Читать книгу "Идеальные любовники"

Муж за номером два

Возвращаюсь к теме расставаний с узаконенной и любимой до одури второй половиной. Все они, по большому счету, в самом начале «возлюблены нами так, как никто другой возлюблен более не будет». Затем проходит время, и подобные цитаты больше не приходят на ум. Собственно, так случилось и со мной.

Я вышла замуж второй раз. Второй раз рассталась не только с взаимными оскорблениями и пожеланиями всяческих бед, но даже и с угрозами лишить мерзавца самого дорогого, что у того оставалось, – его детородного органа. А так красиво и лучезарно все начиналось.

Мы познакомились на съемках фильма. Там мой будущий муж занимался исключительно отслеживанием моего перемещения по съемочной площадке. К слову сказать, эту методу он впоследствии взял на вооружение и всегда следовал ей, знакомясь с гримершами, костюмершами и прочими ассистентками с целью проведения необременительного досуга в киноэкспедициях.

Надо сказать, что на момент нашей судьбоносной встречи он был необычайно хорош собой, и подобного мнения придерживалась не только я. По всей видимости, сработал фактор массовости. Раз это нравится всем, то почему бы мне тоже не попользоваться, не прикарманить на время и не увести из-под носа у других присутствующих дам. Решение мое, однако, имело далеко идущие последствия, и в кратчайший срок мы поженились.

Бессмысленно описывать совместную жизнь с каскадером средней руки, вечно нищую, вечно какую-то униженную, заискивающую.

Он был необыкновенно туп, необразован, имел определенные пацанские взгляды, несовместимые с моими. У него был дурной характер, в воспитание которого не вложились ни папа, ни мама, и посему Женя мой был вздорен и задирист, как единственный петух в курятнике. Но я тоже была девушка не промах, умела произносить слово «нет» со свойственным снимающейся актрисе апломбом и горделиво в любой момент указывать на дверь.

Он резал руки, прыгал из окон, забирался по водосточной трубе ко мне в номер, лишь бы вымолить прощение. Терпел мои беспредельные пьяные выходки и сонм подруг – алкоголичек со стажем. Он был самым моим близким другом. Ему я могла рассказать все. Я доводила его своими сомнениями, своими утекающими годами (нет, ты честно скажи, я что, старая, да?), своей кажущейся полнотой, своими промахами и неурядицами в творчестве. Он все покорно терпел.

Я изменяла ему больше из дьявольской бравады – а что же будет, вдруг мое чудо проявит себя с неожиданной стороны и бросит меня как падшую женщину? Но нет, в очередной раз разругавшись и обозвав друг друга самыми последними словами, мы горячо мирились и сидели обнявшись, пока в окно не начинал просачиваться серый московский рассвет.

По всей видимости, он меня все же любил – злую, неверную, взбалмошную, единственную.

И только сейчас, когда наши объятия давно разомкнулись и все его безумные клятвы так пошло обесценились, я понимаю, как глубоко была привязана к нему, на клеточном уровне. Расставание с ним было похоже на тяжелую болезнь со стойкими периодами ремиссии, но с неизменным возвращением тяжких недомоганий.

К тому же он сам был тяжело и неизлечимо болен. В буквальном смысле. Муж мой был героиновым наркоманом с десятилетним стажем, и что приходилось переносить, как бороться, чем жертвовать ради жизни с зависимым человеком, воздержания которого хватало не более чем на полгода, сможет понять только тот, кто сам был дуэньей при наркомане.

Я хотела расти и развиваться, побывать везде, где я еще не была, увидеть мир, написать десятка два приличных книг и сценариев, носить эксклюзивные вещи от дизайнеров, купить квартиру, попасть на «Оскар»… Женя хотел по вечерам смотреть «Комеди Клаб» и чтобы его не трогали. Трогать себя он разрешал только тогда, когда не было работы. А работы не было почти никогда. Мой дорогой муж полностью находился во власти своего отца и никуда уходить от него не стремился, справедливо полагая, что он и делать-то ничего больше не умеет.

Короче говоря, нам было непросто. Мы были из совершенно разных жанров персонажи. Меня было много, я все время чего-то желала, куда-то стремилась, мне было не усидеть на месте, он же с ленцой в голосе вопрошал с дивана: «Ну скажи мне, ну вот куда ты все время ломишься?»

Муженек попался на сбыте мелкой партии героина, работы как раз не было, отец в долг денег не давал, я выела ему весь мозг за отсутствие копеек даже на карманные расходы…

Менты за ним гонялись по крышам и по каким-то немыслимым перекладинам, однако поймать не смогли, все-таки папина каскадерская подготовка давала о себе знать. Мой любимый ловко сбросил партию порошка им под ноги.

Затем он сутки рыдал по телефону, прячась на хате у друга, что, дескать, я могу никогда его более не увидеть. О, беда, беда, горечь разлуки и расставания!

Далее он под руководством папы взял курс на киноэкспедицию в Белоруссию, город Гродно, теперь уже вышедший на экраны фильм «Брестская крепость». И больше я не встречала его никогда, а ведь мы прожили семь лет и очень любили друг друга, могли часами говорить по телефону, как будто в первые дни знакомства, мечтали о детях.

Я похоронила любимую собаку, которую мы перед этим долго лечили на последние деньги, сами чуть ли не голодая, и он боялся, что я не переживу такого горя, такой утраты, и все время был рядом, разговаривал со мной тихо, понимая, как тяжело мне вставать с кровати и начинать новый день… Хотя, подумаешь, чего уж там, не человек ведь, собака всего лишь.

Во сне он частенько спасал меня от недругов, на полном серьезе сгребая в охапку и скидывая с кровати… Он всегда держал меня за руку, ему надо было меня касаться, и самой большой обидой было, если ночью я отказывала ему в своем плече, куда он обычно так любил приложить буйную голову. Он был уверен, что мы умрем в один день. Он плакал вместе со мной, когда мне было плохо. Он никогда не давал мне мыть посуду, оберегая мои руки. Но я не видела его более никогда, за исключением одного только раза…

В день свадьбы бывшего мужа
(почти по Розову)

Разумеется, все разрешилось самым банальным образом. Загулявший муж вспомнил о своей великой любви и, не таясь и не медля ни секунды, сбежал под покровом ночи к бывшей жене. Друзья же его, тем временем принявшиеся отмечать новый брак своего любезного братана, лениво томились на кухне, с озлоблением перешептываясь: мол, как же это так можно, прилетела, год ее не видели, пришла как к себе домой, увела якобы поговорить, и дело с концом.

Дальше уже все развивалось по всем правилам драматургии, новая жена от четвертого июня текущего года, какая-то ассистентка какого-то там гримера, аккурат за 20 минут до пришествия жены за номером раз отбыла на ночную смену: мокнуть под дождем, зарабатывать для семьи денежки и, вероятно, мучиться от токсикоза, ибо пребывала, блаженная, на втором месяце беременности от общего их мужа – коварного обольстителя и цветка солнечного по жизни, с радостью делящегося собой, родимым, со всем, что движется, ползает, просто лежит пластом, главное, чтобы было женского рода. (Потом-то беременность удивительным образом рассосалась, но не будем делать из моего несчастного за номером два полного идиота и лоха, как говорится, чилийского.) В этом-то он оставался верен самому себе до конца, даже будучи слегка примятым бутылкой из-под шампанского, которую опустил на его светлый лик один из братанов, чего-то с ним не поделивший. Причем последствия были, и даже весьма. Пластина вместо части челюсти.

И вот тихим призраком нес он этот конструктор на месте некогда небесного черноокого лика и некое гордое понятие о том, что ему удалось-таки доказать всем, что он мужик, и вырваться, вырваться, аки сокол ясный, в поднебесье из-под гнета бывшей жены-тиранши, писаки, актрисы и самодурки в одном лице.

Итак, муж двоих умчался с подлюкой женой за номером раз в даль темную, якобы навсегда забытую, а именно в Коньково, мать его сити, в похабнейшую ресторашку азербайджанского содержания, а затем в квартиру ненавистной тещи, у которой в свое время нахапал денег взаймы, но по простоте душевной отдать забыл.

Все последующие ходы были известны: рыдания, страдания, охи и ахи, я тебя никогда не забуду, но пути наши разошлись навсегда, ты хотела денег, а я вот взял и подобрал (вопрос, из каких таких темных, пропахших перегаром киношных глубин) себе общаковую сиротинушку, и я век теперь буду ей верен, точка.

Жена же новая, работящая, щекастая, протертая киношным мужичьем толстушечка с вечным бокалом пивасика на фотографиях, держит связь, думается ей, контролирует своего болезного, и он, все же муж в законе, одной рукой пишет эсэмэски (эх, сохранить бы сей документ для истории на предмет изучения природы грамматических ошибок и обыкновенной лжи всех мужиков планеты Земля своим вмиг разлюбленным женам), другой жмет к раздвоившемуся сердцу свою красавицу, подлюгу вероломную. Страсти накаляются, у подлюги уже нет глаз от слез, стерлись глаза, на это блистательное лицо китайского пчеловода в ужасе посматривают знакомые официантки, то и дело принося бумажные салфетки. О ужас, ужас, позор возвращения, прощания и нового, неотвратимого и овеянного самым большим и глубоким чувством брака каскадера и киношной обслуги.

Однако дело близится к утру, гримерша должна уже подъехать, касатик точит коньки, дабы убраться к себе в Выхино и не быть замеченным ни в чем противоестественном на первой неделе нового священного союза. Время, то бишь вечный помощник прелюбодеев, исходит на нет, а окончательная точка прощания так и не поставлена. Разумеется, не забываем о драматургии, финал – это самая главная часть, и этот финал без всяких прикрас происходит у них совершенно неподалеку, в квартире тещи, якобы зашли туда еще поплакать и вздремнуть обнявшись. Финал был точен, впечатляющ и прекрасно драматичен, как последний аккорд композитора Моцарта в «Реквиеме». Выяснилось, никакие пластины в челюсти процессу финала помешать не могут.

Дальше события убыстряются: муж двоих в панике рыщет по комнате, с космической скоростью натягиваются штаны, носки, рубашка, теряются документы, ручки, ключи… Все, любезный за дверью, он уже в лифте, страшно, о как страшно после содеянного бежать отсюда, как будто ничего и не было. Забыть это проклятое точеное лицо с невинными заплаканными глазами… Забыть, туда, в свой свонявшийся гримваген, к тому спешить скорее, что должно народиться когда-нибудь, пока очень не скоро.

Сбежал. Казалось бы, пьеска сыграна, дешевый такой водевильчик. Любимый чужой муж уже там, как выяснилось, отправляет на утренную халтуру неспавшую, нежравшую свою добытчицу. Писака даже немного завидует ей: ну надо же, какое здоровье, какое исполинское стремление содержать своего мужчину, пока тот, не забываем про пластину, находится в весьма плачевном состоянии…

Но! Актрисе не спится, как всегда. Она тут же, покидав манатки в сумешку, закрасив засосы на шее и прочие атрибуты недозволенного, а оттого еще более сладкого греха, ныряет в машину и рулит в Выхино раз и навсегда порушить этот круг, и, кроме того, не будь она стерва первозданная, мечтает открыть глаза киношной обслуге на то, как нехорошо воровать чужих мужчин и что за это бывает.

То есть мечтает, как бы между делом вломить той между ее пропитых дряблых щек по первое число. Приезжает. Побоища не вышло. Гримерша уже с утра кого-то где-то малюет. Дверь ей благостно открывает готовый ко всему супруг. Дальше по наезженному кругу: он – она моя жена, ждет моего ребенка, я тебя любил семь лет, а вот теперь ненавижу, ненавижу, будь ты проклята, сучара, я весь седой из-за тебя, никакой молодости, подлюка, одни твои измены; она – я тебя люблю, люблю, но прости, прости; дальше он – ну не надо так, не плачь, у меня сердце разорвется, хватит; звучит Моцарт и плавно стекает к своему помпезному финалу.

Прощаются опять же у ресторана. Там он ее кормит, не стесняясь никого, плевать он хотел на все сплетни – цветок жизни, что с него взять.

Засим надо бы попрощаться с этой темой, запереть на семь замков, чтобы не страдало, не билось, не кровоточило. Любовь, даже хиленькая, так быстро не умирает, и у второй в данном случае предавшей половины тоже.

Нет, конечно, ничем страшным дела эти не закончились. Подозреваю, что мой бывший любимый по-прежнему влачит жалкое существование, и его новая жена вторит ему, так никого и не родив, что естественно для данного пламенного союза двух профессиональных лжецов.

По крайней мере в тот последний раз, когда она мне звонила, видимо ощущая смутную тревогу, голос у нее был пьян и надрывно печален. Зажимая в уголке тонкого рта сигарету, она что-то озлобленное бубнила мне посреди ночи, и музыка преисподней лилась и лилась в морозное осеннее пространство, одевая этот мир в декорации к страшной детской сказке с плохим концом.

* * *

Итак, «злая двуличная сука»… По идее я должна была впасть в неописуемое отчаяние. Произнесен был сей эпитет с торжественной интонацией и наверняка должен был произвести на меня самое ошеломляющее впечатление.

Увы, к моменту описываемых событий я прожила довольно долгую и непростую жизнь и если и относилась к кому-то по-настоящему, то только к автору «злой двуличной суки». Посему на данное замечание я уже никак не прореагировала, криво ухмыльнулась и даже не подумала что-нибудь этакое надерзить в ответ: а ты-то, мол, хрен старый, белый лебедь, что ли?

Нет, я, наоборот, уже совершенно успокоилась и окончательно ему поверила. И правда, на деле оказалось, что быть сукой не так уж и плохо. Ведь если на человеке поставили клеймо, то от него и не ждут уже ничего хорошего, никакого такого благородства. Соответственно, можно вполне себе расслабиться и жить припеваючи.

Циничным и изворотливым мой ум стал не сразу. Заложенное в ранней юности крепкое классическое образование все время тянуло по полочкам раскладывать собственную жизнь и ждать определенной логики в последовательности событий. Особенно тех, что касались отношений с мужчинами. Сейчас могу с прискорбием заявить – эх, как же я ошибалась! Нет и не может быть определенной модели. А фантазировать и придумывать за совершенно чужого человека, создавать ему мерцающий ореол и слепо верить в его непогрешимость и отчаянную любовь к вам попросту глупо, мало того – крайне опасно.

Подобные умозаключения ко мне пришли не так давно (когда я наконец выяснила, что муж – это вовсе не родственник и даже не близкий друг, а уж любимый мужчина тем более), а вот Руслан возник в поле моего зрения, когда я радостно развелась с первым мужем, окончила институт и была преисполнена самых радужных и оптимистичных планов.

Было мне тогда чуть больше 20 лет, я казалась себе неимоверно опытной и умной барышней, искушенной во многих вопросах. Чудно, но именно тогда я думала, что чрезвычайно стара и жизнь меня ничем уже удивить не может. О наивная юность!

Это я понимаю именно сейчас, глядя на себя прежнюю с высоты своего нынешнего возраста. Наконец-то я осознала мироощущение многих глубоких старцев, которые так смешно козлятся и пытаются крутить амуры с девушками, годящимися им во внучки, если не в правнучки. По всей видимости, душа не стареет никогда.

Как же по своей сути трагична человеческая жизнь, как она безысходна и предрешена с самого ее начала! Бессмысленное и эгоистичное младенчество, восторженная юность, поумневшая зрелость, удрученная приближающимся небытием, неизбежное старение и, под самый финал, возвращение на круги своя – к эгоистичному бессознательному состоянию глубокого старика – и затем уход в никуда. Все. Варианты возможны только внутри этого замкнутого круга.

* * *

Хорошенькие, однако, рассуждения посещают меня после бессонной ночи в стылой полутьме гримвагена. И надеяться на то, что их сможет рассеять безвкусный растворимый кофе, уже не приходится. Хоть бы рюмку коньяку раздобыть, может, это помогло бы вернуть беспечность и легкомыслие. По большому счету, женщине вредно много думать, а особенно рассуждать. О всяческих сансарах, бренности бытия и безысходности существования.

Каюсь, я-то как раз была этим делом грешна. Причем с самого раннего возраста, когда клепала первые свои рассказики и писала сочинения, приводящие моих невзыскательных учителей в состояние крайнего душевного трепета.

Я отставляю в сторону пустой стаканчик из-под кофе и украдкой тянусь за сигаретой. В гримваген заглядывает второй режиссер Володя, при виде меня расплывается в широкой улыбке, словно неожиданно поймал меня с поличным, и дружелюбно заявляет:

– Курить вредно!

Не имея никакого желания поддерживать пустой утомительный треп с мнящим себя балагуром и душой общества Володей, я томно потягиваюсь и отвечаю намеренно дрогнувшим голосом:

– Для человека с последней стадией рака, думаю, уже нет.

Одно удовольствие наблюдать, как Володя меняется в лице, растерянно и пугливо озирается, словно надеясь разглядеть где-то в темном углу подходящие к случаю слова извинения и сочувствия, и наконец поспешно ретируется. Я удовлетворенно откидываюсь на спинку кресла.

Проблема моя заключается в том, что я всегда необыкновенно много лгала. Привыкшая к изощренному вранью с раннего детства, со временем я перестала отличать правду от вымысла. Строго говоря, я все время балансирую где-то на грани, все же не скатываясь в полное безумие.

Я всегда была законченным мистификатором. Впрочем, эта не самая страшная, а порой даже развлекающая общественность черта редко доставляла мне много хлопот, только в тех жизненных ситуациях, когда я, в силу разноплановости человеческих мировоззрений, была не только недопонята, но даже не воспринимаема как эмоционально полноценный член общества.

В свое оправдание могу сказать, что мне частенько скучно было жить, и более всего я ненавидела всяческие сборища, подобные вышеописанной великосветской сходке Союза кинематографистов России, когда скука разевала жадно пасть и проглатывала меня целиком.

Вот тогда-то в дело вступал факир, иллюзионист, хохочущий шарлатан, наряженный в женское, весьма соблазнительное обличье. Я не могла себя удержать от бессмысленной беседы с каким-нибудь мечтающим о вселенской славе киношником, глядя доверчиво ему в глаза и с коварной улыбкой задавая наводящие вопросы о его грядущей славе, о тех невыносимых лишениях, которые тому приходится претерпевать на пути к ней.

Я с отчаянной жалостью и в то же время с отвратительным самолюбованием вела подобные полусумасшедшие беседы, ибо какое оскароносное будущее могло статься у спившегося, к примеру, сценариста, последний фильм по сценарию которого был снят, когда мне было десять лет.

Люди – вот что меня всегда глубоко волновало, именно индивидуумы, но никак не сплоченная, алчущая наград и почестей толпа, угрюмо спешащая к какой-то высокой неведомой цели. Меня всегда окружало множество подонков, отщепенцев, предателей, сутенеров и психопатов самого разного толка. Эти люди, в общем, составившие мою жизнь, теперь навсегда со мной, пока светла еще моя зоркая и недремлющая память.

С ними было крайне нескучно, ибо всегда надо было находиться в состоянии боевой готовности и продолжать кружиться в адском маскараде, именуемом моей жизнью.

Расскажу одну дивную, в некотором роде совершенно немыслимую историю, которую я подсмотрела некоторое время назад. Хотя главное действующее лицо, конечно, до поры до времени жил припеваючи, ни о чем возвышенном не помышлял, кормился чем бог пошлет, вернее благородством добросердечных родственников, искренне жалеющих нашего героя за его обособленную неустроенность.

В общем, если прибавить немного поэтизма его фигуре, можно описать его как постаревшего Артюра Рембо без склонности к сочинительству. Вообще без склонности к чему-либо, что не имело бы под собой материальной выгоды. Итак, жил он себе поживал, имел какую-никакую жену, машину и неплохо устроенное жилье в центре Москвы, и это внешнее благополучие всегда было приправлено какой-то удивительной толикой самобичевания. То есть он прямо-таки всем своим видом показывал: а вот такое я говно, ни богу свечка, ни черту кочерга. Любовался своей неуместностью, культивировал ее. Окружающие это дело примечали и в друзья, разумеется, не лезли. Кто же захочет плыть по реке жизни рядом с говном? Даже если оно имеет крайне надменный и, как ему кажется, весьма царственный вид. Последней испарилась жена, унеся с собой домашнего любимца – удивительно жирного, похожего на удава персидского кота Зюзика.

Все так бы и текло своим чередом, и просуществовал бы наш герой отведенный ему отрезок времени, как старуха-процентщица или, может быть, как небезызвестный гражданин Корейко, ибо имел скрытую, как ему казалось, склонность к стяжательству, разного рода накопительству, подслушиванию и наушничанью.

Но! Тут внимание! Ко всем вышеперечисленным достоинствам сей товарищ не имел серьезного рода деятельности, зато испытывал непреодолимую тягу к самовыражению в любой кажущейся ему пристойной форме.

Форму для себя он нашел совершенно определенную и довольно-таки брутальную. То есть, несмотря на полное отсутствие спортивных навыков и стойкую нелюбовь к изнуряющим тренировкам, он каким-то образом нашел себя именно там, где требуются мужская сила, умение профессионально драться, может быть, даже махать, когда попросят, нагайкой, взлетать грациозной ласточкой со скалы… И вот в один прекрасный осенний день, а может быть и вечер, наш парнишка, практически блаженный, по типажу «слабый рабочий», по внутренним устремлениям маленькое, но крайне привязчивое мелкотравчатое млекопитающее, встретил свой Рок. Идола. Мессию. Мастера, Провидца и Светоча. То есть произошла несколько припозднившаяся встреча двух родственных душ, двух одиночеств. Постаревший поэт-прагматик Рембо встретил своего мужественного Верлена.

Собственно, с этого момента и надо было начинать. Итак, повстречались двое: один – безработный злыдень, возлюбивший чуждое и мало подвластное ему ремесло, другой – печальный Демон, роковой во всех смыслах, рыцарь, можно сказать, печального образа, годящийся первому если не в отцы, то уж в дядьки точно. В общем, эксклюзивный вариант – муж многих и отец двоих, тайный возлюбленный всего женского коллектива, той среды, куда он великодушным жестом позвал нашего неудельного героя.

Счастье вдруг постучало в двери неприкаянного бессловесного поэта, объявились небольшие деньжата, которые наконец-то начали зарабатываться собственным и любимым трудом. Но что-то, видимо, изначально было не в порядке с душевным укладом нашего страдальца, что-то не давало жить нормально, не влезая в чужие постели со свечкой, не копаясь в прошлом, не коллекционируя слухи, словно драгоценный антиквариат. Что-то заставляло его, страдая месяцами от безделья, пока Светоч и Маг не вызывал на свои опасные сходки, заставляло взламывать ящики друзей и знакомых, под разными никами влезать в сетевые сообщества и пронюхивать, шпионить, записывать.

Я, будучи персоной наблюдающей и наблюдательной, иногда задумывалась: что же им движет, какая такая вожжа, попавшая под хвост, какая форма ненависти ко всему человечеству?

Прозрение наступило совершенно неожиданно. После того как меня вынудили ночь напролет переругиваться и доказывать, что все, мол, не так, как ты думаешь, очнись, постаревший мальчик, очнись и не лезь в чужую жизнь, я поняла, что тот просто… как бы это сказать… расчищает место возле своего Мастера. Обратила внимание на удивительные местоимения: МЫ, НАС – Мы заработали, Мы будем лечиться, Мы решили… И вот тут мне все стало ясно. Я встречала много разных типов привязанностей, и эдиповых комплексов, и вечных Лолит, тянущихся к умудренным седым дяденькам. Но тут… взрослый, озлобленный, как все вялогормональные мужики, любящий поговорить о сексе и о том, что дай ему волю, он бы… он бы… На деле же вышло так, что «слабый рабочий», недопонятый Рембо влюбился в своего крайне мужественного и не имеющего никакого понятия о том, что он для кого-то Поль Верлен, наставника.

Все это, конечно, не баллада о латентной гомосексуальности, влюбленности одного мужика в другого, ни о чем не ведающего. История наша – о жадности, о неистребимом желании обладать, отбить, увести, присвоить сначала по частям, а затем и полностью. О немыслимой человеческой подлости, на которую способно только страстное существо. А наш главный герой вдруг показал себя именно как с этой стороны, так и со стороны ревнивой жены, защитника от бессовестных любовниц и пассий, и прочно окопался возле тела своего любимого, вылив для острастки на всех других ушат грязи. История наша – о желании добра, но не просто добра, а именно такого, на какое должны ответить сторицей. Иначе – смерть.

В целом здесь можно и заканчивать, ибо пока никто никого не пристрелил на почве ревности, ревнивая жена Рембо по-прежнему стоит на страже, земля кружится, но я, я впервые столкнулась с таким проявлением всеобъемлющего зла, базирующегося именно на, казалось бы, самом светлом чувстве. «Есть многое на свете, друг Горацио…» О да! Остается только вовремя уворачиваться.

Или, скажем, еще одна история…

Как-то раз меня занесло в гости к золотопромышленнику, одному из богатейших людей Москвы, впоследствии исчезнувшему в Сибири при невыясненных обстоятельствах. Он жил тогда в элитном комплексе, состоявшем из нескольких многоэтажных корпусов, расположившихся на набережной, у самой воды, в которой отражались их немыслимая роскошь и современность. Замысловато построенные круглые башенки, ступенчатые выступы, бликующие стеклами в закатных лучах солнца эркеры, широкие пролеты лестниц, удобные спуски к воде… Казалось, вся Москва с ее приземистыми особнячками, кривыми переулками, белокаменными древними стенами монастырей и истертой брусчаткой Красной площади при виде такого великолепия застенчиво хихикала и смущалась, как провинциальная барышня перед заграничным кавалером.

Мы приехали в эти хоромы большой компанией, и я зачем-то поднялась к нему в квартиру, хотя вполне можно было ограничиться звонком по уже появившемуся тогда мобильному телефону.

Дверь мне открыл генерал в парадном мундире, но с забинтованной полотенцем рукой. Невероятно пьяный. В дверях гостиной появился золотопромышленник, сопровождаемый отвратительной бабищей. Веселье их было, кажется, в разгаре. Я поняла, что ехать куда-либо вся эта троица не в состоянии, и хотела поспешно ретироваться. Но генерал с удивительной для его грузного тела проворностью метнулся к входной двери и запер ее на ключ.

Меня потащили в комнату и усадили за ломившийся от закусок стол. В перерывах между рюмками золотопромышленник тряс перед моим носом раздутым бумажником и сулил манну небесную, если я прямо сейчас, сию же минуту отправлюсь с ним в спальню. Тетка, которая звалась Сергеевной, усиленно подмигивала мне обоими глазами.

Я поднялась, сказала, что иду в туалет, и прошмыгнула к входной двери. Я пыталась справиться с замками, даже, кажется, ковыряла в замочной скважине заколкой для волос. Но все было тщетно. Выбраться из этого логова не представлялось возможным.

Из гостиной уже кричали:

– Эй! Где ты там? Куда подевалась?

И я бросилась в одну из комнат этой огромной квартиры, повернула в замке ключ и прижалась спиной к двери. Компания внизу наверняка уже убралась, решив, что мы с золотопромышленником нашли общий язык.

Я слышала, как они рыщут по квартире в поисках меня, натыкаясь на мебель и матерясь. Дверь в комнату кто-то толкнул, и, когда она не поддалась, они, кажется, просто не заметили этого в пьяном угаре и протопали дальше. Через некоторое время по голосам я поняла, что они снова обосновались в гостиной, видимо махнув на меня рукой. Я прилегла на стоявший в комнате диван и неожиданно для самой себя уснула.

Проснулась я оттого, что кто-то шарил руками по моему телу. Открыв глаза, я увидела прямо перед собой лицо Сергеевны – отвратительную физиономию старой сутенерши. Она, скорее всего, нашла запасной ключ. В комнату ввалились и хозяин с генералом. Я с размаху ударила Сергеевну кулаком в лицо. Она тяжело осела на пол. «Сейчас они вызовут охрану», – подумала я. Но они, то ли напуганные кровью, брызнувшей из разбитого носа Сергеевны, то ли просто уставшие, сдались.

Генерал вышел в другую комнату и принялся звонить по телефону – заказывать на дом девушек. Золотопромышленник к нему присоединился. Сергеевна продолжала сидеть на полу, размазывая кровь по лицу.

Девицы приехали, и, когда ближе к рассвету все это человеческое месиво захрапело, я вышла из проклятой квартиры на улицу, удивительно тихую и спокойную в первых лучах солнца.

Самое странное, что на следующий день, когда я вышла с занятий, передо мной распахнулась дверца навороченного «Лексуса». Появившийся из него виновник ночной вакханалии рассыпался в извинениях за причиненные неудобства, пытался куда-то меня пригласить и обещал загладить вину. Я выдергивала локоть из его цепких пальцев и отворачивалась. Убедившись, что я не пойду на мировую, он вздохнул и сел обратно в машину, которая тотчас же скрылась из глаз. А я, машинально сунув озябшую руку в карман пальто, нашарила какой-то прямоугольный предмет. Вытащив его, я увидела черный бархатный футляр, в котором горел и переливался Chopard последней коллекции.

Так извинился передо мной ночной вурдалак, превратившийся с первым криком петуха в вежливого и воспитанного джентльмена. И я его извинения приняла, так же, как спустя несколько месяцев приняла от него предложение руки и сердца. Впрочем, наш немыслимый брак все равно оказался крайне недолгим, так что и вспоминать о нем не имеет смысла. Так, один из многих фантасмагорических эпизодов моего бесшабашного бытия, лихой, заносящей на поворотах бродяжьей судьбы, исполненной горечи бесконечных расставаний и болезненных, выворачивающих наизнанку встреч, вроде сегодняшней моей встречи с любителем длинных и серьезных телефонных разговоров.