Читать книгу "Просветленные не берут кредитов"

Наше ржавое корыто мягко колыхалось на водной глади, волны равномерно плескались о борта, что-то поскрипывало, и все это навевало дремоту, и с такой силой, что противостоять было невозможно.

Глаза слипались, сознание уплывало.

Сначала я попытался бороться, но затем сдался.

Проснулся я перед закатом и некоторое время лежал, глядя, как скользят по воде длинные тени.

– Хватит валяться, – заявил брат Пон, подходя к тому месту, где я устроил лежбище. – Прирастешь к этому дереву и станешь таким же бревном…

Я с кряхтением встал, принялся отряхивать одежду от кусочков коры.

– Как у тебя дела с разложением объекта? – спросил монах, когда я покончил с этим важным делом.

Я показал большой палец.

В последние дни у меня на самом деле все выходило просто на загляденье – предмет, на котором я задерживал внимание, быстро терял цельность, превращался в набор не связанных друг с другом кусков материи.

Бревно стало чем-то вроде целого мира, совокупностью объектов, соединенных вместе.

Причем удавалось «разобрать» подобным образом нечто вроде бы монолитное, например ставень в окне.

– Тогда пойдем дальше, – брат Пон потер ладони. – Созерцай какое-нибудь бревно.

Деревья, перевозимые баржой, были сантиметров сорок в диаметре, и покрывала их черная кора с серыми прожилками. Я мог видеть годовые кольца, прогрызенные жуками канальцы, надрубы, оставленные крепежными тросами или топорами.

Сосредоточиться удалось без особого труда, окружающий мир исчез, сгинула река, баржа с ее шумной командой. Зато бревно стало чем-то вроде целого мира, совокупностью объектов, или, точнее, впечатлений об объектах, независимых, хоть и соединенных вместе.

В какой-то момент я перестал понимать, на что именно смотрю.

Нет, слово «бревно» осталось в сознании, но оно не имело отношения к тому, что видели глаза и осознавал мозг.

– Прекрасно, – голос брата Пона доносился приглушенно, будто через слой ваты. – Теперь соседнее точно так же.

Ранее я не пробовал, находясь в таком состоянии, переносить внимание с одного объекта на другой и на миг испугался, что ничего у меня не выйдет, но поле восприятия неожиданно легко расширилось, и теперь я видел уже два комплекта разнообразных явлений.

– Давай третье, – велел монах. – Это будет нетрудно.

Он оказался прав – я справился очень быстро.

– Хорошо, – продолжил брат Пон. – Теперь выбери от каждого бревна фрагменты схожего вида. Скажем, бороздки на коре, и объедини их все в нечто целое, чтобы они воспринимались как единство.

Как взяться за эту задачу, я не имел представления, а спросить не мог, даже выразить своего недоумения не имел возможности, поскольку это привело бы к потере концентрации.

– Пробуй-пробуй, – ободрил меня наставник. – Удали все прочее.

Пусть не сразу, но у меня получилось, остались лишь три комплекта сребристо-серых прожилок, каждый висел в пустоте, напоминая сетчатую оболочку для цилиндрического предмета.

А потом они будто срослись краями, и я понял, что смотрю на нечто… что-то… Объект этот не напоминал ничего из того, что я видел ранее, а еще он шевелился, жил, дышал! Когда он двинулся на меня, я ощутил удар страха в солнечное сплетение, заморгал, пытаясь отодвинуться.

Рывком вернулось обычное зрение, я понял, что сижу там же, тяжело дышу и весь покрыт потом. Солнце зашло, на носу и на рубке зажгли фонари, но мы оказались в почти полной темноте.

Интересно, как я тогда видел бревна?

– У тебя получилось, – сказал брат Пон удовлетворенно. – Говори.

– Да… – выдавил я, облизывая пересохшие губы. – Но оно же… совсем другое! Чужое!

– Просто непривычное. Наше сознание сшивает зрительные впечатления в образы. Делает оно это одним, с рождения освоенным способом, но ведь имеются еще и другие, и ты в этом только что убедился.

– То есть… – я повертел головой, взмахнул рукой.

– Да, то, что ты видишь как меня, как баржу, реку и прочее, – все собрано таким же образом, как и объект, увиденный тобой, но собрано автоматически, без твоего участия, – сообщил брат Пон.

– Но это же все реально!

– И созданный тобой объект был реален, – монах улыбался, в темноте блестели белые зубы. – Точнее, был не более и не менее реален, чем остальные предметы и явления, которые ты конструируешь в сознании и называешь существующими.

Я взглянул на бревна с опаской, но они уже растворились во мраке, я даже не увидел бороздок на коре.

Впечатление от увиденного рассеялось не сразу, сны мои в эту ночь полнили охотящиеся на меня сетчатые объекты, а проснулся я в холодном поту, испытывая чувство тревоги.

Баржа наша так же ползла по реке, в густом тумане всходило солнце, похожее на огромный апельсин.

Капитан, по случаю утреннего часа раздевшийся до трусов, пригласил нас на завтрак, и мы жевали на удивление безвкусный жареный рис в компании чумазой, воняющей машинным маслом команды.

Честно говоря, когда трапеза закончилась, я вздохнул с облегчением.

Мы устроились на бревнах, точно там же, где вчера, и брат Пон взялся рассказывать мне притчу о том, как Будда приобщал к учению властителей четырех стран света, разговаривая с каждым на его языке.

В один момент голос монаха заглушил рев мощного двигателя и донесшиеся из-за борта голоса.

– А, катер с пограничниками, – сказал брат Пон безмятежно. – Самое время.

Я вздрогнул – нет, только этого не хватало, ведь у меня нет ни паспорта, ни других документов и я по всем правилам являюсь нелегалом, неизвестно как проникшим на территорию Лаоса.

Что они со мной сделают? Наверняка бросят в тюрьму!

Возникла бредовая мысль забиться в какую-нибудь щель под бревнами, чтобы меня не нашли, или спрятаться в трюме.

– Не суетись, – брат Пон погрозил мне пальцем. – Ты чего напрягся?

Я кивнул в ту сторону, где двое матросов перекидывали через борт веревочную лестницу.

– А, погранцы, – сказал монах. – Сдать им тебя, что ли? Посидишь в камере. Прошлый раз это на тебя благотворно повлияло, даже со змеей поладил.

И он захихикал, не обращая внимания на мой умоляющий взгляд.

На баржу тем временем поднялись несколько человек в бежевой форме лаосской пограничной службы и принялись беседовать с капитаном. Тот ради встречи с представителями власти натянул майку и извлек кучу бумаг, но судя по тону разговора, это все не особенно ему помогло.

– А теперь сосредоточься, – брат Пон в один миг стал серьезным. – Вспомни горы. Войдешь в состояние Пустоты – эти парни тебя не заметят, не войдешь – встретишь закат за решеткой.

Я недоверчиво покрутил головой: одно дело проскользнуть мимо сонных караульных глубокой ночью, и совсем другое – отвести глаза находящимся при исполнении пограничникам. Нас не увидит только слепой, а уж обратить внимание на пару монахов они обязаны, да и капитан с радостью нас сдаст, лишь бы его оставили в покое.

Но то ли страх меня подстегнул, то ли сказалось то, что я делал это не первый раз, но я быстро успокоился, отбросил мысли о том «я», что может пострадать в данной ситуации. Отстранился от эмоций, они стали чем-то далеким, посторонним, как звук бубнящего в соседней комнате телевизора.

– Теперь слушай дальше, – и брат Пон продолжил историю о том, как Будда проповедовал перед богами.

Я сидел перед ним, исполняя полное осознавание, отмечая каждый вдох, шевеление рук и ног. Краем глаза я видел, как погранцы неспешно идут по барже, оглядывая бревна и разговаривая.

Еще пять метров, и они нас увидят.

Я сосредоточился на притче целиком, на смысле истории, на звуке голоса брата Пона, на отдельных словах. Расслабился настолько, что едва не стек на палубу наподобие вытащенной на берег медузы.

Монах сделал паузу, и я обнаружил, что один из пограничников стоит около меня, недоверчиво оглаживает редкие усики и хмурит лоб под фуражкой, словно пытается вспомнить что-то. Рядом с ним появился второй, с круглой физиономией, похожей на непропеченный блин, и они заспорили, размахивая руками.

Третий товарищ в форме присоединился к двум остальным, и они пошли дальше к носу, даже не взглянув на нас.

Брат Пон удовлетворенно кивнул и заговорил снова.

Удивление на миг прорезалось над той зеркальной гладью спокойствия, царившего у меня внутри, и тут же один из пограничников, тот, что с усами, обернулся и уставился на меня.

Уж не знаю как, но я сумел не испугаться, даже взгляда не отвел.

Просто сделал так, что удивление угасло, а вместе с ним исчез и интерес усатого лаосца.

– Ну вот, все и обошлось, – заметил брат Пон, когда пограничники полезли обратно через борт. – Не забывай, что все это событие происходило лишь внутри твоего сознания. Ты наблюдал не объективное явление, они тебе недоступны, а некую манифестацию твоего сознания.

Взревела движком еще одна «манифестация сознания», принявшая облик патрульного катера. Баржа наша качнулась, и судно пограничной службы, украшенное двумя пулеметами, понеслось прочь, оставляя на серой речной глади белый пенный след.

– Но если все вокруг лишь проявления моего сознания, то как быть с путем, по которому я якобы иду? – спросил я у брата Пона ближе к полудню, когда мы перебрались в тенек у рубки и он разрешил мне говорить.

– Дорога к бодхи-просветлению тоже лежит внутри сознания, – ответил монах. – Заключается большей частью в его трансформации, в том, чтобы оно могло взглянуть само на себя, отвергнуть прежние принципы функционирования и обрести новые.

– Тоже внутри сознания?

– Нет. Просветление как раз и позволяет увидеть истинную, настоящую реальность. Обрести абсолютное, неразличающее знание, которое, как я уже не раз говорил, в словах не выразить…

Целый день я медитировал, сидя на бревнах, и к вечеру вошел в такое состояние, когда по собственной воле мог переключаться между тремя способами восприятия: обычный мир объектов, тот, который мы все видим; туннель из дхарм, изменчивых вспышек реальности; лежащее за пределами разума сознание, тот поток восприятия, отражениями коего являются все остальные.

Я осознавал себя не человеческим существом, а рекой вроде той, по которой шла наша баржа, переплетением струй в пределах некоторых ограничений, что тоже являются мной. Внутри царила тишина, ее не могли нарушить ни мысли, ни чувства, хотя ни то ни другое никуда не делось.

Брат Пон располагался рядом, и время от времени он бросал реплики, вроде бы ничего не значившие, но все же позволявшие мне либо удержаться в избранном состоянии, либо без проблем перейти в другое.

Первый раз в жизни я уснул, ощущая себя потоком меняющихся образов и впечатлений, и оказался на грани того, чтобы осознать себя во сне. Обнаружил, что стою на берегу моря, под ногами серый песок, волны лижут мне пятки, а впереди лес, дикое сплетение черных, алых и синих ветвей и листьев.

Я вспомнил, что должен следить за дыханием, за положением тела… и сорвался.

Полетел в бездну сновидений и утром встал в обычном состоянии.

– Ты близок к тому, чтобы стать самим собой, – сказал брат Пон после завтрака. – Наше путешествие прошло не зря, и скоро Меконг принесет нас обратно…

До сих пор я совершенно не задумывался, где именно мы находимся, и только в этот момент осознал, что судоходная река в Лаосе всего одна и что на ней же стоят Нонгкхай и ват Тхам Пу.

Это что, мы уже возвращаемся?

Мысль о том, что все, скоро наше путешествие закончится, наполнила меня печалью. Ведь придется расстаться с братом Поном, вернуться в мир обыденных проблем, одержимых жадностью и ненавистью людей, не видящих дальше своего короткого носа. И от того факта, что все они нереальны, являются лишь манифестациями моего сознания, не сильно легче.

– Твое сознание-сокровищница пробудилось, – продолжил монах, не обращая внимания на мои переживания. – Сменило, говоря другими словами, режим полета. Теперь оно не настолько зачаровано тем сном, в котором пребывало так долго, вышло из автоматического цикла, когда кармические семена приносили новые плоды, в тех вызревали семена и так далее. Оно способно посмотреть само на себя, отразиться само в себе и стать источником истинного знания, картой подлинной, вечной реальности.

«Да, это все очень хорошо, – хотелось сказать мне. – Но что дальше?»

Этот посыл брат Пон уловил или просто заранее знал, в каком направлении потекут мои мысли.

– Ты вернешься домой, – сказал он. – Усвоишь все то, чему научился за это время. Приспособишься, впитаешь в себя, а потом наступит следующий этап обучения.

В мозгу у меня сформировался вопрос «когда?», вот только отвечать на него монах не стал.

– Не жди только, что он будет похож на нынешний, – сообщил брат Пон, многозначительно поглядывая на меня. – Ты и в этот-то раз явился в Тхам Пу, надеясь повторить прошлый опыт, мечтая, что все пойдет по старым лекалам, привычным образом.

Щеки мои, судя по пробежавшему по ним теплу, заалели.

– Мы и отправились в это путешествие еще и для того, чтобы не оправдать этих надежд. Людям свойственно цепляться за старое, уже отжившее, пусть ненужное и неэффективное, но привычное. Шагать прежними путями и не замечать новых, повторять ошибки, словно их никогда и не было.

Ну да, тут он не преувеличил – склонность напрыгивать на одни и те же грабли я не раз замечал и в себе, и во многих знакомых и никогда не мог понять, отчего мы поступаем таким образом.

На этом наш разговор и закончился, и после него я остался в изрядно расстроенных чувствах.

Вышедший проводить нас капитан баржи нацепил фуражку, оказав нам тем самым большую честь.

Судно стояло на месте, бросив якоря, и скрипели тали, опуская на воду лодку. Сходить на берег и снова шагать, бить ноги и страдать от зноя мне не хотелось, куда с большим удовольствием я бы продолжил путь по воде.

Но брат Пон оставался непреклонен, да и шансов возразить у меня не имелось.

Монах напоследок благословил капитана и его чумазую команду, и мы перебрались в лодку. Затарахтел мотор, и обрывистый, заросший кустами берег начал приближаться – там виднелись мостки и ведущая вверх тропка, и все это напоминало пейзаж у вата Тхам Пу.

Но никакого храма видно не было, а это значит, что нам еще идти и идти.

Через пять минут мы полезли вверх по косогору, оказавшемуся куда более высоким и крутым, чем он выглядел с воды. Я мигом вспотел, едва не подвернул ногу, пытаясь успеть за шустрым не по годам братом Поном.

Наверх выбрался, задыхаясь и ковыляя.

– Тут не так далеко, – сказал монах, без сочувствия оглядывая меня с головы до ног. – Вечером будем на месте.

Это сообщение меня не обрадовало.

Вообще я чувствовал себя на редкость паршиво, душу грызли сомнения, мелькали мысли насчет того, что все это путешествие было зря, что если я чему и научился, то мигом забуду все, вернувшись в шумную и людную Паттайю, что ничего внутри меня, несмотря на слова брата Пона, не изменилось.

Я не ощущал себя ни более мудрым, ни более спокойным или душевно стойким. Так же как и ранее, испытывал раздражение, страдал от боли, не всегда мог контролировать себя.

И ради чего тогда было тащиться так далеко?

Монах наверняка видел, в каком я нахожусь состоянии, но молчал.

Заговорил он лишь в самую жару, когда мы остановились передохнуть, выбрав местечко с густой тенью:

– Это все тоже иллюзия. Сомнения издыхающего, корчащегося ума.

Я пожал плечами, все так же глядя в землю.

– Кстати, ты можешь говорить свободно, – продолжил брат Пон. – Обет снят. Молчание поселилось внутри тебя, и ты будешь носить его с собой всегда и всюду, даже болтая без умолку.

– А, хорошо… – протянул я.

– Кроме того, ты стал обладателем нового тела, не забывай! – он многозначительно поднял указательный палец. – Хотя словами тебе ничего не докажешь, придется делом. Встань.

Я неохотно поднялся.

Я мигом вспотел, едва не подвернул ногу, пытаясь успеть за шустрым не по годам братом Поном.

– Достань мне вон тот цветок, – и монах указал на ярко-алую гроздь бутеи, что колыхалась метрах в десяти над землей. – Лезть на дерево не надо. Ты сможешь и так.

– Каким образом? Полечу?

– Перестроишь сознание так, что цветок, являющийся лишь образом восприятия, переместится к тебе в ладонь. Ты все знаешь, все умеешь. Позволь себе действовать! Освободи себя!

Я усмехнулся и картинно протянул руку, изображая могучего мага из кино.

Мир закружился вокруг меня, я перестал видеть лес, брата Пона, лишился восприятия себя, точно распался на тысячи нитей, соединенных вместе, но не жестко, а так, что их можно перемещать относительно друг друга, одну натянуть, другую ослабить. Импульс к действию заставил эту совокупность вздрогнуть, и телесные ощущения вернулись.

В ладони у меня лежала гроздь ярко-алых цветов.

– Э… что… как? – пролепетал я, с изумлением таращась на нее.

– Как видишь, все не так сложно, – брат Пон ухмылялся буквально до ушей, как сытый крокодил. – Если обладать новым телом и пониманием того, что все есть сознание.

Соцветие бутеи он у меня забрал, и мы пошли дальше.

Но настроение у меня кардинально изменилось – нет, действительно, я кое-что могу и за эти месяцы не раз совершал такое, что иначе как чудом назвать нельзя, вспомнить хотя бы встречу с демонами на старом кладбище или тот момент, когда на меня не обратили внимания пограничники.

Выходит, что все было далеко не зря!

То ли брат Пон ошибся, определяя расстояние, то ли мы шагали несколько быстрее, но в Тхам Пу мы пришли задолго до заката, и я, несмотря на проведенный на ногах день, ничуть не устал.

Храм выглядел таким же обветшалым, как и несколько месяцев назад, за это время тут, судя по всему, никто не появлялся.

– Сейчас обед сготовим, – сказал брат Пон, потирая руки. – Есть у меня запасы.

Вскоре над костерком булькал котелок, распространяя запах рисовой каши, а я с недоумением разглядывал вещи, извлеченные монахом из тайника где-то за главным святилищем: рюкзак, рубаха, шорты, паспорт в пластиковой обложке с двуглавым орлом, бумажник, сотовый телефон.

Все это вроде бы принадлежало мне и одновременно не имело ко мне отношения.

– Ничего не пропало? – осведомился брат Пон, помешивая в котелке деревянной ложкой на длинном черенке.

– Вроде ничего, – ответил я.

Наученный горьким опытом, на этот раз я взял с собой минимум вещей, даже меньше, чем минимум.

Мы поели, после чего устроились в тени под навесом.

– Завтра ты отправишься в обратный путь, – сказал монах, пристально разглядывая меня. – И некоторое время будешь жить обычной жизнью, переваривать то, что проглотил в этот раз.

Я молчал, понимая по интонациям и выражению лица, что он еще не закончил.

– Сюда возвращаться не вздумай.

Вот это оказалось для меня неожиданностью, я заморгал и набрал в грудь воздуха.

– Я сам тебя отыщу, когда придет время, – опередил меня брат Пон.

– Но как? Вы же не знаете, где я живу? Я сам не знаю, где буду через год или два!

– Отыщу, не сомневайся. Но не раньше, чем ты будешь готов.

Это было сказано с такой уверенностью, что я сразу поверил – да, отыщет, даже за пределами Таиланда, где-нибудь в глухой деревушке на русском севере или на курорте в старушке-Европе.

– Так что не торопись, живи, но не забывай, что смерть всегда рядом, – монах наклонился вперед и осторожно взял меня за запястье.

И тут же я затылком ощутил леденящее дуновение, с болезненной остротой понял, что она там, та незримая сущность, сопровождающая нас с момента рождения, пустая и в то же время реальная, не имеющая значения и готовая в любой миг прекратить то, что мы зовем собой.

Моя смерть.

Но монах убрал руку, холод исчез, осталась влажная духота тайского вечера.

Перед сном я еще заглянул в храм, с удивлением обнаружил, что в чаше с песком тлеют две ароматические палочки. Успокоив себя мыслью, что их воткнул брат Пон, я некоторое время постоял перед изваянием Будды, вглядываясь в грубо высеченные черты и думая, каково это, быть просветленным.

На ночлег я устроился в хибарке, служившей мне жильем год назад, и уснул в этот раз, не успев довести до конца «движение против потока».

Открыл глаза вроде бы спустя мгновение, но различил звонкое птичье пение, увидел, как сквозь щели в стенах проникают лучи давно взошедшего солнца. Выбравшись наружу, с удивлением обнаружил, что костер не разожжен и что брата Пона нигде не видно.

А меж тем он всегда вставал раньше меня!

Помявшись минут с десять, я рискнул постучать в дверь ветхого сооружения, где должен был спать монах. На мой стук никто не отозвался, и я заглянул внутрь, но обнаружил лишь пыль и запустение.

Похоже, что тут никто не ночевал!

С мыслью о том, что брат Пон ушел втихую, не попрощавшись, я свыкался несколько часов. Поначалу надеялся, что он отошел и сейчас вернется, появится не пойми откуда, чтобы посмеяться надо мной, затем несколько раз крикнул, надеясь привлечь его внимание. Но почему монах так поступил со мной?

Навалилось дурное оцепенение, сбросить которое я смог далеко не сразу, а когда смог, принялся собираться. В любом случае я должен сегодня добраться до Нонгкхая, чтобы сесть на вечерний автобус до Паттайи. Антаравасаку аккуратно сложил и оставил в святилище – Будда за ней присмотрит.

Постоял некоторое время, все еще надеясь, что брат Пон выпрыгнет, как чертик из табакерки, потом вздохнул и заковылял по тропинке.

Полупустой рюкзак казался мне тяжелым, словно куль с картошкой, ноги шевелились с трудом. На ходу вспоминал, что именно пережил за последнее время, где побывал – Чиангмай, горные селения луа, бирманские чащобы с обитающими в них аскетами, Золотой треугольник и логово Большого Босса, охота на йесина и сплав по реке, путешествие на слонах и в кузове грузовика.

И понемногу мне становилось легче…

Почему брат Пон должен тратить время на всякие глупости вроде прощаний и проводов? Что я, маленький мальчик, не способный сам о себе позаботиться, или инвалид, за которым нужен постоянный пригляд?

И вскоре я уже шагал бодро, насвистывая на ходу.

Если надо, то пешком доберусь не только до Нонгкхая, но и до Паттайи, а то и до самой Москвы…

Бусины на четках

Дорога к освобождению не бывает прямой.

Это подъем со ступеньки на ступеньку, и на каждой из них необходимо избавиться от некоего омрачающего фактора в сознании, ликвидировать энергию мешающей привычки или даже просто реализовать семена давней кармы, не дав им породить новые плоды.

Не всегда получается сделать это чисто, и тогда на вроде бы пройденной ступени остается нечто несделанное, нерешенное.

К нему рано или поздно придется вернуться, причем это возвращение иногда смотрится как откровенный регресс: могут явить себя вроде бы давно изжитые аффекты, побежденные эмоции и пороки.

Тут главное не осуждать себя, а понять, чем именно вызван кризис, и попытаться осознать причину.

* * *

К медитации на «собирание объекта» можно приступать лишь после того, как освоен «разбор объекта», описанный в предыдущей главе.

Для этого упражнения нужно несколько сходных предметов, не слишком сложных, но разложимых на части, и начинается все с созерцания одного из них, с мысленной разборки его на части.

По достижении успеха нужно включить в зону восприятия второй объект, затем третий, пока все они не будут осознаваться как сочетания состыкованных друг с другом, но независимых кусков материи.

Когда эта фаза окажется достигнутой, нужно выбрать сходные элементы из всех предметов, скажем, если мы тренируемся на книгах, пусть это будет надпись на корешке. Удалить остальное и попытаться объединить эти элементы в некую новую сущность, собрать из них нечто, не воспринимавшееся раньше.

Быстрый успех маловероятен, слишком усердствовать тут не стоит, поскольку практика очень продвинутая. Зато если удастся ее освоить, это поможет увидеть относительность нашего восприятия и той реальности, которую мы конструируем вокруг себя.

* * *

Мы склонны цепляться за старое, идти проторенными путями, не замечая новых, пытаться решить необычные проблемы хоть и неэффективными, но зато хорошо знакомыми средствами и даже наступать на те же грабли раз за разом.

Происходит это из-за страха перемен, живущего внутри нашего крошечного эго, из-за привычек, что столь ему дороги, являются его частью, доказательством его существования и поэтому не могут быть убраны даже на время.

Тому же, кто хочет освободиться из-под власти ложного «я», нужно отставить эту склонность, не держаться за то, что давно стало балластом, не надеяться, что все пойдет как всегда и что удастся отсидеться в «норе».

Не пойдет и не удастся, в любом случае наступят перемены и придется осваивать новое.

Так лучше делать это добровольно, не дожидаясь жестокого пинка кармы.