершись рукой в бетон, а в голове вертелась строчка из катехизиса: «

Станет мостом над бездной меж сталью и песком

». Конан сказал короче и не так красиво: «Ты не пророк. Ты мешок, в котором он едет». Сейчас он стоял над своей рвотой и думал, что Конан был прав. Он мешок, в котором едет Оно.

Ликон зашел за опору, глянул.

– Это дым, – сказал он. – Двуединый, меня самого с утра мутит. Нан за такое должен баню с веником.

Он протянул Имбе флягу. Имба прополоскал рот и сплюнул. На Марсе он бы никогда не выплюнул воду.

– Дым, – согласился Имба.

Обратно шли медленнее. Киборги грузились без спешки, пересчитывали оружие, что-то записывали на запястьях. Двадцать четыре. Одного забрало у воды, второго Имба не видел и не спросил. Счет у гладких сошелся и без него, а ворона на крыше сидела там же, где утром, и ее, похоже, никто не тронул. А потом птица слетела к трибунам и стала что-то склевывать – возможно, поджаренную слизь.

Одноногий ехал рядом с Имбой. Нижнюю половину ноги он оставил на трибуне, и культя в обрезке торчала из штанины косо. Он достал из-за пазухи плоскую флягу, отвинтил и протянул Имбе. Имба понюхал. Вода, теплая, сладкая, с привкусом, похожим на лекарство от кашля.

– Пей, – сказал гладкий. – Это хорошая. Ты рвал.

Значит, видел. Имба отпил два глотка, как было положено в пустыне, и вернул. Гладкий завинтил флягу, не отпив.

– А нога твоя? – спросил Имба и кивнул на обрезок.

– Починят. – Гладкий посмотрел на обрезок с тем же интересом, что тогда на трибуне. – Когда-нибудь. Я сороковой узел. Меня чинят последним, – добавил он и улыбнулся, будто это была смешная новость, которую он только что узнал.

Он заметил, что Имба держит обожженную руку на весу, стянул с себя толстую огнеупорную перчатку и положил рядом с ним. Сам остался с голой рукой, гладкой, без единой линии на ладони. Имба не знал, что с этим делать, и взял перчатку, еще теплую изнутри. Ликон с другой стороны лавки молчал, что само по себе было событием.

На пирсе их ждал Вар. Он приехал первым и стоял у сходен, пропуская всех мимо себя. Ликон шел перед Имбой. Когда он поравнялся с Варом, Вар взял его за правое запястье, просто и крепко, и повернул ладонью вниз, к фонарю. На тыльной стороне был ожог, мелкий, пустяковый, от брызг, Ликон его и сам не заметил. Ожог уже схватился корочкой, и Вар провел по ней большим пальцем, счищая сажу, под которой была чистая свежая кожа. Он подержал руку еще секунду, потом отпустил и отошел в сторону, давая дорогу.

Ликон прошел по сходням, не сбавляя шага. Только наверху, в коридоре, сказал Имбе, глядя прямо перед собой:

– Руки у него теплые. Я думал, холодные будут. Наверное, огнеметом грелся.

Имба сжал в кармане перчатку сорокового.

Баню натопили. Она оказалась в самом низу, за котельной, старая, с облупленной плиткой и надписью на двери, наполовину сколотой: «…СКАЯ». Нан не соврал: ею никто не пользовался, пар гладким был ни к чему. Их проводил туда слуга с пустыми глазами, показал краны, полотенца, сказал «приятного» и ушел.

Пар был густой, сырой, с запахом ржавчины. Со стен текло. Ликон лег на полок, раскинув руки, и застонал от удовольствия, а потом запел про насос с прокладкой, в третий раз за день, и в кафеле это звучало втрое громче и вдвое фальшивее.

Ремень лопнул – вот беда-то!

Парень пояс свой отдал.

Там пыхтит насос, а он, ребята,

За штаны рукой держал.

Имба сидел на нижней лавке. С него текла черная вода, потом серая, потом просто вода. Кожа на ноге, где держала слизь, была красная, в пузырях, но уже не такая багровая, как час назад. Пятно на руке не чесалось.

– Веника нет, – сказал Ликон с полка. – Я смотрел. Ни одного.

– Так спроси.

– Спрошу у Нана. – Ликон повернулся на бок. – Он любит, когда спрашивают. Типа: Нан, а где у вас тут березы? Он скажет: у меня на стене под дождем. И будет пытать сеть, как сделать веники из пикселей.

Глава 15 Мокрые камни

Соль провожал рейд с ковшом. Ковш был эмалированный, когда-то белый, с отбитым краем, и дыру в дне кто-то заткнул смолой. Соль стоял на нижней площадке, там, где пожарная лестница уходила прямо в воду, и каждого, кто спускался в лодку, неторопливо поливал по затылку. Вода текла за шиворот, по хребту, до ремня. Так было положено, и никто не ежился, кроме Сипатого. Сипатый ежился каждый раз и каждый раз кашлял.

Лета подставила затылок. Вода была ледяная и пахла ржавой трубой.

– Серое тебя обходит, – сказал Соль негромко, ей одной. – Поглядим, обойдет ли сегодня.

– Будем смотреть оба, – ответила Лета.

Сказала она это его голосом: с его тягучим «гля», с нажимом на конец слова. Вышло само. Она поняла это, когда у Соля дернулась бровь. Он зачерпнул еще, хотя полагался один ковш, и вылил ей на макушку.

– С тобой пойдет Гвоздь. Добыча, может, большая. Одна не унесешь.

На слове «добыча» он моргнул. С недавних пор Лета стала замечать такие вещи: кто моргает на каком слове, у кого дергается угол рта, когда он говорит «я не видел». Она списывала это на то, что пригляделась к здешним. Люди везде врут одинаково.

Искра висела на перилах третьего пролета, свесив голову, так что волосы у нее болтались вниз мочалкой. Ее не взяли. Ночью она дважды перебиралась к Лете на матрас доказывать, что она легкая, что на воде как поплавок, что от нее будет польза, и оба раза засыпала посреди довода, уткнувшись Лете в плечо.

– Весла не утопи! – крикнула она сверху. – Левая уключина болтается!

– Знаю, знаю. Сама ее вчера подвязывала.

– Ты не знаешь! Ты

думаешь

, что знаешь!

Кто-то на лестнице засмеялся, Соль не засмеялся.

Утопленник был лодкой Леты уже вторую неделю, и все равно она садилась в него с опаской. Его подняли со дна у Краснопресненской, отчерпали, залатали жестью от вывески, и на заплате у кормы еще читалось «…НИЦА». Под сланями перекатывался балласт – речная галька, которую Лета сама набрала на отмели у Нагатина. Пять камней она с вечера переложила в карман куртки, и теперь куртку тянуло на правый бок.

Гвоздь шагнул в лодку, и нос ушел в воду на ладонь.

Шли на четырех лодках серединой реки, где течение быстрее и меньше хлама. Сипатый греб впереди и кашлял в такт веслам: гребок, кашель, гребок. Проплыла башня Киевского вокзала с часами без стрелок, и Моток, как всегда на этом месте, сказала: «Полдвенадцатого». Как всегда, никто не засмеялся, но все посмотрели. У Новодевичьего Гвоздь велел прикрыть железо, и багры, котелки, топорище накрыли мешковиной. За колокольней, за рекой, на горе серело МГУ. Гора оттуда стреляла по бликам. Блик – значит железо или стекло, а все железо в своей воде Гора считала своим, и кто его тащил, тот был вор. Ружье у Горы, говорили, одно, длинное, на самом шпиле, а патронов к нему целый склад. Оттого и не жалели.

Под метромостом было пусто и гулко. Нижний ярус, где когда-то ходили поезда, висел над водой стеклянной трубой, разбитой через окно, и по этой трубе гулял ветер и свистел в дырах на разные голоса. Несколько дней назад серое лежало под мостом, как тесто в квашне, гладкие жгли его с воды, и оно ушло, оставив на быках черные пятна в пузырях и кабели, свисавшие с нижнего яруса, обгорелые снаружи, медные внутри.

– Где серое было и ушло, три дня не брать, – сказал Сипатый.

– Три дня и прошло, – сказал Гвоздь.

– Сегодня только третий, – уперся Сипатый и закашлялся. – Третий – это еще не прошло.

– Значит, прошло.

Соль полагал иначе. Но Соля тут не было, а медь была. Гвоздь полез по быку вверх с самодельной ножовкой, и через минуту сверху посыпалась черная окалина.

Лета держала лодку у быка, но думала не о меди. Лужники отсюда были видны как на ладони, если ладонь отставить подальше: чаша стадиона, ребра крыши, выжженные добела трибуны. Северная сторона, та, что к реке, выгорела не вся, там на белом лежала сажа полосами, и где-то там она хотела оставить знак. Но для этого надо было подойти ближе, чем разрешит Гвоздь.

Гул пришел по воде раньше, чем звук. Сначала заныли зубы. Потом у Леты зачесалась переносица изнутри, там, где не почешешь. Сипатый перестал грести, Моток подняла голову. А потом гул стал слышен, ровный, тугой, откуда-то со стороны Хамовников.

– Гладкие, – сказал Гвоздь сверху и замер на быке.

Лодки загнали за упавший пролет, под бетонный козырек, где вода стояла черная и неподвижная. Сами полезли наверх, в стеклянную трубу. Лежали на битом стекле, на рельсах, на гнилых шпалах, и стекло хрустело под локтями, пока Гвоздь не шикнул.

Полбинокля она выменяла у нагатинского менялы на две банки тушенки из добычи прошлого рейда. Меняла торговался на ее же говоре, решил, что свои, и уступил. В одной половине бинокля не хватало второго стекла. Иногда Лета от скуки наводила его на небо, и там плыли яркие перевернутые облака.

Гладких было много, в одинаковых касках, и с ними большой. Он спрыгнул с головной амфибии прямо в воду, возле баржи с брезентовым горбом, из которой гудело.

– Ловец, – сказала Моток одними губами.

Здесь его звали так. По имени его не знали: имен у киборгов не было, а если и были, то не для людей.

Двое в серых куртках поднимались на северную трибуну. Лета поймала их в бинокль и рассмотрела. Один что-то говорил не переставая, и огнемет у него в руке ходил туда-сюда, как указка у экскурсовода. Второй тяжело поднимался следом. Имба. Он сел на ряд выше, огнемет положил рядом.

Она сунула руки в карманы. В правом лежали камни, мокрые, холодные, и она взяла один в кулак.

– Они, – повторил Гвоздь, глядя. – Живые в серых. С ними ходят, с ними ездят. Жрут с ними, небось. Одной породы.

– Живые ж, – сказал Сипатый. – Люди, не железо.

– Гладкие тоже когда-то живые были.

– Т-ссс, – прошипела Моток.

Камень в кулаке нагрелся, и она взяла другой.

Ждали долго. Сипатый держал в себе кашель, краснел, выдыхал через нос. Гвоздь отдал стекло Моток, та вернула его Лете, не глядя: ей было страшно смотреть на Ловца, а стекло само к нему тянулось.

А потом вода у выхода из чаши перестала блестеть: под ней шло серое. Моток зашептала: «Вода свята, вода свята», быстро, без выражения.

– Вакуум тебе в глотку! – донеслось с северной трибуны. – Железяка! Ну!

Моток подняла голову:

– Чего он там орет?

– Не разобрать, – ответила Лета.

Она прикусила изнутри щеку и держала, пока не стало солоно.

Это было любимое словечко Ликона. На втором курсе Академии профессор его спросил: «Что такое вакуум?» Ликон ответил: «Это когда ничего нет». Профессор кивнул: «Верно. Ваша работа – наглядный пример». Ликон принял это за похвалу и с тех пор слово «вакуум» считал счастливым. Это Лета знала из его дела.

Дальше Лета видела урывками, сквозь дым: серое взяло Имбу за ногу, одноногий гладкий выжег его в упор, и Имба потащил гладкого вверх по рядам, закинув его руку себе на шею.

– Видала? – сказал Гвоздь у нее над плечом. – Своего гладкого тащит.

– Видала, – сказала Лета, не отрываясь от стекла.

– Вот тебе и «живые».

И тут Сипатый закашлял. Он держал это полдня, и теперь из него пошло все сразу, с бульканьем, с присвистом. Лета не думала. Она повернулась, схватила его голову в жесткий замок, перекрыв дыхание. Держала, а он бился у нее в руках мелко, как рыба на дне лодки, и кашлял в ткань.

Ловец поднял голову. Лета видела это без стекла. Он стоял на бетоне у воды и смотрел на метромост.

Сипатый затих у нее в руке. Она отпустила его. Он лег на стекло и дышал, открыв рот, и из глаз у него текло.

– Ты чего, – прошептал он. – Ты ж мне шею…

Лете захотелось заехать ему покрепче, но она побоялась, что тот закричит. Собиратели из речного народа хорошие, бойцы – никакие. Поэтому она зло прошипела:

– Заткнись!

Моток смотрела на ее руки, которые только что держали Сипатого так, как собиратели не держат. Лета убрала их под себя, Моток молча отвернулась.

Киборги грузились без спешки: двадцать четыре, большой, и двое в серых. Один хромал и держал руку на весу, будто нес в горсти воду. Ушли. Гул уполз к Хамовникам, потом в сторону, и сразу сделалось слышно, как свистит ветер в разбитой трубе. Рейд ждал еще столько, сколько Гвоздь считал до трехсот, трижды. И только тогда полезли вниз, к лодкам.

В чаше было жарко. От воды у бетона шел пар, пепел лежал теплый, в нем что-то потрескивало, остывая. Воняло паленой медью и горелым пластиком так, что щипало в носу. Лодки ткнулись в бетон у ворот без сетки. Наверху, на ребре крыши, сидела ворона и косила на них одним глазом.

Черное у воды, то, что было гладким, Гвоздь обошел. Потыкал багром. Внутри звякнуло.

– Внутри наполовину железный, – объяснил он Лете, хотя она не спрашивала. – Хорошее железо, нагатинские берут. Только это, – он потыкал еще, – это серое трогало. Не берем. Соль узнает – руки отсохнут.

– От Соля?

– От серого. – Гвоздь подумал. – От Соля тоже.

Лета сказала, что пройдется по северной трибуне, где, по ее словам, еще было чем поживиться. Гвоздь подумал и согласился: логика была его, добычная. Но пошел за ней, держась на три ряда ниже, так, чтобы не выпускать ее из виду.

По нижнему ряду западной стороны, где пепел лежал толще всего, шли следы. Одни гладкие, ровные, одинаковые, их было больше всего. Другие – две пары сапог, тех же, что у гладких, но шаг другой: живой, тяжелый, пятка вдавлена глубже носка. Так ходят под земной тяжестью марсиане. Один сапог печатался криво, с прожженным краем. И каждый его шаг был смазан поворотом. Все шаги подряд. Весь ряд.

Лета присела над одним и сделала вид, что поправляет голенище. Ковырнула ножом. Под верхней коркой пепла, в самом повороте, лежали крупинки, мелкие, темные, мягкие. Она поднесла нож к лицу. Пахло хлебной коркой. На корабле так пахло в отсеке с контейнером после аврала, когда Субстрат перестал их душить и стал давать воздух и еду. Она вытерла нож о штанину.

Наверху, на северной трибуне, куда пришлось подниматься по скользким ступеням, пепел был старый, недельный, и корка на нем толще. Лета нашла место, где стоял огнемет: круг чистого бетона под брызгами, сажа, мазок на сиденье, будто кто-то провел по нему растопыренной пятерней. Здесь он мазал себе шею, а на ряд выше лежал обыкновенный ржавый болт с гайкой. Лета отгребла корку ножом. Под коркой лежали нити, белые, тоньше волоса, много, и одна прицепилась к лезвию и потянулась за ним, не желая отставать.

Они сеяли. На чужой земле, под чужим огнем, в строю тех, кто их держал. А потом второй стоял за опорой, и его рвало.

– Нашла чего, нет?

Моток поднималась по ступеням, отдуваясь. Лета одним движением нагребла пепел обратно рукой и встала.

– Болт. Целый, с гайкой.

– Болт – хорошо, – сказала Моток. Она глянула под ноги, туда, где под Летиной рукой только что было белое. Край еще торчал. – А это что? Плесень?

– Кость, – сказала Лета. – Белое. Гладкого, может, разметало.

Моток отступила на шаг и вытерла руку о бок, хотя ничего не трогала.

– Тьфу ты. Пошли отсюда.

– Иду. Шнурок вот только.

Моток пошла вниз. Лета смотрела ей в спину и знала, что та поверила. Это было видно по плечам.

Камни в кармане успели высохнуть. Она положила их на ступень, прямо на пепел, на полшага в сторону от круга чистого бетона. Четыре квадратом, ладонь на ладонь. Пятый, с белой жилкой через все тело, в середину. В пустыне, в разведке Церкви, так клали знак «свой, жив, близко». Квадрат был священный, его знал любой клирик, но так, с камнем внутри, его знали только те, кто ходил по барханам. Ликон знал: его учил Кадар, еще в Академии.

Потом она отвинтила флягу и полила средний камень. В пустыне воду лили на средний камень, чтобы нашедший понял: положили сегодня. Через час на солнце камень был бы сухой. Здесь не сохло ничего, и знак, выходило, будет свежим всегда.

– Ты там приросла?

Гвоздь поднимался по ступеням, большой, и смотрел на нее, не под ноги. Лета не двинулась. Сапог его опустился на ступень в ладони от ближнего камня, так близко, что пепел под подошвой сдвинулся и присыпал гальку.

– Шнурок, – сказала она.

– Второй раз уже шнурок.

– Гнилые, значит, у нас шнурки.

Гвоздь посмотрел на ее сапог. Шнурки и правда гнилые, и Лета дала ему это увидеть.

– Соль велел за добычей глядеть, – сказал Гвоздь. И моргнул.

– Так гляди.

Она протянула ему болт. Он взвесил его в руке, сунул в карман и пошел вниз.

Вернулись затемно. Соль стоял на нижней площадке без ковша и пересчитывал лодки и людей пальцем, шевеля губами.

– Серые были? – спросил он Гвоздя.

– Были. Живые в серых, с гладкими. Жгли вместе. – Гвоздь вытащил из лодки моток меди и бросил на площадку. – Своего гладкого на себе тащили. Гладкие своих жгут, а эти гладких тащат.

Соль кивнул, будто так и думал.

– А тебя, – сказал он Лете, – опять обошло?

– Обошло, – подтвердила Лета. – Я же не лезу в огонь как дура.

– Везучая.

Он сказал это ласково, и Лета опустила глаза, чтобы он не заметил, что она видит, как он это сказал.

Искра не спала. Она лежала на матрасе лицом к стене, к трем буквам «ПЕР», оставшимся от какого-то старого слова, которые она каждый вечер обводила пальцем, и, когда Лета вошла, спросила, не поворачиваясь:

– Видела их? Ну, этих?

– Кого конкретно? Я многих видела.

– Серых. Про которых Жесть рассказывал. Один большой, а другой песни орет.

Лета села на край и стала стягивать сапоги. Шнурок на левом лопнул у нее в пальцах.

– Видела всех.

– Они плохие? Соль говорит, плохие. Одной породы с гладкими.

Лета долго возилась со шнурком, связывала концы.

– Один ругался смешно.

Искра повернулась.

– Как? Ну скажи, как?

– «Вакуум тебе в глотку».

Искра подумала. Повторила губами, потом вслух, пробуя:

– Вакуум. А это что?

– Это когда нечем дышать.

– Как под водой?

– Хуже, – ответила Лета. – В воде хоть барахтаться можно. А там ничего нет. Совсем.

– А ты откуда это знаешь?

– Читала в какой-то книге про космонавтов, – быстро ответила Лета.

Искра отвернулась обратно к стене и полежала тихо. Может, думала, кто такие «космонавты». Потом пробормотала сонно, пробуя слово на вкус, как новый сухарь:

– Вакуум тебе в глотку, Соль.