Читать книгу "На дне Земли"

Глава 8 Изнанка

Дверь, которую Ликон запомнил, открылась сама, и это Имбу насторожило больше, чем если бы ее заперли на семь замков.

Они шли втроем тем ярусом, куда Ликон водил их накануне показать глухую дверь, за которой, по его словам, живет заживо запертый человек. Имба хотел увидеть ее сам, своим двойным чутьем. Но дверь, вчера глухая, сегодня стояла приоткрытой на ладонь, и из щели тянуло кондиционированным воздухом и еще чем-то, от чего у Имбы разом свело затылок той самой нотой не-жизни, что он носил в себе все эти дни.

У двери, будто случайно, оказался Ген. Он не открывал и не звал, стоял чуть в стороне, у пульта, занятый своим, и, когда трое подошли, даже не обернулся.

– Не ходи, – сказал Имба Ладе, почти не разжимая губ. – Он же нарочно.

– Знаю, что нарочно, – так же тихо ответила Лада, глядя на отвернутую спину Гена. – Оттого и пойду. Раз он хочет показать – значит, нам

надо

это увидеть. Нан бы такого не показал. – Она первой взялась за край двери. – Идемте. Второго раза он нам не предоставит.

За дверью была мастерская. Имба вошел первым и первым захлебнулся. Сначала запахом: кровь, густая, железная, будто держишь во рту ржавый гвоздь, а под ней другой, едкий, от которого щипало глаза, – формалин из банок вдоль стены. Но захлестнуло его не запахом, а вторым чутьем. По всему логову не-жизнь была разлита тонко, а здесь ее собрали в одно место, и она работала. Ровный свет, белые столы с желобками по краям, тихий гул, и на столах, в зажимах, в прозрачных коробах, лежало то, ради чего все.

Тела.

Имба не сразу понял, что видит: разум отшатывался и подсовывал слова помягче – заготовки, изделия. Но это были

люди

. Одни вскрытые, разъятые аккуратно, с той же чистотой, с какой Вар косил слизь: грудь разведена на распорках, кожа отвернута, как полы куртки. По желобкам кровь стекала в ведра, темная, почти черная. От каждого тела шли две трубки: по одной уходила кровь, по другой входила белая муть, как разведенный мел. Тонкие нити прорастали сквозь плоть, сшивали, замещали – кость на металл, нервы на светящееся оптоволокно, глаза на ровные кружки линз. Мозг не трогали: в него подсаживали модуль, как плесень на хлеб, и ждали, пока прорастет и начнет решать за хозяина. Другие, уже переделанные, лежали ровно, и в них была та же гладкая правильность, что у слуг, у Нана, у всех.

Вот, значит, откуда берутся гладкие. Их не заменяли, их пристегивали: из человека делали упряжь, а самого оставляли внутри, чтобы было кому тянуть.

Мастерская была устроена как книга, слева направо. Слева лежало почти человеческое тело, в котором нити только пустили первые корни, и по тому, как его прихватили, Имба понял: брали живым и в сознании. Дальше – больше нитей, меньше плоти; лицо еще свое, а рука уже гладкая, чужая, и глаза на этом лице были открыты и поворачивались вслед за ними. Еще дальше от человека оставалось одно воспоминание. А в конце ряда, в нише, стоял законченный слуга и ждал, когда в него вложат программу и велят служить. Такой же, какого Ликон встретил у глухой двери. Рядом с нишей стояли пустые столы с уже разложенными крючками и пилами. Кого-то ждали.

Чутье, всю дорогу твердившее «нечисто», наконец сошлось с тем, что видели глаза. И еще ударило под ложечку: он ведь и сам чуял в гладких дальнюю родню, боялся, что он наполовину такой же. Вот она, родня.

А в дальнем конце мастерской, отдельно, в прозрачном коробе, был живой дикарь. Может, тот, кого взяли с поля, а может, другой, их тут, видно, перебывало много. Тощий, гибкий человек воды, в остатках бурого тряпья; его еще не начали препарировать. Он лежал целый, привязанный мягко, бережно, и на щиколотке у него висела бирка с номером и словом «годен». Он был в сознании. Смотрел на вошедших сквозь прозрачную стенку пустым, все понявшим взглядом и не бился. Лада почувствовала его крохами дара, впервые на Земле так ясно: страха там уже не было, одна выгоревшая пустота.

Ликон шагнул к коробу, и лицо у него было такое, что Имба положил ему руку на плечо. Рука Ликона сама дернулась к запорам.

– Мы не можем его взять, – сказал Имба, перехватив его руку. – Ни его, ни этих. Нас трое, мы безоружные, чахлые, в брюхе их дома. Возьмем одного – выдадим все, и его убьют, и нас, и не поможем никому. Слышишь меня? Мы

не можем.

– Знаю, – сказал Ликон, не отрывая глаз от живого в коробе, и голос у него был чужой. – В том и мерзость, что знаю. – Он поднял руку, коснулся прозрачной стенки, и человек по ту сторону проследил за ней тем же пустым взглядом. – Прости, – сказал ему Ликон одними губами. – Прости, брат. Не сегодня. – И совсем тихо, себе, не речному: – Но я вернусь. За тобой и за всеми вами. Я запомню и это.

И отвернулся.

Ген нашел их у выхода – будто и не отходил. Он не спросил, что они видели. Обвел глазами их лица, кивнул в сторону и пошел, не оглядываясь. Повел их не к покоям, а вниз, мимо печей, в котельную, где котлы гудели так, что собственный голос приходилось ловить у самого рта. Там остановился у манометра, спиной к ним, а когда обернулся, в живых его глазах было что-то тоскливое, похожее на облегчение.

– Я вам ничего не показывал, – сказал Ген, наклонившись к ним, чтобы слышали только они.

– Тогда зачем? – спросил Имба. – Зачем открыл?

– Я сто лет смотрю, как нас делают из людей, – сказал Ген. – И все это время молчу, потому что так решил Нан. А вы – живые, и в вас растет живое, и мне… – он запнулся, – мне не хотелось, чтобы вы шли на стол, не зная, что это стол. Вот и все. Помочь я вам не помогу, не ждите. Я не ваш. Но и не мешать я иногда еще могу. Пока могу.

– Тогда скажи, зачем вам люди? – спросила Лада.

Ген помолчал.

– Затем, что нас всего четверо, – пока каждый нужен Нану в своем деле. Бота вон семеро, а голова одна. А рук надо много: жечь серое, держать воду, варить, мыть, носить. Руки – это гладкие. Серое ест белок, а человек весь белок, вот его и делают малосъедобным: кость меняют на титан, мышцы на полимеры, кровь на перфторан. Мозг оставляют. Свой мозг такое тело держит, а сверху сажают наше, чтобы правило. Человек там, внутри, помнит, кем был. Только сделать по-своему ничего не может.

– А совсем без человека? – спросил Ликон. – Без мозга?

– Это тяжелые. – Ген поморщился, как от больного зуба. – В них серого больше, чем человека, и свой мозг такое тело не удержит: серое внутри дичает, и через месяц на столе лежит не воин, а очаг. Держит его одна голова, Варова. Вар впустил серое глубже нас всех, и оно его слушается. И дикое, когда он его тронет, тоже слышит: велит стоять – оно и рассыпается. На этом Нан и строит свое «скоро подчиним». Только серое, пока его держишь, держит тебя. Слова Вар ему отдает. Вкус отдал. Остались счет и война. Все тяжелые – Вар.

– Ты мог бы больше, – сказал Имба. – Раз тебе тошно.

– Мог бы, – согласился Ген. – Но не буду. Ты не понимаешь, что говоришь. Я не один. Я – Ген, а Генов много, и все они – я, и стоит одному из меня пойти против Нана, как остальные меня перепишут, тихо, во сне, и наутро будет ходить Ген, который вам не открывал двери, а вас вел на стол своими руками, и не помнил, что было иначе. – Он посмотрел на Имбу почти с завистью. – А ты один. Захотел – пошел против всех, и никто не перепишет твое «не хочу». Я множество, а множеству есть что терять. Больше отвернутой спины я не дам.

Он ушел, и Имба долго смотрел ему вслед.

Назад, в теплые покои, шли молча. Лада, не останавливаясь, прошла в ванную и открыла оба крана до упора. Трубы взревели. Только тогда, сдвинув головы над водой, она заговорила:

– Теперь понятно, отчего нас не трогают.

Имба сел на край ванны, Ликон опустился на пол у двери.

– Живой материал – редкость, – продолжила Лада. – Так Нан сказал про дикаря. А тут с неба свалились четверо, целых, здоровых, незараженных. Какие мы им гости. Урожай мы, сами в закрома пришли.

– Значит, сидим и ждем стола? – тихо спросил Ликон.

– Нет, – сказала Лада, и голос у нее переменился. – До сих пор мы ждали и надеялись, что обойдется. С сегодняшнего дня готовимся. – Она понизила голос. – Снаружи мы все те же благодарные гости и улыбаться будем еще усерднее. Но ищем теперь не как дотерпеть, а как уйти. С пленкой, если успеем взять; без нее, если придется выбирать между пленкой и шкурой. – Она посмотрела на Имбу. – Ты чуял беду телом. Теперь чуй выход: где тонко, где у них слепое пятно. Ты, – она посмотрела на Ликона, – нашел одну дверь и одного человека без воли; ищи еще, только теперь с умыслом. А я буду складывать.

Созвон объявили к вечеру по здешним часам. Привели в тот же чертог, где принимал их Нан, только теперь пустой; посреди – стена, что становится окном. Двое гладких встали поодаль.

Стена ожила. Пошла рябь, собралась в картинку: рубка «Новой надежды», в ней Чипка, за плечом – Лика. Картинка плыла, дважды рассыпалась в квадраты и собиралась обратно.

Чипка изменился. Осунулся, глаза ввалились, и смотрел он куда-то мимо, сквозь. Лика стояла к нему вплотную, держась рукой за спинку его кресла, и Имба, приглядевшись, понял, что она не просто рядом. Она его держит.

– О, слышно вас, – сказал Чипка. Голос дошел с запозданием, чуть плыл. – Живые? Как оно?

– Живые, – сказала Лада. – В тепле, ждем нанопленку. Вы там корабль держите.

– Держим, а чего ему сделается. Висит себе, гудит. Лика его по три раза на дню драит.

Имба следил за руками Чипки. Старым кодом Академии они говорили другое. Заминка. Палец лег вот так. Тронул висок, потом ключицу. Гладкие у стены слушали слова, а Имба читал под словами.

«

Дособрал

, – шли руки.

– Влез к ним в сеть глубоко, достал все. Держи лицо. Хуже, чем думали

».

– …я к чему, – тянул вслух Чипка, – вы там Ладе скажите, пусть за реактор не грызет меня, я контур перебрал, он чистый, я цифры пришлю…

«Им нужен Марс. Люди. Целая планета незараженной крови. Из чистых они делают новых себя»

.

Имба слушал про реактор и читал приговор, и все это время держал на лице ровную скуку человека, которому надоела болтовня с домашними.

Руки повели дальше. «

Не набег. Послы. Они прилетят на Марс гостями – с дарами, с радушием, как пришли к вам сюда. Войдут в доверие. А после – поток. Рейс за рейсом. Возить сюда с Марса живых. Пока не выберут планету досуха

».

Один из гладких у стены повел головой. Взгляд его сошел с лица Чипки на руки и задержался. У Имбы все внутри стянулось. Он громко, лениво зевнул и сказал:

– Чипка, ты руками-то не маши, ты ж как бадавий-торговец, которого поймал патруль. Толку с картинки нет, дергаешься только.

Чипка запнулся, глянул растерянно, потом понял и уронил руки на колени.

– Да я так, – сказал он вслух. – Привычка дурацкая. Кара тоже ругается, говорит, я руками думаю.

Гладкий подержал взгляд еще секунду и отвел. Имба выждал и незаметно кивнул: можно, только тише. Руки Чипки пошли снова, мельче, у самого пульта, будто он там что-то поправляет.

«А везти некому, кроме Лады. Корабль слушается ее одной. Оттого ее и стерегут пуще всех. Ей везти первых послов, ей открывать дорогу. Первым грузом – вы».

Руки Чипки снова задвигались.

«Откажется Лада везти – у них заготовлены запасные варианты. Сломать ее. Взять коды силой. Вырастить пилота из вашей крови. Взять корабль штурмом. „Нет“ они не примут. Откажешься – они просто сменят способ».

Вот это Имбе и осталось переварить стоя, с ленивым лицом. До сих пор где-то в нем сидело детское: а мы возьмем да откажемся, не повезем, и все. Руки погасили и это. За «нет» стояла лесенка запасных ходов, и все вели в тот же зал с чистыми столами.

– Ладно, отбой, – сказал Чипка вслух. Руки добавили:

«Я у них в сети. Слушаю, готовлю. В нужный час дам путь наружу и дам, чем снять запоры. Не сейчас. Ждите знака»

.

– Отбой, – сказал Имба и согнул пальцы: понял, слышу, жди. – Спите там.

Окно погасло, гладкие не ушли сразу. Постояли, то ли по распорядку, то ли нарочно. Несколько секунд трое марсиан стояли под их спокойным взглядом, только что услышав, что родину хотят выесть их же руками, и должны были ничем не измениться в лице.

У Ликона дергалась жила на виске. Он пялился в погасшую стену с такой старательной пустотой, что Имба испугался: переиграет. Лада стояла ровно. Только кулак у бедра сжала так, что побелели костяшки, и Имба качнулся вбок, заслонив ее руку собой, будто переминаясь с ноги на ногу. Три удара. Пять. Гладкие смотрели. Один из них шагнул ближе. У Имбы под ложечкой оборвалось.

– Гости не голодны? – спросил гладкий теплым ровным голосом. – Скоро ужин.

– Голодны, – подтвердил Ликон. – Подошв ваших навернем. Только гуталину добавьте в качестве соуса, а?

В покоях, за створками, говорить все равно было нельзя. Обошлись глазами. Имба сидел у стены и думал, что сделки не было и нет. Все это время им казалось, что они торгуются: мы вам рейс, вы нам нанопленку и дорогу домой. А торговать было нечем. Сесть за штурвал и отвезти «послов» значило самим начать то, чему они летели помешать. Киборги сказали правду, они готовили торговлю с Марсом. Только не сказали, что товаром будут люди.

Спать никто не лег. Лада наконец подтянула к себе Имбу за рукав, наклонилась к самому уху, выдохнула тише мысли:

– С завтрашнего дня смотри стражу. Смены, лица, где спят. По одному в день, не больше, чтоб не приметили.

Совещаться голосом в доме, где слушают стены, оказалось почти невозможно. Остался старый язык прикосновений, который испольуют марсиане, когда носят маски: знаки пальцами по коже. Ночью они ложились вплотную, Лада посередине, и держали друг друга за руки. Со стороны это были трое людей, сбившихся в кучу в чужом доме, и только. Слово ложилось на запястье нажимом, ногтем, счетом коротких и долгих.

Первым делом они перебрали побег.

– Челнок у них, – простучал Имба у нее на запястье. – На дальнем ярусе, под охраной, его нашел Чипка. Только не подступишься.

– Тогда так, – подытожила Лада. – Сейчас бежать нельзя, сдохнем. Значит, копим силы и растим.

– Что растим? Бороды? – не понял Ликон.

Ответил Имба. Он все это время молчал, слушая стены, а теперь пальцы его легли Ладе на запястье жестко и нетерпеливо, и в них было то, чего она не чувствовала с Марса: голод.

– Его, – сказал Имба и повел глазами в дальний угол, где под их грузом, невидимая, тянулась во тьму слепая нить. – Субстрат. Тут ему хорошо: тепло, сыро. Чем его больше, тем больше меня. Уже возвращается, чую. Сила, дыхание, ноги под этой тяжестью, жратва своя, не с их руки.

Лада слушала, и ее план побега впервые за много дней сходился. Растить Субстрат тайно, по нити, в теплых швах чужого дома. Имба будет вести его понемногу, гнать вглубь, в стены, подальше от гладких глаз, и сам понемногу наливаться силой. А для гладких так и оставаться чахлым сытым гостем.

– Долго это, – простучала она Имбе. – Сколько тебе надо, чтоб снова стать прежним Имбой?

– Не знаю, – честно ответил он. – Много. Скорость его роста примерно как на корабле. Месяц. Может, больше. Варис бы понял, что мы делаем. Он всегда понимал раньше нас.

Лада вспомнила сына: как он говорил с Субстратом прежде, чем научился ходить; как отнял у нее сан, тихо, будто снимал вещь с полки. Она так и не поняла, любил ли он ее. И все-таки это был ее мальчик, ее и Имбы, и он остался там, на Марсе, и они, скорее всего, не увидят его больше никогда.

Глава 9 Заначка

Утром слуга стоял у двери и ждал, пока они позавтракают. Лица у слуг были одни и те же, и Имба завел привычку цепляться за мелочи – складка на рукаве, как кто ставит ногу. Складки менялись, ноги ставили одинаково.

– Горячо? – спросил слуга, кивнув на чашку.

– Нормально.

– Хозяин просил передать: к завтраку будут груши.

Ликон сел на постели, сгреб волосы пятерней и объявил потолку:

– Груши. Слышишь, брат? Я грушу видел один раз в жизни, в учебнике по ботанике, и та была с жучком. А тут к завтраку. Передай хозяину, что я его люблю.

– Передам. – Слуга кивнул и вышел.

Над дверью, чуть левее косяка, сидел глазок: темная бусина в металлической чашечке, с ноготь величиной. Имба нашел его на третий день, потом еще два – в углу у ванной и в плафоне над столом. Могли быть и другие. Ликон поймал его взгляд, подмигнул и потянулся с хрустом.

Лада вышла из-за перегородки уже одетая, с мокрыми висками. Под глазами у нее было серо.

– Доброе утро, – сказала она ровно и громко, для бусины над дверью. – Имба, ты ел?

– Ем, ем. Видишь же.

– Ешь. – Она села на край его постели, взяла у него кружку, отпила и вернула. – Я думала ночью про обратный рейс. Если нанопленку дадут к сроку, окно будет хорошее. Надо спросить у Нана, сколько их полетит и что им нужно в жилом отсеке. Воздух, наверное, им не нужен. Это даже удобно.

Сказала она это как о деле почти решенном. Имба кивнул. Внутри у него все было решено еще позапрошлой ночью, но кивнуть было нетрудно. Трудно было держать лицо. Это ему всегда давалось плохо. Он пробовал вчера перед зеркалом в ванной, пока шумела вода. Ликон заглянул и спросил, не болит ли у него зуб.

Ликон этим умением был набит до макушки. Он уже хохотал над чем-то, и Лада слушала и улыбалась одним ртом. Не меняя улыбки, положила руку Имбе на колено, и два пальца легли плашмя, а третий согнулся. «Потом. Вода».

Ванна у них была одна на троих, огромная, из серого камня, и вода в нее шла без счета: горячая из одной трубы, холодная из другой. В первые дни Лада просиживала в ней по часу и выходила розовая и виноватая. Пальцами за ночь много не скажешь, и ванна стала комнатой совета.

Под открытыми кранами бусина в углу слышала только рев. Садились на край, спиной к углу, сдвигались головами, как старухи на лавке. Ликон для верности пел – вполголоса, мимо нот, одну и ту же песню ремонтной бригады про насос, у которого была душа. Песню он знал плохо, слова сочинял каждый раз по-новому.

– Стены мало, – сказала Лада в самое ухо Имбе. От нее пахло здешним мылом, горьковатым, как полынь. – И опасно. Вчера гудело.

– В одном месте держать, так и найдут разом, – согласился он.

– Значит, надо мест

много

. – Лада загибала пальцы под водой, где их не видно. – Нужно тепло, влага. Чтоб глаза не было и слуга не ходил каждый день. Что у тебя есть?

У него было. Карту он собирал с тех пор, как Лада велела следить за стражей, и держал в голове, ничего не рисуя: где пахнет горелым, где пол теплее, у кого из слуг мокрые рукава. Мокрые рукава были у тех, кто ходил за ванной. За этой ванной, за стеной, куда уходили трубы.

– Здесь, – он стукнул пальцем по камню. – За панелью. Там трубы горячие, и капает. А глаз в углу туда не смотрит, он на воду смотрит.

– На меня он смотрит, – сказала Лада без выражения. – Когда я в воде.

Ликон перестал петь.

– Серьезно? – Он даже приподнялся из воды. – Прямо на тебя?

– Пой, – прошептала Лада. – Не останавливайся.

Он запел, но уже зло, в другом ритме, и насос в его песне начал ругаться.

Подо льдом вода живая,

Подо льдом темно и тесно.

Парень смену отбывает,

А наверху – невеста.

– Теперь второе. – Лада наклонилась ближе. – Как его кормить?

– Кровь, – ответил Имба. – Немного, но каждый день.

– Моя подойдет? – спросил Ликон между куплетами. – Я ж тоже заразный. Руку-то мне кто отрастил, а?

Имба подумал. В Ликоне сидело свое, пустынное. После ломки от него остались крохи, но крохи были родные Субстрату – это Имба знал телом.

– Подойдет. Только не каждый день.

– Мне для хорошего дела не жалко. Только пусть он потом не зовет меня мамой.

Лада коротко фыркнула в воду. Это был первый ее смех за неделю, и она, кажется, сама удивилась.

– Кто-то должен отвлекать, – сказала она, отсмеявшись. – Я. Днем Нан зовет меня смотреть схемы корабля, ему любопытно. Пока я там, за вами смотрят меньше. Слуги…

– Слуги на мне, – добавил Ликон. – Слуги меня обожают. Один вчера спросил, что такое анекдот. Я ему три рассказал, он ни разу не засмеялся, но записал.

– А сею я, – заключил Имба.

– Все, – сказала она. – Закрой кран, Жрец. Мы чистые.

Панель держалась на четырех винтах с плоскими головками. Отвертки у Имбы не было. Была чайная ложка из того же светлого металла, что вся здешняя посуда; он унес ее с завтрака в рукаве, и никто не спохватился.

Лада с полудня сидела у Нана над схемами. Ликон лежал в ванне по горло и рассказывал бусине в углу, как моются на Марсе.

– Кружка на день, понимаешь? Одна! Сперва лицо, потом подмышки, потом ноги, а потом этой же водой поливаешь картошку. Картошка у нас, между прочим, росла злая. Ее резать страшно было…

Имба пристроился в пару́ у дальнего края, где камень ванны уходил в стену. Первый винт пошел легко. Второй сидел намертво, и ложка согнулась. Имба выпрямил ее о край ванны, выругался про себя по-бадавийски и взял винт снова, навалившись всем весом. Хоть в этом Земля помогала: вес был. Винт скрипнул и сдался.

За панелью было темно, мокро и жарко, как во рту. Две трубы, толстые, в рыжих потеках, шли сверху вниз; по нижней сбегала вода и капала в жестяной желоб, а из желоба уходила куда-то вглубь. Пахло ржавчиной и мокрой тряпкой, которую забыли в ведре. Имба сунул руку по локоть и нашел на ощупь то, что искал: щель между трубой и камнем, где лежал многолетний войлок пыли, влажный и мягкий.

Из-за пазухи он достал комок. Утром отщипнул его от нити у изголовья – белесый, с детский кулак, завернутый в лоскут от наволочки. Комок был теплый и чуть заметно шевелился, как шевелится во сне палец. Имба уложил его в войлок и прижал. Достал бритвенное лезвие из набора, который им выдали в первый день, и провел по подушечке большого пальца.

Кровь выступила не сразу. Тело берегло ее, как берегло здесь все. Он надавил, и пошли капли, одна, другая, в пыль, на белое.

Оно взяло. Будто в темноте кто-то тронул губами руку. И больше ничего: ни голоса, ни материнского шепота из глубины, как тогда, на корабле. Только это касание и тепло, чуть сильнее, чем от трубы.

– …а потом приходит мастер и говорит: вы зачем картошку мыльной водой поливаете? А мы ему: так мы ж ее потом с мылом и… – Ликон вдруг сбился и заорал совсем другим голосом, радостным: – О! Полотенца! Спаситель ты мой. Иди сюда, дай руку, помоги старику вылезти…

Дверь. Имба не слышал, как она открылась. Он вынул руку, приложил панель на место и провел по ней рукой сверху вниз. Два винта остались в кулаке, палец кровил туда же.

Слуга стоял у порога с полотенцами. На Имбу он не смотрел – только на Ликона, который встал в ванне во весь рост, нисколько этого не стесняясь, и тянул к нему руку.

– Я не могу помочь вам вылезти, – возразил слуга. – Вы не старик.

– Это шутка, – объяснил Ликон. – Запиши. У тебя их уже штук пятьдесят, можно книжку издавать.

– Записал.

Слуга положил полотенца на скамью, повернулся к выходу. У двери остановился. Имба перестал дышать.

– Здесь стучит, – заметил слуга, не оборачиваясь. – В трубах. Я передам, чтобы посмотрели.

– Не надо, – сказал Ликон. – Это я стучу. Пяткой. Нервное.

Слуга постоял – если это можно было назвать раздумьем – и вышел.

Когда вода уходила из ванны с долгим сосущим звуком, Имба завинтил винты. Два из четырех: на остальные ложки не хватило, она сломалась у самого черенка. Обломок он сунул в щель за панелью, к комку.

Ликон, растираясь полотенцем, кивнул на его палец, на согнутый черенок в кулаке и сказал тихо:

– За ложку с нас вычтут. Из нанопленки.

Ужинали, как всегда, за длинным столом из темного пластика, которого на Марсе хватило бы на три дома. Нан садился посередине, напротив Лады. По правую руку от него – Бот, прямой, с пустой тарелкой. По левую – Ген. Вар сидел с краю, ближе к двери, и никогда не ел.

Ген теперь тоже не ел. Он крошил хлеб в пальцах, скатывал шарики и выкладывал их рядком вдоль тарелки; с того вечера, как дверь в мастерскую осталась приоткрытой, он ни разу не поднял на Имбу глаз. Смотрел в плечо, в стол, в соль.

– Двенадцать, – говорил Бот. – Масса каждого сто сорок килограммов. Итого тысяча шестьсот восемьдесят. Ваш жилой отсек рассчитан на людей. Мы займем меньше объема, но больше массы.

– Кормить вас не надо, – сказала Лада и улыбнулась. – Это я уже поняла.

– Нас надо заряжать, – мягко поправил Нан. – Определенными молекулами. Но это мы возьмем с собой. Лада, вы задаете такие хорошие вопросы, что мне кажется, будто вы уже летите.

– Я пилот. Мне положено знать, кто сидит за спиной.

– Правильно. – Нан кивнул, как учитель, у которого наконец ответили. – За спиной у вас будут друзья. Дары Марсу. Врачи, инженеры. Мы привезем вам то, чего у вас не было сотни лет.

Лада кивнула, взяла грушу из вазы и стала ее чистить ножом, длинной ровной лентой.

Ликон пил местное вино, которое называл «компотом с характером», и развлекал Гена. Рассказывал про марсианских тараканов, которых ели в голодную зиму, и какие они на вкус – ореховые, если прожарить, и мыльные, если нет. Ген слушал, катал шарики и один раз едва не улыбнулся. И тут же спохватился, покосился на Нана.

Нан это заметил. Положил вилку параллельно ножу и сказал:

– Я хочу извиниться перед вами.

За столом стало тихо. Даже Ликон отставил бокал.

– Вы у нас уже который день, – продолжал Нан, – а я держу вас здесь, как в музее под стеклом. Это неправильно. Вы скучаете.

– Я? – сказал Ликон. – Я нет. У вас груши.

– Вы – нет, – легко согласился Нан. – А вот ваш друг скучает. Я вижу. Он ходит по комнатам, как по клетке. Воин, так ведь вы его зовете?

Ликон на миг замер. Имба помнил, когда это было: на второй вечер, за этим же столом, Ликон поднял бокал и сказал «за Воина, который ест как в последний раз». Сказал и забыл, Нан не забыл.

– Так, – согласился Имба.

– Вот. Воину в клетке плохо. Я это понимаю лучше, чем вы думаете. – Нан чуть повернул голову к краю стола. – У Вара завтра выход. Очаг у Лужников, небольшой, но растет, надо выжечь, пока не ушел под воду. Ему пригодились бы руки. Хорошие руки, которые знают, что такое бой. Я ведь не ошибаюсь, вы воевали?

Вар не пошевелился. Он смотрел на руку Имбы, лежащую на скатерти, – на желтую мертвую полосу поперек тыльной стороны. Долго, и только после перевел взгляд на лицо.

– Слизь он уже пробовал, – сказал Вар. Больше за весь вечер он не сказал ничего.

– Тем более, – подхватил Нан. – Знаком с противником. Мы дадим снаряжение, оружие. Вы увидите поверхность, подышите. Воздух там, правда, так себе.

Имба почувствовал, как под столом Лада уперлась носком сапога ему в щиколотку. Коротко. Раз. Он и без этого знал: отказаться – значит показать, что понял, зачем зовут.

– Я пойду с ними, – сказала Лада.

– Вас мы побережем, – ответил Нан так ласково, что у Ликона дрогнула бровь. – Пилотов на слизь не водят.

– Вероятность потерь в выходе такого класса – четыре процента, – сказал Бот. – Для пилота неприемлемо. Для остальных приемлемо.

Ген уронил хлебный шарик, и тот укатился под тарелку.

– Бот у нас прямолинеен, – улыбнулся Нан. – Он хотел сказать, что риск невелик. Четыре процента – это почти ничего. Меньше, чем поскользнуться в ванной.

Друг на друга они с Ликоном не взглянули.

– Пойду прогуляюсь, – согласился Имба. – Чего не пойти, раз зовут?

– И я, – сказал Ликон. – А то я у вас толстею. Еще неделя на грушах, и Арасуль меня в кресло не пустит, скажет: перегруз.

– Арасуль, – повторил Нан, пробуя слово. – Красиво. Что это значит?

– Посланница, – ответила Лада. – Так меня звали в пустыне. Люди, которых вы бы назвали дикарями.

– Посланница. – Нан кивнул. – Очень точно. Вы и есть посланница. – И, повернувшись к Имбе: – Вот и славно. Гость, который приносит пользу, уже не совсем гость. Почти родня.

Он поднял бокал. Бокал у него был, как у всех, полный, и пить он из него, как всегда, не стал.

Ночью Имба лежал без сна. Их берут двоих. Тех, кто не нужен. Тот, кто нужен, остается дома, в тепле, над схемами. Нан проверял и это: поймут ли и промолчат ли.

Завтра ему дадут оружие. Посмотрят, куда он его направит. Посмотрят, отдаст ли обратно. Посмотрят, как он дерется, сколько в нем осталось, насколько он чахлый. Он должен быть чахлым.

Наверху была земля. Та самая, илистая, бурая, в которую он в первый час, не думая, стряхнул с ладони споры. Далеко, где-то в городе под водой, что-то тогда отозвалось. Он помнил это, как помнят, что тебя окликнули в толпе: обернулся, никого.

Он поднял руку и в темноте нащупал большой палец. Надрез уже стянулся. Еще позавчера так быстро не стягивалось. С соседней постели, из-за перегородки, донесся шорох. Потом в полосе слабого света от двери показалась рука Лады. Пальцы сложились и разжались: щепоть, потом раскрытая ладонь. Так на Марсе, в теплицах, показывали: «сей». Имба ответил одним пальцем, «да». Рука исчезла.

Слуга пришел перед самым отбоем, когда они уже погасили свет. Принес на вытянутых руках два комплекта: серые куртки из плотной ткани, похожей на кожу, штаны, перчатки и две пары сапог. Сложил на скамью и ушел.

Имба встал, сел на скамью и натянул сапог, который пришелся впору, и второй тоже. Он не помнил, чтобы кто-то снимал с него мерку.

Ликон примерил свои и долго топал в темноте.

– Левый жмет, – доложил он. – Передай хозяину, что я его больше не люблю. Прошла любовь, завяли помидоры, ботинки жмут и нам не по пути.

Когда он улегся и задышал ровно, Имба нащупал у изголовья шов в стене, где выходила нить, и отщипнул от нее белую пыль – немного, на ноготь. Потом взял левый сапог, отогнул язык и надорвал подкладку у самого края, там, где ее никто не станет рассматривать. Ссыпал пыль внутрь и заправил подкладку пальцем. Подумал и сделал то же со вторым.