Читать книгу "Просветленные не берут кредитов"

Смотрятся подобные персонажи, мягко говоря, забавно.

– Поэтому, давай, отпусти себя, выкини на помойку свою серьезность, посмейся над собой!

Я криво улыбнулся и попытался скопировать то, что не так давно проделал брат Пон: одно плечо вниз, другое вверх, рот приоткрыть, глаза выпучить, да еще и склониться набок.

– Отлично. А ну пройдись… – комментировал монах. – Так, давай помогу…

И, подскочив, он ткнул меня острым пальцем в ребра так, что я согнулся еще сильнее, а вдобавок дернул за предплечье с такой силой, что в спине болезненно хрустнуло. Отпрыгнул, и я обнаружил, что не могу разогнуться, что мне удобнее двигаться скособочившись!

– Пойми, мы большую часть времени ведем себя как идиоты, – говорил брат Пон, с удовлетворением созерцая, как я ковыляю туда-сюда. – И только пытаемся это скрыть. Тратим кучу сил… Так зачем? Не лучше ли представить себя дураком и их сэкономить?

Удивительно, но через некоторое время я начал получать от этого бредового состояния удовольствие. Даже скривил морду и захныкал, изобразив вселенскую печаль, затем улыбнулся во всю физиономию, не заботясь о том, как выглядит подобный оскал.

– Прекрасно, – одобрил монах. – Поздравляю, ты отыскал достойное место в жизни. В рядах умственно отсталых.

И мы засмеялись уже вдвоем.

Перед тем как отправиться в путь, брат Пон выломал мне толстую палку и велел на нее опираться, а еще повесил на верхушку этого посоха кольцо с прикрепленным к нему колокольчиком.

Извлек он этот предмет из недр собственной антаравасаки, где хранилось на удивление много всего.

На мой недоуменный взгляд монах пояснил:

– Надо, чтобы нас слышали раньше, чем видели. Для нашей же безопасности.

И мы затопали дальше на восток, кривыми окольными тропами, перебираясь с одной поросшей лесом горы на другую.

Я таращил глаза на все, что видел, припадал на правую ногу и горбился так, что голова у меня болталась едва не ниже пупка. Это было неудобно, хотелось распрямиться и идти как обычно, но я мужественно терпел, не обращая внимания на скрежет в суставах и ноющие мышцы.

В этом состоянии я еще как-то ухитрялся созерцать воображаемое дерево.

Вброд перешли речку, такую мутную, что дно приходилось нащупывать палкой. Чтобы обсушиться, развели костер, и едва пламя занялось, я услышал, как неподалеку хрустнула ветка, затем еще одна.

Накатило искушение повернуться, глянуть, что там, но я продолжил играть дурака: тянуть к пламени руки, широко улыбаться, глядя куда-то в пространство и бормоча нелепицу.

– У нас гости, – шепнул брат Пон.

Ветви колыхнулись, упал сбитый лист, и на открытое место выступили трое мужчин с ружьями: тяжелые ботинки, суровые смуглые лица под ковбойскими шляпами, ножи на поясах, одежда цвета хаки.

Незнакомцы выглядели настолько опасными, что меня пробрала дрожь.

Монах с улыбкой встал, сделал приглашающий жест, я же вытаращился на гостей как ребенок, да еще и сунул палец в ноздрю, достаточно глубоко, и принялся там елозить, изображая поиск полезных ископаемых.

Мужики с ружьями смотрели подозрительно, но голос того, что разговаривал с братом Поном, звучал спокойно.

После короткого обмена репликами они развернулись и исчезли в зарослях.

– Это охотники, – пояснил монах, усаживаясь обратно. – Только не на животных… Понимаешь теперь, почему в этих лесах лучше быть заметным?

Да уж, трудно не понять…

– Думаю, что заночуем мы прямо тут, – сказал брат Пон, глянув на солнце, тяжело лежавшее в кронах. – Гостей у нас сегодня больше не будет, так что можешь вести себя как обычно, да и говорить тоже.

– Спасибо, – прокряхтел я, с облегчением распрямляясь. – Ох, как же хорошо…

Вопросов за сегодняшний день у меня набрался целый мешок, причем они всплывали в сознании по одному, без каких-либо напряженных размышлений с моей стороны, и касались разных тем.

Начал я с предположения, что бездействие, скажем, лежание на диване, является действием в состоянии Пустоты.

– Я же ничего не хочу, ни к чему не стремлюсь, просто валяюсь, так?

– Да ну? – изумился брат Пон. – А как же лень, желание отдохнуть, подремать? Приятная же штука? Действием в состоянии Пустоты может быть что угодно, даже чесание живота, но оно должно быть осознанным, абсолютно намеренным. Поначалу. Если освоить, то закрепится и пойдет само…

Прежде чем задать второй вопрос, я немного помялся.

– Вот вы показывали мне смерть и говорили, что о ней нужно всегда помнить, – начал я. – И в то же самое время все пусто, ничего не существует, в том числе и смерти. Как это совместить?

– Никак.

– Но это же противоречие! Как черное и белое, холод и жар… А их надо избегать!

– Да, о смерти надо помнить, но в то же самое время не наделять особой ценностью, поскольку ее на самом деле нет, – подтвердил брат Пон. – Но ведь нет и твоей личности, а ты о ней не забываешь никогда, за исключением глубокой медитации или сновидения. Ведь так?

Я вынужден был признать, что так.

– Да, это действительно противоречие, но в корне отличное от обыденных, с которыми все знакомы. Две его части не дополняют друг друга, не являются фрагментами одного и того же, как боль и наслаждение, радость и горе, а исключают одна другую. Полностью.

Это утверждение заставило меня крепко пошевелить мозгами.

– Но зачем вы заставили меня его осознать? – спросил я после паузы.

– Система банальных оппозиций создает клетку, внутри которой наш ум чувствует себя уверенно. Разрушить ее непросто, и один из косвенных методов – имплантация в систему мысли таких противопоставлений, что будут ум тревожить, раздражать, заставят его выходить за пределы тривиальности.

Брат Пон некоторое время помолчал, глядя в огонь, затем принялся сгребать в кучку не успевшие прогореть угли.

– Пора на боковую, – сказал он. – И не забудь про осознавание во сне!

Я улегся, намереваясь сегодня во что бы то ни стало добиться прогресса в никак не дававшемся мне упражнении.

Закрыл глаза… и едва не подпрыгнул от тычка в бок.

Обнаружил, что еще темно, что вокруг толпятся люди, в первый момент показалось, что их очень много. По лицу хлестнул луч фонаря, боль через зрачки ударила до самого затылка, я невольно вскинул руку.

– Встать! – на ужасном английском рявкнули сверху. – Немедленно!

– Он не очень умен! – на том же языке воскликнул брат Пон, и я вспомнил, что должен изображать немого дурачка.

Скривился и захныкал, как разбуженный ребенок.

Меня ухватили за руку и буквально вздернули на ноги, хотя я тут же рухнул на колени и схватился за ушибленное место. Согнулся так, чтобы сомнений не оставалось, что позвоночник у меня искривлен, и уже сам, с трудом, нарочито скуля и задыхаясь, поднялся.

Луч фонаря пошел в сторону, задел человека, хватавшего меня за руку, и я разглядел шляпу, нашейный платок, скуластое лицо.

Вчерашние «охотники»? Но почему они вернулись? Что им надо?

– Вперед! – гаркнул кто-то, и мне в руку сунули палку с колокольчиком. – Двигай! Шевелись!

И следом за братом Поном, получая время от времени по спине, я затопал через окутанный тьмой лес.

К тому моменту, когда начало светать, я изнемог до последней степени.

Топать через джунгли в полном мраке, изображая хромого калеку, – очень утомительное дело, особенно когда на тебя постоянно орут, пихают, ветки и лианы бьют по лицу, а под ноги то и дело попадаются корни и выбоины.

Удивительно, что я только оцарапал щеку и еще сильнее натер пятку.

Нам позволили остановиться и отдохнуть на краю большой вырубки, совсем свежей, если судить по щепкам. Тут я убедился, что взяли нас в плен на самом деле вчерашние гости, утратившие даже намек на дружелюбие.

Потом нам завязали глаза и повели вслепую.

Я спотыкался постоянно, а синяков, оставленных на ребрах прикладом, заработал больше десятка. Ощутил запах дыма, услышал отдаленный собачий лай, заглушенный стуком топора.

Под ногами загрохотали доски, меня пихнули еще раз, и кусок ткани, закрывавший глаза, слетел. Но увидеть я успел немного, лишь погруженную в полумрак комнату и люк в полу, в который как раз протискивался брат Пон.

Следом за ним я спустился по хрустевшим под ногами перекладинам, после чего лестница оказалась выдернута наверх. Хлопнула крышка люка, зазвучал лязг запираемого замка, а мы оказались в полной темноте.

– Отлично, просто замечательно, – сказал монах. – Ты справился идеально. Вот это и называется действием в состоянии Пустоты.

Я изумленно заморгал, пытаясь осознать, о чем он говорит, и только тут понял, что с самого момента пробуждения не испытывал ни страха, ни тревоги, не допускал мыслей о том, что нас ждет.

Я просто старался как можно лучше изображать убогого, отслеживал свое состояние и то, что происходит вокруг. Умудрялся даже на окрики и удары реагировать не возмущением и злобой, а отстраненным любопытством, словно все происходило не со мной, а с кем-то другим.

Глаза привыкли, и тьма выцвела.

Мы располагались в пустой кривобокой клетушке примерно четыре метра на четыре. Один из углов занимало ведро, смердевшее так, что сразу становилось ясно – эту штуку люди, находившиеся тут до нас, использовали в качестве параши.

Интересно, что с ними стало потом?

В бурные девяностые у меня был краткий опыт пребывания за решеткой, пару раз меня закрывали на двадцать четыре часа, и приятных воспоминаний от тех эпизодов не осталось.

Но мысль об этом промелькнула и исчезла, я не зацепился за прошлое, а остался целиком в настоящем. Поежился, собираясь усесться поудобнее, и в следующий момент «камера» исчезла, остались лишь создававшие ее крохотные обрывки восприятия, их бесшумный, стремительный поток, что был и вокруг меня, и внутри и был в то же время мной самим.

Мне показалось, что на этот раз я замечаю в мерцании дхарм некие шаблоны, паттерны, позволяющие предсказать, что будет в следующий момент, а что за ним, а что потом…

Возникло даже не желание, а некое мягкое стремление разглядеть их получше, проникнуть в их природу. Но реализовать его я не успел, поскольку колесо из образов, крутившееся вокруг меня, начало замедляться.

А потом и вовсе исчезло.

Я видел и не видел одновременно, я воспринимал, но что именно – непонятно. Нечто прозрачное и в то же время темное, имеющее некие рубежи и при этом безграничное.

Сколько продлилось это состояние, я сказать не мог, может быть, секунду, а может, и час.

– Помнится, некоторое время назад ты спрашивал, что такое бодхи-просветление, – сказал брат Пон, и я понял, что нахожусь все в том же подвале, вот только вижу все вокруг так, словно помещение залито ярким светом: геккона на стене, ржавые пятна на боку ведра, сложенные на коленях руки монаха.

– Вот это и есть его преддверие, – продолжил тот. – Что, понравилось?

Слова в этот момент казались мне неуклюжими, громоздкими скоплениями звуков, что лезут в уши, точно покрытые колючками гусеницы, и смысл сказанного доходил до меня постепенно.

– Вижу, что понравилось, – брат Пон усмехнулся. – Четыре так называемые дхьяны насчитывали древние на пути, на первой ты очищаешься от чувств и соблазнов, на второй – ликвидируешь доминанту обыденного рассудка, третья позволяет разорвать связь сознания-сокровищницы с остальными семью, а четвертая – обрести чистое блаженство. Только не думай, что на этом все заканчивается…

Я посмотрел на него с удивлением: неужели может быть что-то за пределами того состояния, которое я только что пережил?

– Дальше лежат еще четыре стадии, о коих нет смысла говорить, – брат Пон развел руками. – Ибо слова в данном случае лишь уведут нас в ложном направлении, занавес из них скроет истину, что прячется на самом деле в безмолвии.

За нами пришли через пару часов.

Загромыхало сверху, крышка люка поднялась, мне в лицо, как и ночью, уперся луч фонаря. Рявкнул что-то грубый голос, и брат Пон зашевелился, начал медленно, с достоинством, подниматься.

– Пойдем, – сказал он. – Нас то ли расстрелять хотят, то ли допросить.

Я встал, не ощущая ни тревоги, ни страха.

Привычным уже образом согнулся, натянул на лицо маску дурацкой озадаченности.

По той же хлипкой лесенке мы взобрались наверх, где оказались в окружении хмурых людей в хаки. Давешних «охотников» тут не обнаружилось, зато нас встретил жилистый тип со злобным, украшенным шрамами лицом, что вполне мог бы сыграть злодея в голливудском боевике.

Он носил на поясе большой пистолет в кобуре и смотрел на нас волком.

Нас завели в соседнее помещение, с окном, занавесками, кондиционером и тушей огромного сейфа. Украшенный шрамами тип уселся за большой стол и некоторое время буравил нас взглядом.

Я, не выходя из роли, таращился на него испуганно, хотя на самом деле не боялся. Ощущал даже нечто вроде ликования, хотя сам удивлялся, по какому именно поводу. Ситуация, в которой мы оказались, по всем признакам грозила не самыми приятными последствиями.

Шрамолицый что-то спросил, брат Пон ответил.

Так произошло несколько раз, а затем обладатель большого пистолета перешел на английский:

– Кто ты? Что здесь надо?

Я вздрогнул, отступил на шаг и, прикрыв лицо руками, начал громко всхлипывать. Монах сказал нечто успокаивающим тоном, и они вновь пустились в беседу на незнакомом мне языке.

Продлилась она недолго, а завершилась тем, что брат Пон взял меня за руку и повел за собой.

Я очень надеялся, что нас отпустили, но нет, путь наш закончился все в том же подвале. Я уселся у стены на прежнем месте, монах устроился напротив, и закрывшийся люк оставил нас в полной темноте.

– Этот человек на самом деле мало чего решает, – проговорил брат Пон, когда вверху стало тихо. – Обычный десятник, на чьей территории мы оказались, да еще и из новых, и меня не знает.

Тут мне почудилось, что я слышу эхо его слов, отдающееся где-то глубоко внутри головы. Словно там возникла некая пустота, и звуки снаружи проникли в нее, порождая искаженный отзвук.

Но монах смолк, а шепот внутри не исчез, он звучал назойливее и назойливее.

Неужели вернулся голос Пустоты?

Но нет, я понимал, что воспринимаю этот звук не ушами, да и поле моего зрения оставалось темным, никаких звезд, блистающих драгоценных камней или раскаленных углей.

За голосом явилась боль, судорога прошла по рукам от плеч до кистей, кольнула бедра. Издав пищащий звук, я повалился набок, и словно тысячи иголок воткнулись мне во внутренности, причем самая большая вошла в макушку и вонзилась так глубоко, что добралась до горла.

И вот в этот момент меня накрыл страх, возникло желание закричать во всю глотку.

– Тихо, не суетись, – я не сразу понял, что эти слова произнес брат Пон. – Спокойнее.

Я открыл рот, чтобы, несмотря на все запреты сообщить, что со мной происходит. Но не смог, горло точно перехватила железная рука, а в сдавленных легких не осталось воздуха.

– Старое тело твое умирает, – продолжил шептать брат Пон. – Новое растет… «Алмазные зародыши» проклюнулись, и это больно, очень больно, особенно учитывая, как быстро все происходит. Что обычно делается за годы, мы исполнили за месяцы. Спокойнее.

Боль вроде бы ослабела, но зато начались видения: лес из сверкающих металлических лезвий, что торчали со всех сторон и кололи при каждом движении, пылающая река, из волн выдаются морды тварей, похожих на хищных динозавров, запорошенные снегом и покрытые инеем камни, шагая по которым, ты оставляешь на них ошметки кожи с подошв.

Я находил силы, чтобы выбраться из каждого, но попадал в другое, не менее мучительное. Внутри головы гудело, словно там били в колокола, и воздуха не хватало, и до дрожи в руках хотелось пить, а еще лучше окунуться с головой в прохладную чистую воду.

Когда я немного пришел в себя, через щели в крышке люка уже не проникал свет, намекая, что снаружи наступила ночь.

Опершись на едва не подломившуюся руку, я ухитрился сесть.

– Полегчало? – спросил брат Пон. – Это надо просто перетерпеть, выждать. Пройдет само.

Я кивнул, не сомневаясь, что он увидит мое движение во мраке.

– Тогда не трать времени, работай, – продолжил монах, и голос его посуровел. – Жизнь твоя может закончиться уже этим утром, и я бы на твоем месте потратил ее остаток с толком.

Накатила волна горячей, душной паники, но я сумел с ней справиться, зашептал: «Это не я, это не мое». А затем перешел к медитации на растворение собственного тела в пустоте, на которую в последние дни не хватало времени.

В тот момент, когда от меня осталась лишь крохотная точка осознания, вновь начались боли и видения. Но то ли ударили они с меньшей силой, то ли я встретил их в другом состоянии, но на этот раз я не поддался, сумел пережить приступ, не теряя контроля над телом и сознанием.

– Молодец, хорошо, – продолжал меня поддерживать брат Пон. – Не сдавайся.

Начав «установление в памяти» с первой, давно освоенной ступени, я поначалу решил, что не справлюсь даже с ней – ни о какой отстраненности речь не шла, желание хватало меня точно великан и вертело как хотело без малейших шансов посмотреть на него со стороны.

Но затем дело пошло, я справился с собой.

Второй этап, третий…

– Хватит, – сказал брат Пон, когда я вознамерился погрузить себя в состояние невежества. – Оставь что-нибудь на следующую жизнь, ведь она имеет шансы начаться очень скоро.

Еще недавно такое замечание вынудило бы меня помрачнеть, но в этот момент я только улыбнулся.

– Давай-ка освоим еще одну полезную вещь, – продолжил монах деловым тоном. – Появятся вопросы – задавай. Наши охранники, а их двое, дрыхнут наверху без задних ног и голоса твоего не услышат.

Брат Пон снова удивил меня, на этот раз – тонкостью слуха.

– Эта практика называется «движение против потока», и исполняют ее вечером. Завершается день, заканчиваются дела, и перед тем, как отойти ко сну, ты усаживаешься в тишине и начинаешь вспоминать…

Из памяти предлагалось вызвать только что произошедшее событие, обстановку, в которой оно случилось, эмоциональный фон, собственные мысли и действия других людей.

Восстановить все с максимальной точностью, вернуться сознанием в определенный момент.

Затем реставрировать предыдущий, еще более ранний, и так исчерпать целый день в обратном порядке, не осуждая себя за неудачи, не гордясь какими-либо успехами, не пытаясь обнаружить ускользнувшие от внимания моменты.

– А для чего тогда это все? – спросил я, когда стало ясно, что у меня получается, и неплохо, вернуться в ту комнату, где нас допрашивали, увидеть мелкие детали, вплоть до шрамов на лице хозяина большого пистолета и желтого пятна в углу одной из занавесок.

– А догадайся? – вопросом ответил брат Пон.

– Тренировка сознания? – предположил я. – Чтобы оно стало еще более гибким? Осознание того, что настоящее мало чем отличается от прошлого в том плане, что не менее иллюзорно?

– В конечном итоге да, – согласился монах. – Так что давай, практикуйся.

Я собрался было последовать его указанию, но заметил краем глаза движение в углу подвала. Приглядевшись, обнаружил, что ко мне вдоль стенки ползет непонятно откуда взявшаяся змея, небольшая, сантиметров в сорок, темная, но с белыми пятнами позади головы.

– Не двигайся, – прошептал брат Пон, но я и не собирался шевелиться.

Страха не было, даже дискомфорта, лишь слабое удивление по поводу того, откуда взялась рептилия.

Змея подползла ближе и замерла, уткнувшись мордой в подошву моей сандалии. Некоторое время провела в неподвижности, точно раздумывая, что делать дальше, а затем двинулась обратно.

– Вот знак того, что ненависть, обитающая в тебе, постепенно сдает позиции, – голос брата Пона окрашивало глубокое удовлетворение.

И в самом деле, раньше всякая живность появлялась рядом со мной исключительно для того, чтобы укусить, оцарапать или хотя бы попытаться испугать лаем или рычанием.

Сейчас же все прошло несколько иначе…

Закончив с «движением против потока», я занялся медитацией на объекте.

Честно говоря, в темном подвале условия для практики у меня были куда лучше, чем во время пути через джунгли. Ничто не отвлекало – ни звуки окружающего мира, ни то, что нужно постоянно отводить от лица лианы или отгонять кусачих насекомых, ни необходимость смотреть под ноги.

Натертая пятка не беспокоила, и не ныли натруженные икры и бедра.

В углу помещения выросло хорошо знакомое мне дерево с пуком листьев на верхушке. Сознание мое понемногу начало двоиться, намекая, что скоро произойдет смена перспективы, но тут сверху долетели голоса, и люк открылся.

Я торопливо спрятал лицо в ладонях, изображая полное отчаяние.

– Завтра умрете! – гаркнули через дыру в потолке, и в этот момент я увидел себя со стороны, как бы «глазами» дерева: нелепое растение почти без ветвей в лохмотьях отслаивающейся коры.

Потом смысл слов ударил словно ракета «земля – земля», и моя концентрация рассеялась.

– И все-таки он соврал, – проговорил брат Пон, едва крышка встала на место.

Я глянул на монаха с удивлением: неужели нас не расстреляют?

– В том смысле, что мы умрем именно завтра, – пояснил он. – Завтра не наступит. Есть только сегодня. Никто не лишается жизни в будущем, всегда в настоящий момент.

Определенная логика в этом была, но не могу сказать, что она меня утешила.

Мысль о том, что через несколько часов меня ждет насильственная гибель, вызвала сначала недоверие, удивление, а потом смутную, тупую тревогу, что засела внутри как огромная заноза.

Попытавшись избавиться от нее, я до конца не преуспел, хотя и почувствовал себя легче.

– Это такая разновидность пытки – сообщить узнику о скорой, неизбежной казни, – сказал брат Пон, наверняка видевший мои терзания. – Оставь это, не иди у них на поводу.

Легко сказать!

А если и вправду завтра нас убьют? Возьмут и расстреляют, трупы зароют…

Это не наивные дикари из племени уа, это настоящие кровожадные подонки!

– Думай о Пустоте, – посоветовал монах. – О тех чудесах, что в ней содержатся. Помни, что Пустота в том числе и плод уничтожения в сознании ложных доктрин, к которым ты не должен быть более привязан… Никто не в силах убить твой поток восприятия, осознания… А что до личности, так ведь ее никогда и не было на самом деле.

Я хмыкнул и пожал плечами.

– А вообще, кто знает, что ждет тебя дальше? – на брата Пона, похоже, напал один из редких приступов болтливости. – Может быть, ты очутишься в объятиях нирваны?

Я поднял руку, показывая, что хочу задать вопрос, и монах кивнул.

– А что такое нирвана? – поинтересовался я. – К чему мы вообще стремимся?

– Это истинная реальность, – сказал монах. – Только описать ее невозможно. Причина такой ситуации банальна – нирвана лишена свойств. Любой разговор о ней не имеет смысла. Попытка описать ее лишь приведет к тому, что в голове у тебя возникнет ложный образ. Да и вообще беседы о подобных вещах имеют результатом лишь то, что ведущий их человек проникается осознанием собственной значимости, представлением о том, что он духовен и развит. Но ведь от обсасывания таких слов, как «просветление», «свобода» или «нирвана», ближе к ним не станешь.

Последняя фраза брата Пона породила во мне глубокое беспокойство и одновременно разочарование.

Завтра превратилось в сегодня несколько быстрее, чем мне хотелось.

Я ухитрился несколько часов поспать, а проснулся с подведенным от страха животом. Попытался успокоиться, но ничего не добился, разве что впал в состояние глухой прострации.

Еще немного… и все. Нет, не может быть!

Но едва я убедил себя, что за нами не придут, как люк открылся и внутрь заглянул тип со шрамами и большим пистолетом.

– Выходите! – скомандовал он, кровожадно улыбаясь. – Время с вами кончать!

Брат Пон заулыбался так, словно его пригласили не на казнь, а к праздничному столу. Я же поднялся с трудом, руки и ноги отказались слушаться, и не сразу вспомнил, что должен изображать дурачка.

Хотя какой в этом смысл? Не помогло же…

Но я привычным уже образом согнулся и полез по лестнице так, словно правая рука у меня действовала хуже левой.

– Будете умирать, – доверительно сообщил шрамолицый, после чего нам завязали глаза.

Я ковылял, спотыкаясь едва не на каждом шагу, но что странно, меня за это не били. Кричали, да, но без особой злости, и прикладом в спину и бока, как раньше, не стучали. Сколько минут мне осталось до смерти? Пять? Десять?

Затем под ногами, к моему удивлению, оказались заскрипевшие деревянные ступеньки. Скрежетнули ржавые дверные петли, и я ощутил запах специй, жареного мяса, горячего риса.

В желудке, где несколько дней не было ничего, голодно квакнуло.

Повязку с глаз содрали одним рывком, и я заморгал, привыкая к яркому освещению. Мы очутились в просторной комнате, в центре которой за застеленным скатертью и уставленным посудой возвышением сидели ярко одетые люди, мужчины в халатах и женщины в чем-то вроде кимоно.

Среди прочих выделялся толстяк в облачении, на котором золотые и серебряные драконы гонялись друг за другом среди багровых и черных облаков. Его спину поддерживала настоящая гора подушек, темные глаза с круглого лица смотрели властно и проницательно.

Брат Пон отвесил поклон, я с небольшой задержкой повторил его движение.

Куда нас привели? Что это за люди?

– Ты ли это, неправильный монах? – спросил толстяк на неплохом английском. – Снова явился, когда не ждали?

– Я и есть, – ответил брат Пон. – Смиренный служитель просветления.

– Когда-нибудь ты доиграешься, – продолжил толстяк, вертевший в руке изящную фарфоровую чашечку. – Меня не окажется рядом, и один из десятников прикажет застрелить тебя как соглядатая.

Монах развел руками:

– Значит, такова воля Будды.

– Воля Будды, как же, – проворчал толстяк, нахмурился, но тут же рассмеялся. – Может быть, пора и в самом деле покончить с тобой? Избавиться от этой занозы в заду?

«Нет! Нет! Нет! Не надо этого делать!» – захотелось воскликнуть мне.

Но я лишь приоткрыл рот еще шире и принялся ковырять в ухе, стараясь делать это как можно более шумно.

– Хотя нет, кто я таков, чтобы взваливать себе на плечи столь тяжелую карму? – толстяк погрозил нам похожим на сосиску пальцем. – Но и отпустить тебя просто так… Нельзя.

– Я могу проповедовать для вас, – предложил брат Пон. – Тела свои вы ублажили. Теперь неплохо бы подумать и о вечном.

– Хорошо, годится, – проговорил толстяк после паузы. – Пусть будет по-твоему. Если мне понравится, то я отпущу и тебя, и твоего послушника-дурачка, если же нет, то ты вернешься в подвал, чтобы придумать что-нибудь поинтереснее.

– В подвале неплохо… – монах изобразил задумчивость. – Тихо, спокойно, темно. Хотя ладно… сегодня я буду говорить для вас о том, что есть Будда и какова его природа…

Не дожидаясь разрешения, прямо так, с пальцем в ухе я опустился на пол и уставился на брата Пона снизу вверх.

Дураку позволено то, чего никогда не простят умному, а ноги меня не держали.

Бусины на четках

Человек, относящийся к себе абсолютно серьезно, без юмора, важный и чопорный, на удивление часто выглядит клоуном.

Да, понятно, что мы можем заниматься капитальными делами, не терпящими шуток, но это не значит, что маску значительности нужно таскать на себе постоянно. Проблема в том, что она быстро прирастает, становится неосознанной и превращается в тяжелую ношу.

Серьезно можно относиться к каким-то задачам, обязанностям, ситуациям, но вовсе не к собственной личности, к эго, к тому иллюзорному скоплению разнохарактерных черт, которое мы называем собой.

Ну а уж дурачиться, выставлять себя идиотом, смеяться над собой время от времени просто необходимо.

* * *

«Движение против потока» выполняется один раз в сутки, обычно вечером, когда с дневными делами покончено.

Начинается оно с того, что в памяти с максимальной дотошностью восстанавливается последнее событие, сопровождавшие его эмоции, мысли, обстановка, жесты и выражения лиц других людей, если они присутствовали.

После того как удается это сделать, нужно перейти к предпоследнему событию и дальше, дальше – и прожить весь день заново в обратном порядке.

Не осуждать себя при этом за неудачные решения и ошибки, не гордиться успехами, вообще никак не оценивать то, что проходит перед глазами, не пытаться отыскать в нем новый глубокий смысл.

Просто смотреть, словно сериал, в котором некто похожий на нас является главным героем.

* * *

Разговоры на так называемые духовные темы приносят куда больше вреда, чем пользы.

Ведущий их человек уверен, что высокоразвит и продвинут, но ведь упоминание терминов «святость», «нирвана», «просветление» и многих-многих других не меняет в нем ничего. В лучшем случае все остается как есть, в худшем же растет гордыня, появляется возвеличивание собственной личности.

Не зря Будда на вопросы «высокодуховного» рода отвечал молчанием.

Поэтому отвлеченные общие темы, имеющие отношение к миру и человеку, нужно поднимать с очень большой осторожностью, а лучше вообще не поднимать.