Читать книгу "Просветленные не берут кредитов"

– Ну… да…

– И они тоже. Я уже говорил, что во Вселенной найдется место для всего. Представь нечто, и оно существует – в некотором смысле, с одной точки зрения. Перемени эту точку, и то, что казалось несомненной реальностью, исчезнет, как пар на ветру. Пффф…

Я ощутил укол недовольства – ну почему он так любит издеваться надо мной?

Но тут же устыдился собственных эмоций и по въевшейся привычке отодвинул их от себя.

– Правильно-правильно, – брат Пон подмигнул. – И о практике не забывай. Вернемся к нашей цепи… Формирующие факторы, их так удобно сравнивать с семенами, что порождают растения, которые плодоносят и из плодов которых возникают новые семена… Обычно мы усиливаем и подпитываем этот бесконечный цикл каждым своим действием, любым поступком.

– Любым?

– Ну, так скажем, почти любым… Медитации, например, новых семян не создают. Но в созерцании всю жизнь не просидишь, хотя кое-кто из древних лет по десять стену разглядывал… Но есть способ в одно и то же время и быть активным, и не закручивать вокруг себя кармическую цепь все туже и туже.

От меня наверняка ожидался вопрос «и что это за способ?», но я промолчал, лишь поднял брови.

– Называется он «действие в состоянии Пустоты», – торжественно объявил монах. – Делать все то же, что всегда, но при этом не соотносить каждое действие с собственным «я», как мы это обычно делаем, максимизируя пользу, минимизируя вред для любимого эго, постоянно размышляя, что принесет ему тот или иной шаг.

Ну да, верно, даже самое простое занятие вроде той же вчерашней стирки идет под аккомпанемент мыслей о том, как мне будет хорошо, когда я с ним покончу и надену чистую одежду, сожаления по поводу того, что от грубого мыла дерет кожу, а от холодной воды ноют запястья и пальцы.

– Но останется ли тогда мотивация что-либо делать вообще? – спросил я.

– Если не останется, то предашься праздности, – сказал брат Пон с улыбкой. – Попробуй для начала добейся такого состояния, чтобы когда ты ешь, ходишь, разговариваешь, копаешь землю, внутри тебя не гремели сожаления, страхи и желания, а молчала Пустота, безличное спокойствие.

Я поскреб в затылке.

– Начни с введения этого элемента в то смри-ти, которым ты постоянно занят, – посоветовал монах. – Попробуй обнаружить то, что тебе нужно убрать, все как обычно. Созерцание, наблюдение…

Инструкции выглядели более чем четкими.

Вот только практика принесла не совсем тот результат, что я ожидал.

Занявшись медитацией на воображаемом дереве, которую практиковал раз в несколько дней, я обнаружил, что в процессе не перестаю думать о том, насколько я высоко продвинут, что я могу убирать сознание из тела и смотреть на себя со стороны!

«Установление в памяти» я выполнял, испытывая стремление взять под контроль собственные эмоции, стать их полновластным хозяином.

Даже полное осознавание я воспринимал как упражнение, позволяющее накачать духовные мускулы, и нечто схожее, ни разу не возвышенное, переживал, занимаясь и остальными практиками, которым меня научил брат Пон.

Никаким «действием в состоянии Пустоты» пока и не пахло, я выглядел законченным эгоманьяком, ничуть не лучше, чем обычный человек, озабоченный лишь повседневным.

Открытие это вызвало у меня приступ острого разочарования в себе.

Неужели все, что я делал, прошло бесследно?

Брат Пон по моей кислой физиономии наверняка понимал, что происходит, но вмешиваться и утешать меня не спешил. Возможности пожаловаться он мне тоже не давал, отлично понимая, что ничего хорошего и умного я сегодня не скажу.

Дождь прикатился стремительно, будто армада атакующих кочевников.

В вышине, где-то над вершиной скального обрыва, загрохотало, небо потемнело, и в следующий момент полило как из ведра. Мы добрались до пещеры за несколько минут, но за это время я успел промокнуть до нитки, и даже в сандалиях у меня хлюпала холодная вода.

– Что-то рано в этом году, – сказал брат Пон. – До муссонов еще больше месяца.

В путешествии я, откровенно говоря, потерял счет времени и даже не мог сказать, какое сегодня число. Осознал я такое положение дел только в этот момент, а еще понял, что оно меня нисколько не волнует, что подобные вещи незаметным образом потеряли для меня значение.

Надежда на то, что ливень окажется краткосрочным, умерла быстро.

Снаружи лило и лило, под струями раскачивались огромные листья алоказии, с козырька над входом в пещеру капало, и наше убежище постепенно становилось все более сырым и мрачным.

Эх, и когда я в последний раз спал на нормальной кровати?

– Вернейший способ отвлечь тебя от унылых мыслей – это заняться новым делом, – сказал брат Пон. – «Установление в памяти» ты освоил, но ведь есть еще один этап. Последний. Ты прошел желание и его отсутствие, ненависть и ее ликвидацию, странствие сознания по внешним объектам и его сосредоточение на самом себе. Осталось невежество.

Я с удивлением узнал, что мне предстоит намеренно культивировать неправильные воззрения, породить в себе искреннюю веру в то, что есть «я», вечное, неизменное, переходящее из жизни в жизнь, что все вокруг стабильно и что мир существует отдельно от меня.

– Можешь еще начать молиться каким-либо богам, но у тебя вряд ли получится, – тут в голосе монаха прозвучало сомнение.

Омрачив сознание подобным образом, надлежало внимательно разглядывать его, изучать, как оно функционирует в таком состоянии. Затем понемногу убрать невежество, растворить его пристальным созерцанием и практикой «это не я, это не мое» и смотреть, что выйдет в этом случае.

Все точно так же, как на предыдущих этапах, но все же по-иному.

– Я не верю, что у меня получится, – мрачно сказал я, когда брат Пон разрешил задавать вопросы. – Как я могу породить внутри себя нечто настолько эфемерное, откровенно иллюзорное? Можно ли вообще так вот создать искреннюю веру во что-то?!

– А что, те желания, с которыми ты работал, много вещественнее невежества? Обладают реальным существованием?

На этот вопрос я не нашел, что ответить.

– Наше сознание на самом деле всемогуще, – добавил монах. – Пробуй, и все. Другого пути все равно нет.

В этом он был совершенно прав.

Не для того я столько пахал, зашел так далеко, чтобы сейчас обидеться, заплакать и сказать «я так не играю».

Освоение четвертого этапа «установления в памяти» пошло у меня с переменным успехом. После некоторых усилий я сумел вроде бы убедить себя в том, что существую, ограничен вот этим телом в одежде послушника и что внутри него прячется бесплотная душа, такая беленькая, напоминающая ангела.

Но потом осознал, что все это бред, что не может такого быть.

Брат Пон покачал головой и велел приниматься за дело заново.

Но начать вторую попытку я не успел, поскольку снаружи донеслись шлепки босых ног по лужам, и к нам в пещеру, согнувшись, зашел сам бородатый Джава со своей метелочкой.

Он поклонился, сложив руки перед грудью, мы ответили тем же.

После этого гость уселся рядом с братом Поном и завел с ним беседу, я же вновь запыхтел, накручивая на себя пелену невежества. Углубился в себя настолько, что как сквозь туман осознал тот факт, что аскет поднялся и собрался уходить и что шум ливня снаружи стих.

– Прекрати пока, – велел монах. – Все равно прямо сейчас у тебя ничего не выйдет.

Я заморгал, неспешно возвращаясь в обычное состояние.

– Дела обстоят следующим образом, – сказал брат Пон, убедившись, что я его слушаю. – Джава произнес много цветастых слов, но смысл в том, что нас очень вежливо попросили уйти.

Я ошеломленно и вместе с тем радостно заморгал.

Откровенно говоря, сидеть в пещере и проводить дни в компании голых аскетов мне не особенно нравилось. Но я не ждал, что нас выпрут отсюда вот так, едва не пинком, надеялся, что мы уйдем по своему желанию.

Хотя какая разница?

– Аборигенам мы, как бы это сказать… – брат Пон щелкнул пальцами. – Мешаем. Поэтому завтра мы покинем эти места.

Ага, тот намек, когда меня едва не расплющило камнем, мы не поняли, и пришлось сказать напрямую.

Интересно, почему местные ждали так долго? И чем мы им мешаем?

Хотя опять же – какая разница?

Главное, что мы покинем эту унылую пещеру и, может быть, даже вернемся к цивилизации!

Утром мы пришли к общему костру самыми последними, когда все собрались.

Все было как обычно – периоды молчания, прерываемые бессвязными спорами и огненными проповедями, мрачные, суровые лица, седые космы и мощный запах много лет не мытого тела.

Но на этот раз компания аскетов не вызывала у меня отрицательных эмоций.

Нет, я не относился к ним безразлично, я просто вообще никак к ним не относился. Слушал и смотрел, жевал рис, не забывал о полном осознавании и прочих вещах, которые практиковал все время.

Но даже о том, что мы вот-вот уйдем, я не вспоминал.

Смена восприятия вновь произошла мягко, без какого-либо рывка, я растворился в круговороте дхарм, перестал отдавать себе отчет в том, какие из них считаю собой, а какие приписываю внешним предметам. Но одновременно я сохранил восприятие обычного мира, не замер в оцепенении и даже продолжил трапезу как ни в чем не бывало.

Даже моя посуду, я не выпал из этого состояния, хотя мне стоило некоторого труда не задержаться на игре бликов в воде, на восхитительном ощущении прохладной жидкости в ладонях, на мягком плеске… Потом мы получили по пучку бананов на брата, брат Пон обнялся с Джавой, и мы затопали прочь. Воспринимай я мир обычным образом, наверняка с одной стороны обрадовался бы, что мы уходим, меняем обстановку, а с другой – немного расстроился бы, поскольку опять шагать, бить ноги. А так не ощутил ничего, в душе царило ровное тихое спокойствие, напоминавшее гладь озера в рассветный час, когда над водой клубится легкий туман.

Я просто смотрел на деревья, мимо которых мы шли, разглядывая едва не каждый лист, его оттенок и форму, ощущал, как пружинит земля под подошвами сандалий, впитывал запахи джунглей, что щекотали мне нос. Рассматривал мелких птах вроде воробьев, только с гранатовой грудью, что прыгали по земле.

Закончилось все так же резко, как и началось, и я невольно пошатнулся.

– Да, обычный мир после такого кажется тусклым, скучным, плохой картиной, – сказал брат Пон.

Я кивнул. До этого момента меня не интересовало, куда мы идем, сейчас же по положению солнца я определил, что путь наш лежит на северо-восток.

– Мы отшагали уже километров десять, – сообщил мне монах. – Пора отдохнуть.

Ничего себе, я-то думал, что прошло минут пятнадцать! Мы устроились в тенечке на поваленном стволе лесного исполина.

– Какое искушение навсегда погрузиться в созерцание этого текучего, жидкого мира. Ведь так? – спросил брат Пон.

Я вздохнул – да, в восприятии дхарм крылось нечто очень притягательное.

– Как говорили древние, обычный человек считает, что есть и «я», и дхармы. Вступивший на путь – что «я» нет, дхармы – есть. На самом деле нет ни того, ни другого.

Я недоуменно взглянул на монаха: как так?

– Да, пятнышки, кусочки восприятия, из которых складывается мир, точно такая же иллюзия, как и твоя личность.

Удивление мое оказалось такой силы, что я ощутил нечто вроде удара под дых.

– Да, мудрецы развлекались, составляя списки дхарм, приводя их точное число – семьдесят пять или сто. Классифицировали их разным образом, на «входящие в составы» и «не входящие в составы», на «истекающие аффектами» и «не истекающие аффектами», благие и неблагие… Да только все это не имеет никакого значения, поскольку на самом деле они не существуют. Это лишь единицы описания, имена, ярлыки, и не более того, – брат Пон некоторое время разглядывал меня, а потом спросил: – Не понимаешь?

Я помотал головой.

– Можешь ли ты выделить хоть одну отдельную дхарму в потоке восприятия? Поймать ее, схватить за хвост?

Я задумался – нет, слишком быстро они появляются и исчезают, одни сменяются другими, образуют новые рисунки, да и как отделить одну из них от другой, если они все переплетены?

– Это подобно вкусу соуса, в котором невозможно вычленить отдельные компоненты: перец, соль, имбирь, тмин, кориандр… Можно лишь воспринимать их совокупность и знать, какие именно компоненты ее образуют.

Дождавшись кивка, обозначавшего разрешение говорить, я спросил:

– Но ведь кориандр и прочее – реальны? Почему не могут быть реальны дхармы?

– Каждая из них существует лишь как следствие других, определена другими. Поэтому не обладает никакой собственной сущностью, настоящей, безусловной реальностью. Это как бедняк, взявший денег взаймы и изображающий богатого человека. Будет ли его богатство настоящим или иллюзорным?

Вопрос был откровенно риторическим, и отвечать я не стал, лишь почесал бровь.

– Дхармы мгновенны, они являются не носителями определенного качества, а самими этими качествами в том виде, в каком они доступны нашему человеческому восприятию. Они не рождаются и не гибнут, не загрязняются и не очищаются, не увеличиваются и не уменьшаются. Ведь единственный их признак – отсутствие признака.

Голова у меня шла кругом, я ощущал себя домом, из-под фундамента которого выдернули сваи.

Ну ладно, с мыслью, что мир, как мы его воспринимаем, является иллюзией, я за время обучения у брата Пона смирился. Но вместе с тем пропитался убеждением, что иной, далекий от обыденного способ восприятия, когда все вокруг оборачивается потоками изменчивых пятнышек, позволяет видеть реальность!

Неужели это не так?

– Надо капнуть тебе в уши машинного масла, – сказал брат Пон сочувственно. – Скрип мозгов настолько громок, что наводит на мысли о заржавевших шестеренках.

Я нашел силы вымученно улыбнуться.

– Если дхармы нереальны, что тогда реально вообще? – поинтересовался я. – Вообще какой смысл был мне учиться их воспринимать, если это тоже иллюзия, только другая?

– На первый вопрос ты рано или поздно сам найдешь ответ. На второй же… Определенно смысл был. Обычный человек смотрит на мир через узкую прорезь и считает, что существует исключительно то, что он может сквозь нее разглядеть… Раскачав твои шаблоны восприятия, я добился, что ты увидел дхармы, и тем самым помог тебе создать из прорези окно… Дальше дело пойдет легче, рано или поздно перегородка, отделяющая тебя от действительности, падет, и ты начнешь воспринимать реальность такой, какая она есть.

Эти объяснения мало меня утешили, честно говоря, я по-прежнему чувствовал себя обманутым.

– А теперь пойдем, – и брат Пон сочувственно толкнул меня локтем в бок.

Я поднялся, ничего не видя вокруг, сделал шаг, и тут монах неожиданно схватил меня за локоть.

– Эй! – воскликнул я раздраженно.

– Смотри! – и он указал туда, где в траве извивалась черная змея с красно-желтой головой. – Еще шаг, и она бы бросилась на тебя… Эта штука не менее ядовита и агрессивна, чем «тихая радость», с которой ты познакомился в прошлом году.

Я смотрел на то, как гадина неспешно, с чувством собственного достоинства уползает прочь, и на меня нисходило понимание, что смерть в очередной раз разминулась со мной на какие-то миллиметры.

Бусины на четках

Мы привыкли воспринимать окружающий мир через призму набора жестких оппозиций: боль – наслаждение, радость – печаль, черное – белое, большое – маленькое, заполненный – пустой, богатый – бедный.

На самом деле каждая пара таких крайностей является двумя частями некоего единства, относительными понятиями, что могут существовать лишь вместе, и никогда – порознь. Разрывает же их между собой наш обыденный ум, стремящийся создать ментальное пространство, в пределах которого он будет чувствовать себя почти всемогущим и верить в то, что он реально существует.

Но эти оппозиции – не только оси координат, но и прутья клетки, незримой, но очень тяжелой, внутрь которой мы добровольно заключаем себя сами и делаем вид, что за ее пределами нет ничего.

Тот же, кто ищет настоящей свободы, должен разрушить эту клетку.

* * *

Любое действие, которое мы предпринимаем, привычно соотносится с нашей личностью. Разум начинает рассчитывать, какую пользу мы извлечем из этого шага, какое удовольствие получим или, по меньшей мере, каких неприятностей сумеем избежать или хотя бы отсрочить их наступление.

Это выглядит нормой, но на самом деле такое поведение привязывает нас к обыденному, нестабильному существованию, создает кармические последствия, от которых рано или поздно придется страдать.

Превращает нас в некое подобие белки, без цели и смысла бегущей в колесе.

Тому, кто хочет из этого колеса вырваться, необходимо практиковать «действие в состоянии Пустоты», то есть, занимаясь обычными делами, пытаться отслеживать их привязку к собственной личности и по возможности отключать ее, обезличивать мысль и эмоции, оставлять чистый процесс.

Поначалу это будет сделать трудно, почти невозможно, но любая задача по плечам тому, кто действует упорно и целенаправленно.

* * *

Четвертый этап «установления в памяти» похож на предыдущие, только его объектом является столь фундаментальная вещь, как неведение, пристрастие к неправильным воззрениям.

На первой стадии необходимо создать в себе веру в реальность собственного «я», эго, убедить себя в том, что оно существует и заключается в теле, что окружающий мир совершенно независим от нашего сознания, представляет собой стабильную, неизменную действительность.

Можно дополнить эту пелену невежества какими-то индивидуальными чертами вроде личного бога, но лучше с этим не перебарщивать.

Затем нужно наблюдать, как функционирует сознание в подобном состоянии, отстраненно, без лишних эмоций.

Вторая стадия состоит в том, чтобы неведенье убрать, понемногу растворить и созерцать, как обстоят дела в его отсутствие, какие ментальные процессы прекратились, какие сохранились, что появилось нового.

Глава 7
Игра в дурака

Встреча со змеей произвела на меня отвратительное впечатление.

Я шагал угрюмый, и никакие забавные рассказы брата Пона о древних мудрецах, любивших жестоко шутить над собственными учениками, не могли вернуть мне расположение духа.

Джунгли, казавшиеся непролазными, вскоре закончились, и мы оказались на дороге, грунтовой, но наезженной – судя по отпечаткам шин, использовали ее не слоновьи погонщики и не крестьяне на телегах. По обочине мы двинулись прямо на восток, в ту сторону, где синели над лесом вершины гор.

– Ну вот, снова мир обычных людей, – сказал брат Пон, когда мимо с натужным рычанием прокатил лесовоз, обдав нас запахом бензина и горячего машинного масла. – Будет полезно ненадолго в него вернуться.

Еще один грузовик прогромыхал по дороге, за ним промчался джип, изрисованный, как авто для ралли.

Я смотрел на автомобили с мрачным сожалением, поскольку умудрился натереть ногу и шел с трудом. Но никто не хотел нас подвозить, никому не было дела до двух людей в монашеских одеяниях.

Стали встречаться поля, а затем мы увидели селение, расположившееся на пологом склоне, – несколько улиц, дома в три-четыре этажа, вывески магазинов и даже вышка сотовой связи.

Настоящий мегаполис по местным меркам.

На окраине нас встретили собаки, ринулись было с рычанием навстречу, но обнаружив, что их никто не собирается бояться, завиляли хвостами, а затем и вовсе потеряли к чужакам интерес.

– Попробуем искусить себя роскошью, – заявил брат Пон, когда мы миновали первый перекресток. – Сколько можно усмирять плоть, изображать аскетов-подвижников?

Роскошь он собрался искать за оградой, над которой поднимались ветви цветущих деревьев, а вывеска над воротами гласила «Paradise Lost». Под ней нас встретил охранник в черной форме и с кобурой на ремне, глаза его выпучились, он принялся кланяться и затараторил что-то умоляющее.

Брат Пон отреагировал единственным словом и величавым жестом.

Жалко улыбаясь, охранник повел нас внутрь по усыпанной песком дорожке мимо автостоянки, где стоял давешний джип. В зарослях мелькнула голубая поверхность бассейна, донеслись плеск и голоса, открылся двухэтажный корпус с балкончиками, окруженный цветущими розами.

Навстречу нам с крыльца сошел крошечный человечек в синем отглаженном костюме. Метнул лютый взгляд в сторону охранника, небрежно поклонился брату Пону и начал ему что-то объяснять.

Монах выслушал с улыбкой и произнес несколько фраз.

Человечек скривился, точно обнаружил на своем одеянии жирное пятно, и обреченно махнул рукой.

– Велкам, – сказал он и повел нас в обход здания с балкончиками.

За ним обнаружилось другое, куда более скромное, со сплошь увитыми плющом стенами. Тут нам и выделили комнату, небольшую, темную, но с настоящими кроватями и даже с душем!

На бойлер я посмотрел с недоверием, поскольку вообще забыл, что бывают такие штуки.

– Не спрашивай, как мне это удалось, – сказал брат Пон, когда мы остались вдвоем. – Иди, мойся.

Горячая вода смыла не только дорожную пыль, но и усталость, и дурное настроение. Вернувшись в комнату, я обнаружил, что мы стали гордыми обладателями подноса с двумя мисками – в каждой поднималась горка лапши, темнели аккуратно нарезанные кусочки курятины.

Тут же стоял чайник и пара чашек.

В этот момент я был готов заплакать от радости.

– Гостеприимство – это хорошо, – сказал брат Пон после того, как мы поели. – Только не нужно забывать, что истинная радость не в том, чтобы набить брюхо и поспать на мягком…

Я поглядел на монаха с укором.

– Хотя можно и поспать, – проговорил он, насмешливо рассматривая меня. – Заваливайся, а я посуду верну.

Я не заставил себя упрашивать, еще услышал, как за братом Поном закрылась дверь, как из коридора долетел тонкий женский голос, а после этого уснул, точно меня выключили.

Брат Пон разбудил меня на рассвете, мягко похлопав по плечу.

– Хватит спать, – заявил он. – Самое время внимать словам мудрости. Подымайся!

Но первым делом он вручил мне бритву с наказом обрить не только физиономию, но и голову.

– Настал момент нам вновь поговорить о сознании-сокровищнице, – сказал монах, когда я справился с задачей и вернулся в комнату. – О том, как оно функционирует. Изобразить его проще всего в виде, скажем, банки, наполненной разными семенами. Семена эти – следы, отпечатки прошлых впечатлений, энергия давно реализованных деяний, карма…

Я кивнул.

– Как только наступают подходящие условия, то или иное семя начинает прорастать, выбрасывать ветки и листья, что закручиваются в кокон восприятия, сотканный из элементов семи сознаний более низкого порядка, мыслей, эмоций, телесных ощущений. Внутри этого кокона, туннеля действует фальшивая личность, которая воспринимает его как нечто внешнее по отношению к себе.

Брат Пон замолк, наверняка уловил, что у меня возникли некоторые трудности с пониманием.

– Ты же сам воспринимал кокон, и не раз, – сказал он. – Так вот он порожден тобой. Никто не несет ответственности за тот мир, что тебя окружает, помимо тебя самого. Все неприятности, проблемы и препятствия – это лишь порождения твоего собственного сознания, омраченного невежеством, алчностью и ненавистью.

Ну, это я усвоил давно, еще во время обучения в Тхам Пу.

– И эта самая фальшивая личность получает впечатления, производит действия, обзаводится привычками, что создают новые семена, и те попадают в сознание-сокровищницу. Этот сам себя поддерживающий процесс можно поименовать Сансарой. Обучение же, которому я тебя подвергаю с переменным успехом, – тут брат Пон погрозил мне пальцем, – нацелено как раз на то, чтобы его прервать, опустошить алая-виджняну, отвлечь ее от сновидений, порожденных ею же самой, заставить ее взглянуть на саму себя… Каждое упражнение, любая медитация в конечном итоге служит именно этой цели.

Монах выждал немного, а потом разрешил:

– Задавай вопросы.

Но таковых у меня не оказалось – да, детали этой теории он озвучивал не раз, но впервые описал все так лаконично и четко, свел вместе детали, что ранее казались совершенно независимыми.

Я ухватил большой кусок информационного «пирога» и начал понемногу его переваривать.

Так что прошло минут десять, прежде чем я осведомился:

– Но с чего все это началось? Откуда взялось первое семя? Что его породило?

– Одному древнему мудрецу, что озадачился этим вопросом, было видение. Оказался он перед ступой, окруженной буддами и бодхисаттвами, и обнаружил в ней дверь. Открыв ее, он увидел внутри такую же ступу и тоже с дверью и решил добраться до самой первой, исходной… Только не сумел, поскольку за каждой новой дверью его ждала другая ступа, ничем от отличавшаяся от предыдущей.

Намек выглядел яснее ясного, но тем не менее этот ответ меня не устроил.

Ведь не может же быть так, чтобы у этого процесса не имелось начала, какого-либо первотолчка?

– Еще вопросы? – спросил брат Пон. – Если их нет, то самое время потрудиться.

На мой изумленный взгляд он пояснил:

– А ты что думал, тебе не придется отработать эту мягкую постель и роскошную трапезу?

И мы отправились в расположенную на первом этаже главного корпуса отельную кухню, где нас встретили с озабоченным удивлением. Тем не менее нож мне вручили тупой и ржавый, а потом отправили к настоящей куче моркови.

– Надо ее почистить и аккуратно порезать, – сказал брат Пон. – Великолепно. Отличная возможность тебе попрактиковать действие в состоянии Пустоты, поскольку эта работа не имеет связей с твоей личностью, она не даст тебе ничего позитивного и не отвратит негатива.

Я угрюмо шмыгнул носом и взял первую морковину.

Шкрябая по ней ножом, я мрачно размышлял по поводу того, что давненько не занимался такими вещами и отвык, хотя в том же Тхам Пу постоянно находился при деле, и это меня вовсе не смущало.

Брат Пон занимался картошкой, и у него все выходило на удивление ловко и быстро, только падала в большой чан кожура. Я же возился долго, вырезал гниль, да и ошметки летели куда угодно, на одежду, на руки, в лицо, только не туда, куда мне хотелось бы.

– Все должны трудиться, – сказал монах, глядя, как я сражаюсь с особенно заскорузлым овощем. – Даже сам Просветленный, хотя его труд выглядел иначе… Однажды он пришел в деревню, где жил некий брахман, сам пахавший землю, и уселся перед домом, поставив чашу для подаяния.

Дальше священнослужитель, не брезгавший физическим трудом, предсказуемо «наехал» на Будду, заявив, что «я, мол, сначала вспашу и посею, а потом уже и ем. Обрабатывай землю, отшельник».

– Татхагата же ответил, – продолжил рассказывать брат Пон. – Я тоже пашу и сею.

Законоучение – мои зерна, знание – ярмо и плуг, скромность и терпимость – мои быки. Созерцание служит мне кнутом, а разум – дышлом…

Да уж, у каждого свои инструменты, это точно, и мне приходится орудовать тупой железякой!

Пока мы работали, на кухню пару раз заглядывал крошечный человек в синем костюме, бросал на нас удивленный взгляд и исчезал. Повара же и посудомойки смотрели на нас почти с суеверным восхищением, особенно на брата Пона, конечно, хотя и мне доставалась толика внимания.

Войти в состояние Пустоты мне, несмотря на все усилия, не удавалось, я никак не мог отстраниться от личных мыслей, не переставал думать о том, что мы вполне могли просто уйти…

Закончили только к полудню, и в благодарность нам выделили столько снеди, что моя сумка для подаяний едва не лопнула.

Селение осталось позади, и дорога, шедшая на восток, начала карабкаться в горы.

Но брат Пон, к моему удивлению, свернул на первую же тропку, уползавшую в сторону, хоть та и выглядела узкой и заброшенной.

– Присаживайся, – сказал он, указывая на выпиравший из травы серый камень. – Прежде чем мы отправимся дальше, я должен тебе кое-что объяснить…

Недоумевая сильнее и сильнее, я занял место на валуне.

– Направляясь туда, куда мы идем, мы сильно рискуем, – сказал монах, и голос его звучал серьезно, без следа насмешки. – Дальше лежит самое сердце Золотого треугольника, и чужаков там, мягко говоря, не жалуют. Могут застрелить без разговоров.

Сердце мое забилось немного чаще, и тут я вспомнил, что брат Пон с утра дал мне право говорить, но забрать обратно забыл, хотя с того момента, как мы вышли из нашей комнаты, я не произнес ни слова.

– А зачем вообще куда-то идти? – спросил я. – К чему такой утомительный путь?

Брат Пон заулыбался:

– Я все ждал, когда ты осознаешь, что молчание для тебя необязательно. Понимаешь, то, что мы с тобой делаем, провоцирует серьезный уровень внутренних изменений. И куда гармоничнее будет поддерживать его постоянной трансформацией внешней обстановки. Сидение на месте могло вызвать серьезный дискомфорт и трудности в обучении.

– Ну да, ну да… – проворчал я.

– Поверь, дело так и обстоит, – сказал монах. – Вернемся же к нашей ситуации… Для меня опасность минимальна. Поскольку я говорю на местном языке, да и ориентируюсь в этих краях, кое-кого знаю. Ситуация с тобой сложнее, ты хоть и загорел, и чертами лица не сильно похож на фаранга, ведешь себя как чужак, поэтому обязательно вызовешь подозрения. А оно нам требуется?

Я пожал плечами – ясен пень, что нет!

– Поэтому тебе с этого самого момента придется не только молчать, но еще и изображать максимально безобидное живое существо, а именно убогого немого дурачка.

Что?

Я отшатнулся, недоверчиво глядя на брата Пона.

– Неплохо бы тебе заполучить еще какое-то физическое увечье, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Но уж чего нет, того нет… Но ты можешь сделать вид, что горбат и что одна рука у тебя суховата и слушается не очень. Вот так, например, смотри…

Монах скособочился, выставил левое плечо вперед, правое несколько опустил. Физиономия его перекривилась, и он стал напоминать не взрослого мужчину, а глупого подростка: отвисшая нижняя губа, ниточка слюны из уголка рта, вразнобой моргающие глаза.

Дергаными, раскачивающимися шагами, ничуть не напоминавшими обычные его мягкие движения, он прошелся туда-сюда, а затем в одно мгновение стал прежним, гибким и сильным.

Я даже вздрогнул, такой стремительной оказалась трансформация.

– Теперь твоя очередь, – сказал брат Пон.

Я замотал головой, замахал руками, показывая, что я не смогу, что я на такое не способен.

– В чем дело? – изумился монах.

– Ну… – я замялся, не желая признаваться, что мне противно изображать такого персонажа.

– А, понимаю, – голос брата Пона стал задушевным, но глаза сверкнули непреклонно. – Ты серьезный и умный мужчина с отличной кредитной историей, не к лицу тебе играть урода и дурака. Верно?

Тут уж я нашел силы кивнуть.

– А ты не замечал, что тот, кто слишком серьезно относится к себе, обычно выглядит клоуном? – поинтересовался монах. – Ведь над ним так приятно пошутить… Важность напоминает очень красивое и дорогое кресло, которое нужно таскать с собой постоянно. Раз в три дня ты можешь усесться в него и гордо оглядеться, а все остальное время оно только мешает, заставляет тебя спотыкаться на ровном месте, потеть и сопеть.

Тут он был прав – сколько я встречал людей, уверенных, что этот мир не место для шуток, что сами они очень значительны, тратят время на серьезные дела и нечего тут хаханьки разводить.