Читать книгу "Просветленные не берут кредитов"

Меня по-прежнему трясло от пережитого, мысль о том, что я находился в шаге от смерти, заставляла ежиться и оглядываться, словно очередной камень мог упасть из чистого неба.

Брат Пон, увидев меня, тяжело дышащего и наверняка бледного как полотно, не показал удивления.

– Давай присядь, успокой дыхание, – велел он. – Потом решим, что делать.

Я протестующе замотал головой, указал на рот, намекая, что хочу говорить.

– Вот уж нет, – сказал монах непреклонно. – Дать тебе право слова сейчас? И зачем? Чтобы услышать кучу глупостей?

Я гневно засопел, но послушно уселся на землю и попытался отстраниться от страха и прочих эмоций: да, вот ощущение смерзшегося комка в животе, вот мысль о том, чем я мог досадить тому лохматому, удивление по поводу того, как он скинул на меня огромный валун и потом исчез.

И это все не мое, это все не я.

В какой-то момент я осознал, что дышу более-менее ровно, а нервная дрожь прошла.

– Вот хорошо, – одобрил брат Пон. – Теперь объясняй. Без слов.

Я возмущенно посмотрел на него и пошевелил губами – как же так, почему мне нельзя говорить в тот момент, когда это больше всего на свете нужно… а к тому же я успокоился!

Ну, почти…

– Ты привык в любой затруднительной ситуации обращаться к словам, – сказал монах. – Не ты один, любой средний человек опирается на эти костыли из звуков даже когда не надо. Воспользоваться ими сейчас – значит пойти по накатанной дорожке, подпитать новой энергией тот шаблон поведения, что висит на тебе как мешок песка. Хочешь?

Нет, этого я не желал, но в то же время сомневался, что смогу рассказать о произошедшем без слов, с помощью жестов или рисуя палочкой на земле картинки. Хотя последняя идея не так уж и плоха!

Я огляделся, подхватил лежавшую неподалеку сухую ветку, провел одну линию, другую, третью. К счастью, меж камней, лежавших у входа в нашу пещеру, нашелся участок достаточно мягкой почвы.

– Не зря я тогда тебя с бхавачакрой мучил! – заявил брат Пон со смехом. – Понравилось!

Скалу я изобразил без особых проблем, как и уступ, и стоящего на нем лохматого человечка. Нарисовав второго, у подножия, я указал на него, а затем выразительно ткнул пальцем себе в грудь.

– Понятно, это ты, – глаза монаха искрились весельем. – А вверху… Ага, волосы… Один из наших хозяев?

Валун я поместил в воздухе, рядом с уступом, потом обозначил от него стрелку вниз и закрылся руками, выпучил глаза, изображая ужас, что охватил меня в момент падения камня.

– То есть он сбросил на тебя эту штуку? – спросил брат Пон. – И не попал?

Я неистово закивал.

– Конечно, нам здесь далеко не все рады, – тут монах задумчиво огладил подбородок. – Но чтобы сделать вот такое, кто-то из местных должен был совсем выжить из ума, ведь они все до единого привержены ахимсе, ненасилию, по крайней мере на словах.

Я развел руками, потом показал на брата Пона и себя и изобразил шагающего человечка.

– Ты намекаешь, что нам пора покинуть это гостеприимное место? – уточнил он.

И вновь я затряс головой так, что заболела шея.

Желание закончить это утомительное путешествие, вернуться хотя бы в Таиланд, хоть и ослабело, но не умерло совсем.

– Увы, не пора. Да и уйти, оставив позади такую эмоциональную завязку, нельзя. Смотри, с одной стороны, то, что произошло сегодня, – это очередное напоминание о смерти, о том, что она рядом и на пустяки нет времени. С другой – это новое проявление ненависти к живым существам, все так же продолжающей отравлять твое сознание.

Я поморщился и отвел взгляд: что есть, то есть, не самые доброжелательные мысли по отношению к нашим хозяевам посещали меня вчера и сегодня не один раз, и не два, и даже не десять.

– Пока ты от нее не избавишься, нечто подобное будет иногда происходить, – проговорил брат Пон. – А чтобы ты чувствовал себя комфортнее, вспомни, как ты обходился с собаками у вата Тхам Пу.

На окраине ближней к храму деревни жила свора, относившаяся ко мне очень враждебно, и для того чтобы справиться с этой проблемой, мне пришлось освоить изощренную технику переключения восприятия – когда рычащее и лающее животное воспринимается не как единый объект, а как набор не связанных друг с другом частей.

Трудно ненавидеть кусок пыльной черной шкуры, хвост, желтые когти, обтрепанные уши.

– Вижу, что помнишь, – монах, как обычно, легко читал мои мысли. – Используй. Разложи каждого из наших хозяев на составляющие, и тогда ни один из них не вызовет у тебя даже раздражения.

Возможность попрактиковаться представилась вечером, когда состоялись очередные посиделки у костра. Сначала я попытался, разглядывая аскетов, определить, кто именно хотел сегодня прибить меня, но быстро устыдился и отставил этот замысел в сторонку – какая разница, если корень проблемы внутри меня?

Тут как раз один из них, тот, что с железным трезубцем на шее, подсел к брату Пону и затеял беседу.

Я ощущал запах его пота, крепкий, ядреный, видел темную гладкую кожу, покрытую рисунком из серых и алых полос, большие глаза, слышал голос, удивительно низкий и мощный для человека не самых выдающихся размеров, и пытался разделить все это, не сводить к единому образу.

Сначала дело не шло совсем, что-то мешало, может быть, воспоминание об утреннем инциденте.

Но затем будто нечто щелкнуло внутри, и я понял, что все, больше не воспринимаю человека… Да, доносятся какие-то звуки, имеется комплект объектов разного цвета и формы, но они не создают единого целого…

А значит, и не вызывают эмоций, вообще никаких – ни неприязни, ни тем более ненависти.

И в этом состоянии я сумел продержаться весь вечер.

Бусины на четках

Жесткое самоограничение в чем-то ничуть не лучше, чем потакание собственным слабостям.

Аскетизм точно так же базируется на страстях и влечениях и в этом плане мало отличается от обжорства или пьянства, разве что может стать источником гордыни для того, кто ему предается. Когда мы показательно лишаем себя чего-либо, возникает ощущение, что совершаем нечто важное, настоящий шаг на пути развития, на самом же деле лишь меняем один эмоциональный шаблон на другой.

В отношении к телу лучше исповедовать срединный путь, лежащий между двумя крайностями: заботиться в достаточной степени, чтобы требования организма не отвлекали, но не превращать заботу в самоцель.

* * *

Третий этап «установления в памяти» начинается после того, как хорошо усвоены первые два.

Для начала нужно позволить своему разуму сосредоточиться на объектах внешнего мира, пусть поток мыслей течет от одного к другому свободным образом, как ему захочется. При этом нужно, как обычно, наблюдать за тем, как функционирует сознание в этом состоянии.

Затем концентрация на объектах слабеет, позволяем потоку образов обмелеть, а в конце концов и вовсе пересохнуть.

Ум пустеет, обращается сам на себя, и в этом состоянии нужно наблюдать, что общего имеется между ним и тем, что было ранее, что остается неизменным в тот момент, когда сознание заполнено потоком образов и когда оно почти лишено содержания.

* * *

Мы привыкли в любой затруднительной ситуации полагаться на слова.

Начинаем говорить, даже не задумываясь, нужно это сейчас или нет, принесет это пользу или только ухудшит положение. И тем самым зачастую не только портим все, но и создаем описание, через которое уже не можем видеть четко, что происходит, воспринимаем только его, а не реальную картину.

Слова – это костыли, они полезны, но это не значит, что на них нужно опираться всегда, особенно тому, кто в них не нуждается.

Освобождаться от их тирании нужно постепенно и начать с малого – всегда, прежде чем приняться молоть языком, взять паузу, некоторое время поразмыслить, так ли необходимо сотрясать воздух?

Может быть, есть возможность обойтись тишиной, решить все в молчании?

Глава 6
Созерцание жизни

В эту ночь я сумел выспаться, несмотря на жесткую «постель», хотя осознавание во сне у меня вновь не получилось.

Аскеты, с которыми мы делили утреннюю трапезу, не вызвали никаких эмоций. Даже появившиеся около пещер туристы, что лезли во все щели и орали точно сумасшедшие, не стали причиной раздражения или недовольства.

– Настало время нам с тобой опять потолковать о Пустоте, – заявил брат Пон, когда мы уединились там же, где и вчера: несколько плоских валунов в окружении непролазных зарослей, и все это чуть в стороне, где нас не отыщут визитеры с камерами. Я кивнул.

Разрешение говорить я получил с самого утра, но воспользоваться им не спешил, просто не хотел открывать рот.

В состоянии молчания я начал в последние дни находить какое-то удовольствие. Иногда даже казалось, что я различаю едва слышный голос, подсказывавший, что значит то или иное, и советовавший, как необходимо себя вести.

Очень хотелось верить, что это проявляет себя мое высшее сознание, сознание-сокровищница.

– Пустоту можно описать как отсутствие противоречий в разуме, тех самых, из которых построен обыденный ум. Эти пары противоположностей известны каждому: черное и белое, радость и печаль, верх и низ.

– То есть для того, кто постиг Пустоту, этих вещей не существует? – уточнил я.

– Нет, они есть, – брат Пон покачал головой. – Но не противостоят друг другу. Являются двумя частями единого целого, вот как северный и южный края этого камня, на котором мы сидим.

– Но ведь их можно спутать, а тьму со светом – нет! – возразил я.

– Да ну? В любом мраке, самом густом, прячутся крошечные зародыши света. Иначе ты бы просто не смог понять, что это тьма, и наоборот, в нестерпимом сиянии укрываются ошметки черноты… Точно так же в радости всегда есть печаль, а тоска немыслима без оттеняющих ее ноток ликования.

Монах посмотрел на меня испытующе.

– Не кажется мне, что ты понял, – сказал он. – Говоря иными словами, одно из явлений, которые мы привыкли считать крайностями, существует всегда относительно другого, образуя на самом деле единство… Это нечто вроде температурной шкалы, что нигде не разрывается, хотя на одном ее конце кипяток, а на другом – обжигающе холодный лед.

И вновь я не нашел чего спросить, то ли сегодня брат Пон объяснял исключительно хорошо, то ли мой ум, что вероятнее, находился в куда более восприимчивом состоянии, чем обычно.

– Для осознавшего Пустоту значение имеет не плюс или минус, не экстремальные значения, а то, что между ними, потенциал, содержание, неисчерпаемый источник существования.

– Но тогда почему мы так привязываемся к противоречиям, к крайностям? – осведомился я.

– Это хороший вопрос, – брат Пон поднял большой палец. – Все очень просто. Такое положение вещей – результат работы нашего ума, седьмого сознания, что постоянно должно доказывать себе и другим сам факт своего существования.

– Того комбинирующего ума, который мы принимаем за «я»?

– Именно. Чтобы чувствовать себя уверенно, этот ум создает систему координат. Прекрасно известную ему карту, внутри которой он ориентируется и может считать себя почти всемогущим. Границы этой карты, они же и прутья клетки, за которые невозможно вырваться, образуют как раз пары противоположностей – мягкое и твердое, большое и маленькое, добро и зло, любовь и ненависть. Пока ты веришь в их раздельное существование, пока пользуешься ими, ты находишься за решеткой, лишен свободы.

– Но как можно от этого избавиться? – спросил я, почесав начавшую обрастать голову.

– Медленно и постепенно, – отозвался брат Пон со смешком. – А мы чем заняты? Давай, закрывай рот и приступай к делу… «Установление в памяти» на объектах… Получается у тебя пока не очень, так что работай.

Большую часть дня я провел за медитацией, а ближе к вечеру наставник заявил, что нас ждет «прогулка», и вид у него при этом был шаловливый, как у задумавшего озорство ребенка.

Еще больше я насторожился, когда стало ясно, что нашим проводником станет аскет в оранжевой рясе, тот самый, что вчера, захлебываясь от восторга, рассказывал о созерцании Тары.

– Не отставайте, – велел он, и мы двинулись через джунгли.

Где-то через час ветер донес до меня запах гари – не свежей, а застарелой, что висит обычно над старым пожарищем. Затем мы прошли через пролом в древней, поросшей мхом ограде из камней и зашагали между разбросанных в беспорядке небольших ступ.

Судя по их виду, они простояли тут не одну сотню лет, многие развалились, другие покосились.

– Это очень старое кладбище, – сказал брат Пон, и беспокойство мое усилилось.

Зачем мы сюда пришли? Что меня ждет?

Открылась вымощенная серыми плитами площадь, за которой виднелись развалины храма. С новым порывом ветра мне в нос шибанула горелая вонь, и я понял, что по бокам от разрушенного святилища виднеются штабеля вовсе не уродливых толстых ветвей!

Нет, это были обугленные кости, и меж них скалил зубы человеческий череп!

Смятение мягко погладило меня холодной ладонью, и я умоляюще посмотрел на брата Пона. Монах ответил невинной улыбкой, а наш проводник обернулся и сказал, обнажив клыки не хуже, чем у черепа:

– Осталось дождаться братьев. Скоро они будут здесь.

Тут уж мое смятение переросло в панику.

Честно говоря, я надеялся, что брат Пон успокоит меня, расскажет, зачем мы сюда явились.

Но он и не подумал этого сделать – после того как мы уселись на ступеньках храма, он завел с нашим проводником длинный разговор, причем не на английском, так что я не понял ни слова.

Мне осталось только ежиться на ветру, что внезапно стал холодным, и смотреть по сторонам – на кости, среди которых попадались и человеческие, на руины и черное пятно кострища в центре вымощенной площадки.

Судя по нему, тут иногда разводили очень сильный огонь.

«Братья» начали собираться, когда на фиолетовом куполе неба обозначились звезды. Первым явился голый аскет с длинной, едва не до пят косой, в которой звенели колокольчики, за ним пришли две женщины в одеяниях буддийских монахинь, одна за пятьдесят, другая около тридцати, насколько я мог разглядеть во тьме.

За храмом обнаружилась громадная куча дров, и я помог принести несколько охапок. Наш проводник щелкнул зажигалкой, пламя разгорелось, и стало видно, что аскет татуирован с ног до головы, так что напоминает больше змею, чем человека.

Впечатление усиливали глаза, узкие и холодные.

Приковылял одноногий калека на костыле, и последним явился некто приземистый, чудовищно широкий, с уродливым лицом, напоминавшим маску человекообразной обезьяны.

Эта компания, собравшаяся во тьме на заброшенном кладбище, внушала мне настоящий ужас. Я прилагал все усилия, чтобы не показать его, но страх время от времени прорывался дрожью в пальцах и сохнущими губами.

Что мы здесь делаем? Ради чего пришли?

Татуированный удовлетворенно щелкнул языком и заговорил, а брат Пон начал переводить шепотом:

– Сегодня мы подвергнем испытанию нашу сестру, что решила принести жертву. Отдать ради знания саму себя и постигнуть глубочайшие истины, доступные смертному. Готова ли ты?

Младшая из монахинь уверенно кивнула, хотя я видел, что она тоже боится.

– Тогда приступим, – татуированный поднялся.

Неподалеку от большого костра развели маленький и из руин храма, где наверняка имелся тайник, принесли кучу разных вещей – старинный кинжал, барабан из кокосового ореха, трубу, изготовленную, как я определил не сразу, из берцовой кости человека.

Старшая из женщин что-то долго объясняла младшей, затем ей дали выпить из фляжки и оставили у маленького костра. Мы же, остальные, сгрудились вокруг большого, который без новых дров начал понемногу угасать.

«Сестра» некоторое время неподвижно сидела около пламени, обхватив колени.

Потом она вскочила, словно услышала некий звук, и уставилась вверх, в небо. Подхватила жезл с пучком перьев на верхушке и закружилась в диком, исступленном танце.

Остановилась так же резко, и в руках ее оказался барабан.

Залетали ладошки, выбивая неровную дробь, и к этому звуку добавился голос – хриплая песня, даже не песня, а призыв!

– Уййййяяяя! – понеслось над кладбищем, и звуки ночных джунглей на миг стихли.

Мне показалось, что нечто вроде крупной летучей мыши пролетело у меня над самой головой, и я невольно пригнулся. Большой костер к этому времени погас совсем, от малого осталось несколько язычков пламени, и я решил, что темные тени, собравшиеся вокруг женщины, мне почудились.

Но она вдруг забилась в припадке, упала наземь, принялась кататься, размахивать руками.

Я глянул на брата Пона – неужели он не вмешается?

Но наставник лишь приложил указательный палец к губам, а затем, наклонившись вперед, взял меня за запястье. От резкой боли в голове я вздрогнул, и картинка перед моими глазами в один миг изменилась, я увидел, что вокруг молодой женщины в одеянии монахини толпятся жуткие, гротескные фигуры, словно явившиеся из ночного кошмара гибриды людей и зверей!

Они рвали ее плоть когтями и зубами, в стороны летели ошметки мяса, били струи крови.

От отвращения меня затошнило…

– Это лишь иллюзия, – прошептал брат Пон, наклонившись к самому моему уху. – Ничего этого не существует.

Он перестал держать меня за запястье, и картинка вновь сменилась: лужица углей и лежащая рядом с ними на каменных плитах женщина, что стонет и дергается, бормочет что-то неразборчивое.

Облегчение накрыло меня словно теплое одеяло: все это лишь видение…

Но почему она тогда ощущает укусы?

– Пробуй сам, – произнес брат Пон. – То, что ты видишь сейчас, тоже иллюзия. Одна стоит другой.

Он вновь схватил меня за запястье, и мир поплыл у меня перед глазами, не так, как это бывало в те моменты, когда я видел потоки дхарм, а таким образом, будто поехала натянутая на него пленка, вроде бы прозрачная, но в то же время искажающая восприятие.

Демоны, жравшие плоть женщины, вновь предстали моим глазам.

Я моргнул, и они исчезли…

Моргнул, и появились снова, еще более жуткие, с окровавленными клыками, львиными гривами и когтями, с острых кончиков течет нечто черное, дымящееся и густое как смола.

Но теперь я их не боялся, поскольку понимал, что это всего лишь картинки, порожденные моим сознанием, и что я могу их убрать, только немного изменив угол зрения…

Ушел страх и перед сидящими рядом людьми.

Если подумать, то и они немногим отличаются от демонов, такие же образы, разве что более стойкие, подвижные изображения на поверхности той трубы восприятия, внутри которой я нахожусь.

Церемония закончилась в тот момент, когда начало светать.

Демоны растворились с протяжным воем, дымом ушли в небеса или втянулись в землю. Молодая женщина перестала стонать и села, тяжело дыша, и на лице ее обнаружилась слабая улыбка. Старшая подруга подошла к ней, помогла встать, и они обе, не прощаясь, зашагали прочь.

Следом начали расходиться остальные.

– Пора обратно, – сообщил наш проводник, вставая.

Несмотря на бессонную ночь, я ощущал себя на диво бодрым, впечатления от ритуала, свидетелем которого я оказался, остались яркие, но как ни странно, вполне позитивные.

Ясно, что я не понял ничего, но так на то и брат Пон, чтобы все растолковать.

Но когда мы вернулись к пещере, он лишь велел мне отдыхать, сказав: «Потом поговорим». Проснулся я после полудня, свежим и легким, осознал, что пропустил завтрак и ничего не получу до завтра, но это меня никоим образом не расстроило.

Монах появился вскоре и, прервав мою медитацию, заявил, что самое время сейчас выстирать одежду.

Уж не знаю где, но он раздобыл кусок хозяйственного мыла, и мы отправились к водопаду. За проведенное в дороге время моя антаравасака пропылилась, украсилась пятнами грязи и пропиталась потом.

Туристов сегодня не было, но около воды торчало несколько аскетов и, раздеваясь у них на глазах, я испытал слабый укол смущения.

– Вот это ничего себе! – сказал брат Пон, заметивший мои неловкие попытки прикрыться. – Неужели ты нашел, кого здесь стесняться, и это среди людей, которые ходят вообще без всего?

Я понимал, что реакция моя выглядит глупо – все равно что нервничать по поводу своей наготы в бане – но справиться с собой не мог.

Так что лишь пожал плечами и изобразил довольно жалкую улыбку.

От стирки в ледяной воде у меня начали ныть суставы, а под конец процедуры я и сам несколько замерз. Поэтому после того, как мы закончили и развесили чистые вещи на ветках ближайшего фикуса, я уселся не в тени, а на солнышке – немного погреться.

Брат Пон, увидев это, усмехнулся и заговорил на тему, которой я, честно говоря, хотел бы избежать:

– Вернемся к только что испытанному тобой смущению. Ничего плохого в нем нет. Бесстыдство древние считали одним из непростительных грехов, стыд отличает человека от животного. Неприятно то, что он проявил себя не в той ситуации, в которой нужно. Включился, если можно так сказать, автоматически, помимо твоей воли и контроля.

Я не нашел ничего лучше, чем снова пожать плечами.

– Дело в том, – тут монах пошевелил бровями, изображая усиленную работу мысли, – что стыд является фрагментом тебя, элементом того, что, условно выражаясь, существует в качестве части «старого тела». Помнишь, мы говорили, что оно должно быть уничтожено и взамен обязательно появится новое?

Я кивнул.

– Отличное средство ликвидации того, что отжило свое, ты видел сегодня ночью.

Обряд «жертвы» на старом кладбище?

– И учитывая, с какой силой ты цепляешься за ненужный хлам, тебе нужно пройти через него, – сообщил брат Пон с таким видом, будто пригласил меня прокатиться на лошадях. – Я уже договорился со всеми, с кем надо. Так что церемония пройдет сегодня.

Мне словно вылили на макушку ведро ледяной воды: опять идти в это жуткое место, но на этот раз для того, чтобы мою плоть жрали чудовищные твари, самому плясать возле костра под чужими взглядами, корчиться на земле подобно разрубленному лопатой червю?

Я отчаянно замотал головой, даже отодвинулся от брата Пона.

– Понятно, что ты не хочешь, – сказал он, откровенно наслаждаясь моей реакцией. – Только страх этот не твой, он не является тобой, это конвульсии не желающей умирать иллюзорной сущности, надетой на тебя, подобно тяжелому, уродливому одеянию. Неужели ты не хочешь от нее избавиться?

Вот тут монах ошибся – ужас меня переполнял самый искренний, настоящий, обжигающий, я почти ощущал, как он глодает мое сердце и как кишки пытаются спрятаться друг за друга.

– Понятно, что здесь тебе не поможет ни один из навыков обычной жизни, ни деньги, ни посты, ни награды, через новый опыт должно пройти только то, что является тобой на самом деле, – брат Пон сделал паузу, а затем повелительным голосом добавил: – Так что готовься, медитируй, отстраняйся.

После этого он поднялся и ушел, и я остался наедине со своими страхами, трясущийся и жалкий.

Несколько часов я без особого успеха пытался справиться с собой.

Но едва начало темнеть, как вернулась прежняя дрожь и возникло детское желание спрятаться. Удрать в одну из пещер, где, как я знал, гнездятся летучие мыши, серо-бурые, размером с кулак, и засесть там в темном уголке так, чтобы меня никто и никогда не отыскал.

Следом за братом Поном и нашим проводником я шагал понуро, точно осужденный, идущий на казнь.

На этот раз мы явились на кладбище не первыми, там обнаружился татуированный тип с косой и змеиными глазами, а при нем три женщины в сари, маленькие, квадратные и настолько темнокожие, что если бы не черты лица, они сошли бы за негритянок.

Я помог натаскать хвороста, после чего сознание у меня начало плыть. Обращенную ко мне речь, которую переводил брат Пон, я выслушал в полуобморочном состоянии, а более-менее пришел в себя, оказавшись наедине с ним около меньшего из костров.

– Соберись! – заявил монах, взяв меня за плечи и достаточно жестко встряхнув. – Вспомни, ты же проходил через нечто подобное в Тхам Пу! «Созерцание жизни»! Вспоминай!

С некоторым трудом, но я все же выудил из памяти этот эпизод – да, было. Действительно, меня кусали, почти рвали на части невидимые, но крайне острые зубы, и все это происходило во тьме…

Только безо всяких диких видений и фантастического антуража, почти буднично.

– Твоя задача сегодня – накормить своей плотью демонов! – продолжил брат Пон, глядя мне прямо в глаза: его взгляд был уверенным и спокойным, и я немного опомнился. – Сделать это ты должен не из страха, а по искреннему желанию! Понимаешь меня? Только даяние от сердца принесет результат.

Я вяло кивнул.

– Как подготовишься, начинай их звать, – он мотнул головой в ту сторону, где лежали на каменных плитах разные предметы: кинжал, барабан, труба из берцовой кости. – Это используй, если ощутишь, что нужно… Пой, танцуй, молись, все, что угодно… Понимаешь?

Дождавшись подтверждения, он отпустил меня и хлопнул по плечу.

– Давай, не посрами меня. А то если провалишься, меня свои уважать не будут. Лишат диплома просветленного и допуска в нирвану.

В ответ на эту шутку я вяло улыбнулся.

А затем брат Пон ушел, и я остался в одиночестве рядом с крошечной искоркой света посреди океана тьмы. Как ни странно, но второго костра я разглядеть не смог, обнаружил лишь звездное небо над головой.

Ну и ладно… пора за дело…

Я уселся на землю и для начала успокоился, используя «внимание дыхания». Отодвинул в сторону страх с помощью «это не я, это не мое», а «установление в памяти» помогло мне создать желание… избавиться от старой плоти, накормить с ее помощью голодных существ, что прячутся там, за кругом света, в вековечной тьме.

И оно оказалось столь сильным, что я вскочил на ноги и заорал.

Непонятно как, но в моей руке оказалась труба, и я даже извлек из нее протяжный мерзкий звук. В этот момент ощутил первый укус, острые мелкие зубы вроде кошачьих цапнули меня за лодыжку.

Боль вызвала у меня только радость.

Да, сейчас все проходило совсем не так, как в прошлый раз, когда меня просто жевали, а я не испытывал ничего, кроме страха.

Я продудел призывную мелодию и пустился в пляс, высоко закидывая ноги и крутясь на месте… Последовал новый укус, на этот раз в макушку, и я начал различать клубящиеся вокруг меня фигуры, уродливые, огромные, будто сотканные из дыма, постоянно меняющие очертания…

В этот момент мне было все равно, смотрит на меня кто-нибудь или нет, я забыл о такой вещи, как стыд. Существовал лишь я сам и пришедшие на мой зов существа, не важно, иллюзорные или нет, но точно голодные.

Меня уже не просто кусали, а рвали на части, и я не выдержал, упал на колени, а затем и вовсе на бок.

Со смехом вскинул руку и обнаружил, что на ней не осталось плоти, только кости. Сквозь неплотно сжатые белые костяшки разглядел нависшие надо мной оскаленные хари.

Именно в этот момент боль даже не отступила, а превратилась в нечто иное, не в наслаждение, а в какое-то новое ощущение, сочетающее и то и другое, и все градации между ними. Я ощутил невероятную легкость, а когда вскочил на ноги, то услышал сухой стук, какой издают бьющиеся друг о друга кости.

Меня объели до состояния голого скелета, и вид моих собственных ребер, через которые просвечивал таз, не испугал меня, даже не удивил.

Демоны не исчезли, они остались рядом, но перестали меня интересовать…

Я ощущал их касания, но понимал, что это иллюзия, что маленький сдвиг моего сознания, и они исчезнут… Что после другого сдвига точно так же сгинет и то, что я всегда считал собой, тоже являющееся не больше чем фикцией, нелепым представлением, названием…

Мелькнула мысль «а что же останется?», слегка окрашенная беспокойством, но тут же сгинула.

Ее место заняло ощущение, что пелена, через которую я смотрел всю жизнь, вот-вот разорвется, и я увижу настоящую, истинную реальность во всем ее запредельном великолепии!

Оно продержалось всего мгновение, а затем исчезло.

Я понял, что стою, моргая, на вымощенной площадке в центре древнего кладбища, что над джунглями царит утро и в вышине полыхают зажженные восходящим солнцем желто-розовые облака.

Никаких демонов, все те же кожа и мясо, и даже одежда на месте.

В прошлый раз «созерцание жизни» закончилось тем, что я потерял сознание, а очнулся лишь на утро, и все тело болело тогда так, словно я угодил под машину.

– Ты справился просто отлично, – сказал подошедший брат Пон. – Я сам не ожидал.

И улыбка на его лице в этот раз оказалась вполне искренней.

Весь день меня не оставляло чувство перемены.

Казалось, что исчезло нечто, привычное до такой степени, что вроде и не мешает, как брекеты, которые носишь много лет. Но все же когда от них избавился, чувствуешь себя легче, свободнее, хотя поначалу и менее комфортно.

Несколько самых жарких часов я проспал в пещере и с дюжину раз просыпался, начинал ощупывать землю вокруг себя и скрипеть мозгами, пытаясь ухватить, что именно я потерял…

Растворилось это ощущение, только когда я проснулся окончательно.

Явился брат Пон, принес несколько завернутых в бумагу лепешек из рисовой муки и половинку ананаса.

– Ну как? – спросил он, когда я поел. – Можешь отвечать голосом. Не повредит.

Я пожал плечами – описать произошедшее ночью, рассказать о собственных ощущениях я все рано не смогу, так что нечего и пытаться.

– Верный ответ! – монах засмеялся. – Но неужели у тебя закончились слова?

– Выходит, что так, – произнес я, для чего мне пришлось сделать над собой усилие: точно стронуть с места тележку с грузом, что дальше покатится сама, только за ручки придерживай, но в первый момент кажется неподъемно тяжелой.

– «Созерцание жизни» – очень полезная штука, но и опасная, – сказал брат Пон. – Многогранная… Помимо прочего, этот ритуал помогает ослабить цепь взаимозависимого происхождения.

– Каким образом?

– Вспомни третье звено, сознание себя, – монах говорил быстро, не испытывая сомнений, что я все понимаю. – Во время «созерцания жизни», если оно выполнено правильно, это сознание теряет непрерывность… пусть на несколько мгновений, это не важно. Веревка разорвана, и при этом не имеет значения, насколько велик разрыв. Ну а дальше…

– Соседние звенья? – уточнил я, вспоминая нашу последнюю беседу на эту тему.

– Именно. Сознание определяет то, что называется имя-и-форма, или же личность. Нет его, личность слабеет, начинает растворяться по краям, терять кажущуюся монолитность… По другую сторону лежат формирующие факторы, те отпечатки прошлого, что определяют структуру и содержание нашей жизни… И они лишаются опоры. Проросшие семена сохнут, не принеся плодов с новыми семенами…

После свежих и очень ярких переживаний, насыщенных эмоциями, страхом, восторгом, радостью, обычная лекция о цепи взаимозависимого происхождения выглядела куском пресного хлеба рядом с роскошным блюдом из мяса, и мне приходилось напрягаться, чтобы не утерять нить беседы.

– А демоны на самом деле существуют? – осведомился я.

Брат Пон захохотал, раскачиваясь на месте и закрыв ладонями лицо.

– Я все ждал, спросишь ты или нет, – сказал он, немного успокоившись. – Когда-то давно я сам задал этот вопрос, и точно с такой же смесью надежды и страха в голосе. Существуешь ли ты?