Читать книгу "Идеальные любовники"

ВГИК

Поступив во ВГИК, я явилась первого сентября на занятия, счастливая оттого, что вступаю в Храм Искусства, а еще больше оттого, что мне удалось без блата поступить в такое заведение, и значит, я перебралась на более высокую ступень собственной социальной значимости. За время, прошедшее после вступительных экзаменов, я начиталась мемуаров киношных мэтров и представление об учебном заведении, в которое вступаю, имела весьма романтическое. Но уже через несколько недель поняла, что здешняя закулисная жизнь мало чем отличалась от знакомого мне мира высокой моды.

К примеру, наш мастер, прекрасный актер, талантливейший человек, тем не менее редко находил повод заглянуть к нам, первокурсникам, и, будучи разносторонней личностью, не мог дать нам ничего, кроме своих бесконечных историй об одной Великой, которая некогда подарила ему машину, которая, с которой… В общем, с тех пор я не люблю ее стихов.

Мой первый показ самостоятельных отрывков… Не помню, чтобы я боялась публики, зажималась. Но не было и вдохновения. Оно было на генеральной репетиции, а на показе случился «синдром второго спектакля».

После экзамена ко мне подошел один из моих однокурсников, Вадим. Высокий мальчик с тонкими чертами лица и взглядом преподобного де Брикассара из «Поющих в терновнике», устремленным далеко вперед.

– Ты была лучше всех, – сказал он мне. – Не обращай внимания на остальных. Все было срежессировано лучше некуда.

О моем актерском даровании он скромно умолчал. И действительно, ощущение профессии пришло ко мне гораздо позже, а именно, на многочисленных съемочных площадках, во время работы с разными режиссерами, а также в тандеме с опытными, по-настоящему владеющими профессией актерами.

Тогда же Вадим покорил меня своей почти болезненной увлеченностью театром, брызжущей через край энергией, позволявшей ему полностью выкладываться на многочасовых репетициях…

Есть такие девочки (мальчики) необыкновенные, вроде бы ничего себе, глазки светятся, горят, искрятся талантом. То есть талант выплескивается через край, не удержать. Актеры, одним словом. Гении.

По большому счету, они, никогда не принимающие никакого личностного участия, как-то умудряются затянуть и вас в свой собственный театр. И вы, и все, кто поведется на эти глубокие дымчатые взгляды, тихие интонации, вкрадчивые улыбки, все будут инфицированы подобием любви и страстного интереса. Недаром раньше нашу (их) братию на кладбищах не хоронили, только за пределами. Скоморохи покоились отдельно, это факт.

Такие мальчики имеют свойство легонько залазить в душу, без всякой цели, так, интереса ради. Окружающие – партнеры, случайные знакомые, зрители – сами охотно дают им собственную жизнь напрокат, сами впускают их туда. Мальчикам интересно, но не глубинные переживания их волнуют, это, извините, нет, им интересен ваш ход мыслей, реплики, манера смеяться, реагировать и так далее.

В общем, демонические это все штучки, темные актерские делишки. Украсть, снять кальку со случайного встречного, который мимолетом и навсегда расположился и расслабился, выболтал за какой-то час все секреты, всю свою нехитрую жизнь, доверился и тут же был оставлен за ненадобностью.

Все это, однако, я поняла много позже. А тогда…

Он предложил проводить меня. На улице было темно, мелкие снежинки кололи лицо и забивались за воротник пальто. Мы, смеясь, забежали в какую-то подворотню и целовались, спрятавшись за выступом каменной стены. Я шерстяной варежкой стряхивала снег с его волос.

Потом поехали в общежитие, зашли в одну из комнат, где сидели все наши однокурсники. Кто-то играл на гитаре, кто-то пел, и все пили шампанское из липких пластиковых стаканчиков. Мы тоже выпили, и у меня защипало в носу от пузырьков и голова закружилась.

Он потянул меня куда-то, и я пошла за ним, опьяненная не столько дешевым кислым шампанским, сколько ощущением новой жизни, которая накрывала меня неумолимой снежной лавиной.

…Он был слегка пьян… Дыхание ровное, тихое, как у младенца. Где это видано, чтобы взрослый мальчик (Вадим был старше меня лет на шесть-семь) ночью походил на уснувшего ребенка? А вот он, Вадим, отличался потрясающей особенностью: спал так тихо, что казалось, я в комнате совсем одна. Хотелось дотронуться до его теплого тела, чтобы убедиться – он здесь, со мной.

Вадим был очень красив спящим, умиротворенный. Уверена, нам часто виделись одинаковые сны… Я смотрела на него, и щемящая нежность захлестывала меня: «Слушай, ты, спящий и ничего не понимающий человеческий индивид, я, оказывается, привыкла к тебе!»

Уже несколько ночей я провела здесь, в обшарпанной комнате вгиковской общаги, с энтузиазмом участвуя во всей ее коммунальной жизни: коллективной варке пельменей, удалых пьянках до рассвета, которые вполне могли закончиться дракой, вспыхнувшей из-за разногласий в толковании Станиславского, каких-то слухах, сплетнях, скоротечных романах, приездах родителей с обязательными домашними гостинцами. Все ютились в комнатах по двое и трое, Вадим же жил почему-то без соседей, не считая, правда, огромных жирных тараканов, с которыми все обитатели Бориса Галушкина давно свыклись. Уже несколько ночей я боролась с дремотой и наблюдала за ним. Ночью он становился понятным и беззащитным до слез. Когда он улыбался, сумрачные складки на лбу разглаживались, и лицо преображалось.

Конечно, на самом деле он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Но я-то уже стала настоящим мастером по части фантасмагорий.

– Я люблю тебя, – говорила я ему.

– Любви нет, есть страсть, – возражал он, иронично улыбаясь. – Нормальное желание обладать телом.

И пускался в пространные объяснения, что, когда страсть проходит, на горизонте возникают другие и следующие, круговорот тел в природе… Я, по его словам, всего лишь давала своей страсти заштампованное название «Я люблю тебя!». Я не спорила. Мне было интересно наблюдать за этим жестоким ребенком, любопытно было, куда заведет его цинизм.

Вадим мог часами рассуждать об искусстве, об истинном предназначении актера, о том, что гений несет ответственность только перед вечностью. Он говорил горячо, жестикулировал и иногда оглядывал себя в зеркале, запоминая, наверное, удачные жесты для будущих ролей.

Наш недолгий роман обошелся без ревности и фальши. Мы вместе пережили ту первую вгиковскую зиму, спрятались от метелей в пустой комнате общежития под тонким казенным одеялом.

Весной мы расстались: однажды он просто выставил меня из комнаты, с мефистофельской ухмылочкой заявив, что ничего мне не обещал и объяснять ничего не намерен. Тогда же произошла история с двумя нашими преподавательницами, влюбившимися в Вадима со всей силой нерастраченной страсти. Две немолодые, не в меру восторженные педагогини не смогли устоять перед его томными голубыми глазами. Одна просила его остаться после занятий, помочь ей перенести какие-то книги, в то время как другая вызывала читать текст из учебника и млела от его голоса до такой степени, что, казалось, сейчас она в сладкой истоме сползет со стула прямо на заплеванный пол. Вадим жестоко вышучивал за глаза несчастных теток:

– Видела, она даже шарфик какой-то себе на морщинистую шею привязала. Старая швабра!

Впрочем, когда «старая швабра» предложила отправить его за ее деньги на несколько месяцев во французскую театральную школу, он охотно согласился. Так же, как согласился впоследствии взять у другой влюбленной профессорши деньги на постановку собственного спектакля.

Преподавательницы, конечно, недолго оставались в неведении относительно своего соперничества. Кто-то что-то сболтнул на кафедре, кто-то упомянул фамилию Вадима в деканате, и в результате две стареющие жеманницы подрались. Подрались прямо в институте, по-бабьи, с взаимными оскорблениями и тасканием за волосы. Вадим встретил сообщение о разыгравшихся из-за него страстях с сардонической улыбкой.

Я в это время снималась уже в своем первом «профессиональном кино», и с Вадимом наши пути разошлись. Однако я все еще часто думала о потерявшемся мальчике и, когда он неожиданно пригласил меня прийти к нему на спектакль, согласилась.

Я сидела в темном зрительном зале и смотрела на сцену, где Вадим играл «Дядю Ваню». На лицах всех присутствующих было выражение радостной эйфории, мне же хотелось закричать, взорвать эту благоговейную тишину. Я смотрела и не понимала, что могло привлечь меня в этом отлакированном создании.

«Реальность скучна, – думала я. – Ее просто необходимо украшать иллюзиями».

До встречи с Вадимом я свои иллюзии бережно хранила и остерегалась всякого, кто мог принести им вред. А теперь случилось вот что – два декоративных персонажа не смогли друг друга понять, замучили подозрениями в реализме восприятия. Странно! Ведь наши мечты вполне могли друг друга дополнить, воссоздать некий сказочный мир, в котором нам обоим было бы хорошо. Но нет! Они разбились друг о друга, не выдержали столкновения.

Страсть, говорил он. Страсть, а не любовь. Но теперь… Вадим был даже физически мне неприятен: ужимки, интонации, жесты. Значит, вопреки обвинению, которое он бросил мне, у меня к нему была не страсть.

Кажется, я действительно поверила в те дни, что люблю его. И разыгралась не на шутку. Хотелось рыдать от восторга, от упоения собственным арлекинством.

«А ведь кому-нибудь однажды очень не повезет, – поняла я, – по-настоящему в тебе завязнуть. Кому-то достанется всерьез. Ведь все окружающие для тебя всего лишь статисты, на фоне которых ты играешь свою главную роль».

И вот что действительно было в нем привлекательно – его презрение к людям, позерство, высокопарность: «Запомни мое лицо и уходи!» Мне хотелось его изучить…

Я – коллекционер иллюзий – в свое время гадала, что может таиться за его заносчивостью и непомерными амбициями. Может, он и вправду гений? Мне суждено было остановиться на минуту и содрать мишуру с его образа, вдоволь насладиться его неприкаянно-расчетливым существом.

Но разве имела я право судить подобного себе? Актера с его актерской копилкой? Его переживания, страсти, поражения – все в запас, все пригодится.

Я поднялась и вышла из зала. «Оставайся здесь, потерявшийся мальчик, свободный, чужой, ничей. Со своей замороженной душой».

* * *

Сейчас, когда я вспоминаю тогдашние мои душераздирающие драмы и трагедии, попивая дрянной «Нескафе» в закутке гримвагена, все это кажется мне выморочным, нелепым, смешным. Гормональные бури, щедро приправленные юношеским максимализмом, казавшиеся шекспировскими страстями. Если же говорить без прикрас, жизнь моя, киношно-студенческая, кипела и бурлила, временами сильно давая мне по затылку. По большому счету, такая жизнь была у всех девиц, начинающих актрисок тире бывших моделей того времени дикого капитализма, и если быть совсем уже точной, проходила она под вывеской «Блеск и нищета куртизанок».

Мы были юны, озлобленны и нищенствовали. Чувствовали себя волчицами, на которых расставили красные флажки. Очень боялись прогадать. Продешевить. Старались продать единственное свое богатство – красоту и юность – как можно дороже. Все мы такие были. Но далеко не у всех получалось.

Порхали по бесконечным тусовкам, сопровождавшим каждое мало-мальски культурное событие. О эти банкеты, где кучкуются старые добрые друзья и товарищи, с недовольным видом обсуждая неизменное еще с советских времен меню. Обретаются в едкой смеси жалости, снисхождения к менее успешным и льстивого, проперченного безмолвной завистью подражания более удачливым. Здесь открываются сердца и после рюмки-другой срываются маски, обнажаются все пороки, и бог знает, что еще может вылезти наружу. И именно на подобных сборищах понимаешь, насколько неисповедимы пути господни: вот вчерашний обласканный любимчик судьбы куксится в сторонке, забытый, задвинутый на антресоль; бывшая красавица – мастерица преображения прильнула все еще стройным телом к обрюзгшему мачо, устремив потухший взгляд на вход… Она пребывает в незатемненной надежде, что дверь распахнется и в зал войдет некто из снов. Войдет и мягко уведет за собой эту покинутую и не любимую никем душу. Уведет в страну, где она была молода, где воздух искрился от надежд и свобода наполняла каждое движение… Нет ничего ужаснее видеть, как стареют признанные красавицы, как время тенями скользит по их прекрасным лицам, оставляя глубокие борозды и морщины…

Воистину, тогдашний ресторан Дома кино был местом совершенно мистическим, где соединялись и разбивались сердца, где неожиданно всплывало прошлое, от которого, вопреки всем убеждениям, не дано избавиться никому и никогда.

* * *

…Собственно, именно это и произошло со мной на днях и разбередило душу, всколыхнув ворох болезненных воспоминаний, которые я и перебираю сейчас, отогревая ноги в теплом вагончике в перерыве между дублями.

День тот выдался странный. Одновременно крайне бессмысленный и содержательный. Встала я с помятым ощущением себя самой. Надо быть женщиной, чтобы оценить степень геройства автора данного монолога, проспавшего максимум три часа, но тем не менее отправившегося на метро в самый центр добывать изъятые накануне права. Бывают, знаете ли, минуты, когда собственное отражение в зеркале необыкновенно утомляет. Хочется спрятаться куда-нибудь в темный угол и застыть там, как муха в глицерине.

Получив злополучные корочки, я решила заглянуть в Дом кино. Ехала по заснеженной Тверской вдоль украшенных новогодними гирляндами витрин. Легкий снег, медленно кружа, опускался на нежно-кремовую лепнину «Националя», скользил по кирпично-красному фасаду мэрии, облеплял постамент памятника Юрию Долгорукому. Этакая миленькая зимняя открытка.

В Доме кино проходил съезд Союза кинематографистов, членом которого я являюсь уже не один год и красненьким удостоверением которого, бывает, пользуюсь во внештатных ситуациях.

Влекомая любопытством, а также острым желанием взглянуть на некоторые знакомые физиономии, я приехала туда в полумертвом состоянии, однако с выражением крайнего благолепия и довольства жизнью на самолично загримированном с раннего утра лице.

О, как любила я раньше этот зал, эти бархатные кресла, эти надменные лики НАРОДНЫХ СССР, будучи вгиковкой до мозга костей и впитав преклонение перед подобными сборищами еще с первого курса института! И вот снова сидела здесь, любовалась Никитой Сергеевичем, бархатным тембром его голоса, сложносочиненными фразами, которыми он обволакивал, обволакивал… Ничего не могу поделать, обожаю людей, публичных по своей сути, никогда не перестающих играть, этих велеречивых и сладкоголосых старых бабников, которым, я искренне надеюсь, является обожаемый мною председатель СК.

Честно говоря, сидела и мучилась от вида всех этих обнищавших деятелей культуры, размахивания кулаками у микрофона, бесконечного словоблудия: как же так, я снял шесть картин, и ни один прокатчик не хочет их брать! Дайте, дайте денег на копии, давайте единым фронтом выступим против засилья американских блокбастеров и прочая, прочая…

Михалков лукаво отбояривался, мне же не терпелось поднять руку и задушевно поинтересоваться: а вот вы-то сами, уважаемый, как считаете, что первично, курица или яйцо? То есть искусство для народа или наоборот? И ежели вы считаете, что все же ваше искусство для народа, зачем обвиняете, что не понимают вас, бедного? Значит, ушел он, ваш народ. Скрылся в пустыне. Одним словом, зачем же вы, батенька, такую пургу наснимали, высокоинтеллектуальную? Причем, заметьте, на бюджетные денежки? Между прочим, в столь не любимом вами американском кинематографе подобная ситуация кажется невозможной – трата федеральных денег на заведомо провальный проект с последующим торжественным задвиганием оного на дальнюю полку… Зачем наснимали, а теперь еще и возмущаетесь, что никто не хочет покупать творения 80-летнего маразматика? Любой художник может исписаться. Зачем же теперь искать правды и мучить своих долготерпеливых сотоварищей и коллег бесконечным монологом? Демагог вы, батенька, лучше бы шли с внуками нянчиться, тоже полезное, между прочим, занятие.

Такую примерно речь составляла я, жмурясь от удовольствия, представляя, как я это все выскажу поставленным звонким голосом в микрофон и как меня с фанфарами выпрут со сцены и заодно из сей достопочтенной организации.

Разумеется, ничего подобного я не произнесла, так как человек я, по большому счету, не злой, старость уважаю и уже давно чувствую себя сторонним наблюдателем. Огорчившись на весь белый свет, я приняла мужественное решение отправиться восвояси.

Для полной депрессивной картины примостилась у выхода задымить полученные впечатления тонким «Вогом». (Да поймут меня завязавшие курильщики и алкоголики! Те, кто немалые душевные силы приложил к тому, чтобы влиться в трезвомыслящие и скучные ряды граждан.)

Каверзная мыслишка тут же проскользнула в моем удрученном сознании: а не напиться ли сегодня, к чертовой матери, так, чтобы в хлам, с неистовым буйствованием, с дикими плясками и страшным похмельем? Тут надо отметить, что я категорически не пью почти три года, и что это есть такое в моей жизни, не объяснить словами. В общем, кто знает, тот поймет.

А не пью я потому, что у меня никак не находится повода. В жизни моей больше нет ни головокружительных страстей, ни заоблачных взлетов, ни ранящих падений. Мне совершенно не из-за кого страдать, не надо искать чьей-то любви, пьяно дебоширя или изливая слезу первому встречному.

Вне всякого сомнения, подобные поводы у меня имелись когда-то, то есть один Повод, но невозможно убедительный. Поводу на тот момент стукнуло сорок пять, он был безумно занимателен и совершенно меня не любил. Сейчас это давно пронеслось и стерлось, все забылось за ненадобностью.

Взяв себя в руки, сбросив нахлынувший было морок, я пошла в буфет – глотнуть водички и уж засим точно отправиться домой. Пошла по парадной лестнице. И тут же (бесовский зигзаг судьбы, который продолжает и продолжает сталкивать двух человечишек на протяжении всего жизненного отрезка) обнаружила тот самый Повод. Он стоял на мраморной лестнице и с кем-то важно трепался по телефону.

Повод

Он совершенно не изменился за прошедшие годы. Этакая фигура мастера спорта ДОСААФ, или кем он там стал в нежном возрасте. Навороченный мобильник как связь с внешним миром и неизменный атрибут его социальной значимости, что, разумеется, немаловажно для 53-летнего мужчины, особенно если учитывать, что молодая поросль так и норовит укусить за пятки и отобрать пальму первенства.

Я вмиг почувствовала себя самым одиноким, самым последним существом на земле. Я моментально стала несчастна, покинута, нелюбима. Его красота, красота нестареющего греческого бога, вонзилась мне в сердце тысячами маленьких лезвий, я практически задохнулась и на ватных ногах отбрела подальше от этого человека-статуи, тем более что и он профессиональным киношным взглядом меня засек и немедленно повернулся ко мне великолепным седым затылком.

Я жить когда-то не могла без этой надменной горделивости, этой уверенности, что лучше его только боги, этой непостижимой лжи, которой он так умело окутывал мое практически девственное сознание. Казалось, меня может расчленить на куски моя к нему любовь, я чудовищно запуталась тогда и, чтобы каким-то образом нейтрализовать свою к нему привязанность, начала активно спиваться, в результате чего стала выглядеть старше своего нынешнего возраста.

Сейчас, по прошествии стольких лет, мне трудно представить, что было в моей жизни блаженное время, когда я не знала его, даже не подозревала о существовании этого потертого героя девических грез. А между тем наша первая встреча все еще стоит у меня перед глазами. Произошло это, разумеется, на съемках. Я, тогда еще начинающая актриса, недавняя студентка, неопытная, вечно боявшаяся показаться смешной, непрофессиональной, заявилась на съемочную площадку немного раньше времени и, получив указания режиссера, бессмысленно слонялась среди декораций, когда ко мне вдруг подошел он – статный широкоплечий мужчина с резкими хищными чертами лица и серебристой проседью в угольно-черных жестких волосах.

– Привет, давай знакомиться, – весело сказал он и протянул руку.

– Да… Мне… Меня… – Я сбилась и, проклиная себя за дурацкое смущение, начала снова: – Я буду играть роль Дины…

– А, ну да, я понял… – Он посмотрел поверх моей головы. – Вон видишь крюк?

Я обернулась и действительно увидела под потолком металлический крюк.

– Когда будет взрыв и тебя подбросит волной, ты хватайся за этот крюк и держись изо всех сил. Смотри не упади, а то поломаешься. А мы потом тебя снимем. В конце смены.

Осипшим от ужаса голосом я выговорила:

– А вы… Вы кто?

Он смерил меня насмешливым взглядом, должно быть, только крайней молодостью объясняя мое немыслимое невежество. Как же, не знать его – непревзойденную звезду российского трюкового кино.

– Меня зовут Руслан, я – постановщик трюков, – милостиво пояснил он и рассмеялся: – Да не переживай ты так, я пошутил!

Каскадер, постановщик трюков, живущий под властью адреналиновой зависимости. Тут вам и страсть, и кровь, и грань жизни и смерти, и много чего еще занимательного. Как там в песне: «Я за ним поднимусь в небо, я за ним упаду в пропасть…» Как-то раз он удивил меня тирадой, произнесенной на полном серьезе:

– Ну вот представь себе, машина мчится, переворачивается, горит, из покореженной двери вылезаю я. На меня бросаются, тушат, а я вытираю выпачканной в саже рукой пот со лба, снимаю обгоревшую рубашку… И вот тогда все эти киношные бабы… Они просто… мм… ну как это? У них эйфория, ты пойми. Ну да, мы для них – ожившие боги. Это нормально, это жизнь.

Судьба, раскладывая свой замысловатый пасьянс, снова и снова сталкивала нас на одних и тех же проектах, усаживала за соседние столики на киношных сборищах и в конце концов забросила вместе на древнюю, иссушенную тысячелетним солнцем землю.

…Над раскаленным Синаем гулял вечерний ветер, принесший с собой едва уловимый запах оазиса, моря и пряностей. Повеяло ночной прохладой. Черная мгла опускалась на эту давно не ведавшую дождя, спекшуюся от солнца пустыню.

Мы, веселые кинематографисты из Москвы, торчали здесь уже месяц. Конца и края не было этой затянувшейся экскурсии на Землю обетованную.

Наш режиссер Илья устало потянулся в дерматиновом кресле и произнес долгожданную для всей израильско-русской съемочной группы фразу:

– Спасибо всем, смена окончена.

Все тут же засуетились, забегали, и в результате через каких-то полчаса в пустыне была разбита стоянка, и уже жарилось мясо на углях, и вино было разлито по пластиковым стаканчикам. И плевать было на все усиливающийся ветер, засыпавший волосы и глаза мелким песком.

Нам было весело. Кто-то уже подхватил под локоть Илью – святого человека, да тот и сам переборол врожденную робость и не противился панибратству. А что делать? Пустыня пустыней, а жизнь продолжается.

Я прибыла в Израиль не одна. Со мной, даже в одном самолете, прилетел знаменитый постановщик трюков Руслан К., необходимый режиссеру ничуть не меньше, чем исполнительница главной роли. Он был из нашей же группы. Я заранее знала, что встречу его здесь, и была с ним знакома. Но он все равно в который раз потряс мое воображение: мужественное, по-восточному красивое лицо, тело римского война, жесткие волосы с проседью. Он был старше меня на двадцать пять лет и, конечно же, безнадежно женат.

Основательно разогревшись дешевым израильским вином, мы разбрелись по растрескавшейся земле, забыв о некоторых опасностях, подстерегающих нас. Погода окончательно испортилась. Стало темно, и Млечный Путь, обычно усердно освещавший ночную пустыню, уже не был виден. Его как бы занесло осатаневшим песком. Поднялась песчаная буря. Меня отбросило ветром так далеко от нашей стоянки, что я уже не могла разглядеть свет фар стоявшего там грузового автомобиля. Я поняла, что потерялась. Позвала на помощь и услышала вдруг знакомый голос откуда-то из темноты. Вытянув вперед руки, я кинулась на звук. Мои пальцы скользнули по мягкой ткани, но ухватиться не удалось. Я упала и услышала глухой удар, но даже не поняла, что это мой собственный затылок стукнулся о землю.

…Помутившееся сознание перебросило меня на три года назад, и я снова оказалась на переднем сиденье его только что купленного джипа. В окно стучал мелкий дождь.

«В такую погоду хорошо повеситься», – так я тогда подумала.

Мы ехали по плохо освещенному Ломоносовскому проспекту, и я продолжала свои пьяные бредни, которые начала нести несколькими часами ранее в дешевом кабаке, где мы с ним сидели. Он профессионально держал руки на руле и напряженно вглядывался в дорогу. Он ждал.

– Я люблю тебя! – сказала я, как перед расстрелом.

– Вот это, видимо, и есть основная причина нашей встречи, – отозвался он. – Кстати, из какого это кино, не напомнишь?

Мне стало так больно, будто он наотмашь ударил меня по лицу. Наверное, надо было зарыдать, но лишь одна проклятая крупная слеза театрально сползла по щеке.

– Я взрослый женатый человек, – спокойно говорил он. – И поверь, в моей жизни такое уже было. Тренируйся на ком-нибудь другом.

Далее последовал синтезированный монолог Онегина, состоявший из достойнейших рассуждений о долге, чести и совести, о правилах поведения и незнакомых с ними юных актрисах.

Я прекрасно знала, что наша встреча вне закона. Я улыбнулась и спокойно сказала:

– Можно я тебя поцелую?

Он выкрутил руль и притормозил у обочины.

– Да.

…Больше всего на свете я тогда желала его всего: его сны, мысли, его спокойствие и непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Я хотела видеть, как он ест, спит, дышит. Я хотела на веки вечные запомнить его запах, запомнить блеск его иссиня-черных глаз.

Он, будто заранее зная всю драматургию этой сцены, снял с себя мои руки, молча открыл дверь машины. Я вышла в сырую ночь, и джип с визгом унесся от меня…

…Я очнулась от яркого света, с трудом приоткрыла глаза и дотронулась рукой до саднившей головы. Она была перевязана его рубашкой, рубашкой Руслана. Терпкий запах одеколона был мне так знаком.

Я поняла, что буря утихла, а меня на носилках тащат к уже подъехавшей «Скорой». И, чуть повернув голову, увидела, как он удаляется от меня – широкая спина, покрытая бронзовым загаром.

…Я улетала домой. Идя по длинному переходу Бен-Гуриона, я знала, что оставляю позади вспышку, свет, который на самом деле оказывается пламенем и сжигает все. Я, конечно, сама обожглась этим светом. И снова, как той дождливой осенью, поняла, как бесконечно люблю этого человека. Ничто не проходит бесследно, нет. Моя душа стала кладбищем обугленных желаний. С такой любовью лучше не сталкиваться, друзья мои, не играть с ней. Можно запросто превратиться в горстку пепла.

Время не остановить, оно летит себе вперед: голубая седина омыла каскад его жестких волос, сетка морщин избороздила такое любимое когда-то лицо; и я уже совсем не та – не смеюсь задорно над любой шуткой, не плачу над потерями. Да, я действительно любила его – самого мужественного из людей, единственного, неузнанного. Стало понятно именно сейчас, что тот, кого любил ты, или тот, который любил тебя, где-то в глубине души всегда с тобой.

Бог не дает больше испытаний, чем можно вынести. Значит, у Всевышнего была определенная цель – научить любить. Несмотря на равнодушие, даже некое самолюбование, любить и не ждать волшебства в ответ.

…Этот человек сказал как-то: «Если ничего не болит, значит, ты мертв». Что ж, значит, я жива не в последнюю очередь благодаря именно ему, еще как жива – надсадно, мучительно жива.

…Еще много лет между нами тянулись непростые, прямо скажем, запутанные отношения. При ином течении событий имевшие шанс закончиться для меня крайне печальным образом – поездкой, к примеру, в психоневрологическое заведение закрытого типа с последующим отдыхом там на протяжении нескольких месяцев. Ибо при последнем нашем разговоре я все-таки выяснила, что всю жизнь в его глазах была «злой двуличной сукой». Впрочем, разговор этот произошел уже через много лет после того, как я – к восторженному ужасу киношной братии, осведомленной, разумеется, о наших взаимоотношениях, – вышла замуж за его сына. Так что особенно осуждать его за жестокость и несдержанность в выражениях мне не приходится.