Читать книгу "Идеальные любовники"

Записки из гримвагена

«А вас, вас я обвиняю в том, что вы не выполнили свой человеческий долг. Перед лицом этого мертвеца я обвиняю вас в том, что вы позволили любви пройти мимо, пренебрегли прямой обязанностью каждого живого существа быть счастливым, избрали путь уверток и смирились. Вы заслуживаете смертного приговора; приговариваю вас к одиночеству».

За мутным окном гримвагена метель. В предутренних сумерках проступают строгие красно-белые очертания Новодевичьего монастыря. Снег засыпает золоченые купола, сугробами ложится у стен, забивается в древние бойницы, укрывает темно-зеленые крыши монастырских строений. В Смоленском соборе звонят колокола. На этот звон пробираются сквозь снежную замять закутанные старухи, прикрывая изможденные лица варежками. Должно быть, начинается заутреня. А впрочем, я не сильна в церковных делах. Я отворачиваюсь от окна.

Голова плывет, а перед глазами вертится липкая муть. Еще бы, вчера, получив массу духовных удовольствий на ярмарке тщеславия в Союзе кинематографистов, я едва успела заехать домой переодеться и сразу же направилась на ранние съемки.

Черное пустынное шоссе, покачивающаяся за окном мгла, изредка прорезаемая оранжевым светом фонарей, затем долгий грим, бесконечные дубли на морозе под пронизывающим ветром, недовольство красавца режиссера, окоченевшие актерские ноги и посиневшие носы. За подслеповатым окном занимается тусклый зимний рассвет.

Наконец минута затишья. Ассистентка приносит «Нескафе» в пластиковом стаканчике, я отправляю ее назад, ласково отчитав: неужели трудно запомнить – черный, крепкий, без сахара! Девица кривит рот, наверняка про себя обозвав меня зазнавшейся пафосной сукой. Мне, впрочем, все равно.

Мне далеко за двадцать, и я, к счастью, достигла такого положения, когда могу позволить себе пить такой кофе, какой люблю. Несколько успешных картин, десяток раскрученных телепроектов обеспечили мне эту привилегию. Не такое уж роскошное вознаграждение для рабочей лошади, вкалывавшей в поте лица с самого нежного возраста. Но даже до этой ступеньки крутой винтовой лестницы, именуемой жизнью, мне пришлось долго подниматься.

Лишь иногда, вот как сейчас, удается вдруг выкроить мгновение, остановиться, отдышаться, и я вдруг устремляю взор в прошлое, обозреваю проделанный путь и вопрошаю кого-то невидимого: зачем? Ради чего все это? Неужели только ради сомнительного удовольствия пить кофе, мучительно вожделея чего-нибудь позабористее? Был во всей этой суете и маете какой-то смысл?

Актер – профессия особая. Настолько особая, что никому, в первую очередь начинающим борьбу за место под киношным солнцем молоденьким барышням, я бы не рекомендовала ее в качестве жизненного приоритета. И даже не о постоянной охоте за ролью, не о вечном ожидании, не о бесконечных сомнениях по поводу собственной внешности, не о превращающем жизнь в кошмар (в случае благоприятного исхода, разумеется) мучительном недосыпе, гриме в пять утра, пребывании на морозе по нескольку часов в костюме XVII века идет речь. Все эти нюансы – из области лирики. Ко всему вскорости привыкаешь.

Горе в том, что профессия эта – для вечных странников. Для тех, кто может страстно, почти разрушающе любить. И так же ненавидеть. Скучать, гореть, тосковать по внезапно утраченному. И все это не больше месяца, в крайнем случае двух. Особенно если речь идет о мужчинах-актерах. Особенно если о заслуженных-народных, всячески обласканных и любимых зрителями…

Обманутый и свято верящий в этот обман, ослепленный иллюзорностью единения с другой человеческой душой, влюбленностью, которую он сам себе сконструировал для поддержания творческой потенции, актер свято клянется, что обязательно позвонит завтра-послезавтра и вы обязательно еще встретитесь, не здесь, так на вашем спектакле, не на вашем, так на его… А в день премьеры, как правило, все участники недавних съемок смотрят друг на друга совершенно не замутненным какими-либо личностными переживаниями взором…

Проще говоря, не подходит эта профессия любителям много лет любоваться одними и теми же лицами, слышать одни и те же голоса и всей душой прикипать к насиженному месту. Короче говоря, корпоративным самураям здесь не место.

Но все мы люди, и ничто человеческое, как говорится… Вот поэтому и случается ощущение конца света белого после съемок даже у самого махрового актерищи. Вот тут-то как раз и поджидает оно, а именно конец общению и новым дружбам… Тогда актеры становятся похожими на маленьких детей, потерявшихся в лесу. Ибо прошлое не отпустило, дома не находишь себе места и не понимаешь, на каком языке разговаривать с окружающими. Словно бы придавленный счастьем или, наоборот, несчастьем, в зависимости от силы эмоционального потрясения, актер вынужден начинать жизнь как бы с нуля. И так до нового фильма, нового выпуска, нового приглашения.

Бродяжья это профессия, словом.

Из жизни рептилий

Для начала, когда ты только вступаешь на этот путь, никого не знаешь, не имеешь собственного агента и только о том и думаешь, как бы кому продемонстрировать свое прочтение роли, скажем, леди Макбет, твой молодецкий пыл и задор довольно быстро растрачиваются на бесконечных пробах, происходящих иной раз вот так:

– Ну что сказать, душа моя. Талантливо, м-да… – Он хлопнул мясистой, зеленоватого оттенка ладонью по столу.

Я хмыкнула. Его «талантливо», сопровождаемое значительным кивком головы, должно было, вероятно, восприниматься как высшая похвала. Однако мне хотелось услышать более развернутую оценку, а конкретно, согласен ли он, «душа моя», дать мне роль в будущем проекте.

Он сидел передо мной, и блики люстры сияли на шишковатой лысине. Долговязая секретарша принесла кофе, и он с недоумением покосился на крошечную тонкостенную чашечку, однако тут же спохватился, сделал глоток и со значением почмокал губами, как бы смакуя изысканный напиток. Сегодня он казался себе человеком от искусства, корифеем, богемой, как будто совсем и не он недавно медвежьим прыжком рассек волны бассейна, сопровождая свой блистательный вольт раскатистым хрюканьем. И совсем не ему радостно и пьяно аплодировали дебютантки господина Добермана.

Теперь он надумал попробовать свои силы в кино, пустив в дело нажитые капиталы. И немедленно нашлись желающие – обратились, принесли сценарий, поделились идеей фильма. Осталось лишь дать свою высочайшую оценку, быть или не быть картине, а точнее, согласен ли он выступить инвестором.

Он всеми силами старался соответствовать, «быть в теме». Сыпал специальными терминами, безбожно их путая и коверкая, втягивал щеки, выпучивал маленькие бесцветные подслеповатые глазки.

«Варан, – окрестила я его про себя. – Приземистое, неповоротливое земноводное».

– Но ты же понимаешь, я не могу вкладывать деньги непонятно во что… – Он развел руками, отчего рубашка затрещала, пуговица выскочила из петли, и мне кокетливо подмигнул кусок бледного живота. – Я должен быть уверен, что картина окупится. Актеры должны быть высшего класса. Ты как там вообще, петь умеешь, танцевать?

Собственно, мы с господином Вараном перешли на живое человеческое общение, и я его услышала, можно было уходить. Однако прервать раздухарившуюся рептилию было не так-то легко.

– Сейчас такое время… Нужно что-нибудь… как это… Чтобы страсть и кровь. На грани жизни и смерти. Ну чтобы у зрителя случился этот… катараксис.

– Катарсис, – подсказала я.

– Ага, ага, – закивало земноводное. – И это еще, погламурнее надо. Ну ты понимаешь, да?

– Гламур… А, да-да-да, что-то такое припоминаю. От английского glamour – чары, очарование… Вы имеете в виду что-то из жизни Перис Хилтон?

– Ну, я вижу, ты схватываешь на лету, – похвалил он меня и панибратски похлопал по плечу. – Вот эта юбка у тебя какая-то невнятная, все занавесила. А надо, чтоб фигуру видно было, товар лицом, так сказать. Ну-ка покажи ножки. И, кстати, что ты делаешь вечером?

Вечером я не делала ничего и в принципе вполне могла бы завалиться с мистером Вараном куда-нибудь в «Бистро» или «Эль Гаучо» отужинать под его потным взглядом, далее проследовать в сауну, гостиницу или куда-нибудь еще, а завтра утром прочитать о своих похождениях на сплетни.ру и даже рассмотреть собственную персону на весьма размытой фотографии. Тем более что раскапустившаяся рептилия от приятного вечера в компании с «душой моей» могла принять положительное решение относительно моего участия в будущем кино… Мой взгляд снова упал на активно позиционирующий себя из-под брендовой рубашки живот. Брр! Я содрогнулась от такой перспективы и, подавшись к нему, доверительно зашептала прямо в заплесневелое ухо:

– Вы понимаете, тут вот какое дело. Я придерживаюсь молекулярной диеты, это сейчас тема. А ходить в рестораны давно уже не гламур. И вообще, чтобы случился творческий катарсис, надо добиваться состояния нирваны, ну вы понимаете, состояния Ом. Хотите покажу?

Я расставила руки в стороны, закатила глаза и, покачиваясь, затянула:

– Ооооооом…

Варан как-то весь сжался, скукожился и затравленно смотрел на меня. Видимо, спятившая актрисулька, завывающая мантры, в его планы не вписывалась. Я прервала процесс единения с силами космоса и укоризненно посмотрела на рептилию.

– Ну что же вы не начинаете? Давайте вместе, раз, два, три… Оооом!

Спасла Варана секретарша, напомнившая ему о предстоящем совещании. Зеленоватый вершитель судеб, оторопело косясь на меня, неуклюже засеменил к выходу, я же, почти рыдая от смеха, откинулась на спинку кресла.

Разумеется, впоследствии разведка донесла, что никакого кина, конечно же, не было, а весь этот, с позволения сказать, кастинг затеян был чешуйчатым товарищем с единственной целью – разводить падких на большие обещания, юных и сговорчивых студенток театральных вузов на вечерок в компании Варана и еще парочки его террариумных собратьев. Так что я, можно сказать, проявила в тот раз дьявольскую проницательность и дальновидность. Ом, дамы и господа, полный ом.

* * *

Как видите, актерство и в самом деле занятие своеобразное. И в такие моменты, как сегодня, я не перестаю задаваться вопросом: что толкнуло меня к этому выбору? Каким неожиданным зигзагом судьбы меня занесло в нее, закрутило и выплеснуло отхлынувшей волной в душный закуток гримвагена, из которого я в данный момент и созерцаю окружающий мир, попутно вспоминая былые, зачастую исполненные черного юмора пополам с трагедийным пафосом самой высшей пробы истории? Иначе говоря: как все начиналось?

Маэстро

Не последнюю роль в этом сыграла моя первая невообразимо чудесная любовь – прекрасный модельер, стилист, а ныне почти что поп-звезда и бессменный ведущий многих популярных ток-шоу. Что греха таить – самая настоящая «звезда в шоке».

Мне было пятнадцать, когда я познакомилась с Ним. Немногим раньше я видела его нагламуренный силуэт в блестящей кожаной косухе от тогда еще живого Великого Джанни по телевизору. Меня поразили его глаза цвета льда: смотришь в них, и сердце падает – ух! – словно за этими зрачками бездонная пропасть.

И вот однажды я явилась к нему на кастинг. Да, слово это уже тогда было знакомо мне – ученице девятого класса вечерней школы для особо одаренных. Вокруг трепались, поминутно заливаясь звонким хохотом, уже примелькавшиеся на показах высоченно-высушенные старлетки, я же, терзаемая пышно цветущими подростковыми комплексами, жалась к стене, во все глаза глядя на раскрывающийся передо мной волшебный мир. Я стеснялась своего слишком уж наивного, слишком девчачьего платья и поношенных туфель на плоской подошве. Однако старательно выдвигала вперед подбородок и хмурила брови, надеясь создать образ гордой и неприступной незнакомки, на деле же, должно быть, выглядела угрюмым недорослем.

И вдруг Он появился в дверях VIP-зала. Невозможно худой, безупречно элегантный, красивый какой-то электрической красотой…

Плохо помню, что было дальше. Кажется, мне дали платье из его последней коллекции, попросили пройтись. Я неловко повернулась, шикарный наряд с меня свалился, разумеется, я прикрылась руками – образец целомудрия. Постановщик шоу сказал: «Вот так она и на показе сделает!» Но на подиум я почему-то попала. И не просто рядовой моделью, а в качестве невесты – отдельного, самого пафосного выхода. Чуть позже началась подготовка к шоу – репетиции, запах косметики и лака для волос. И везде Он.

Потом был показ. Ничего более впечатляющего я не видела за всю свою недолгую жизнь: белый сверкающий свет, музыка, напряженная тишина в зрительном зале и мощный, нарастающий гул аплодисментов в финале.

В конце банкета, когда я уже собиралась уходить, Он вдруг подошел ко мне и взял за руку. Его рука – маленькая, почти женская, ладонь нежная и чуть розовая, тонкие пальцы, ногти с едва заметным, но тщательным маникюром… Я подняла глаза, и Он, вероятно, все прочитал на моем ошалевшем от любви лице.

– Тебе что, уже пора?

Меня как будто ударили в солнечное сплетение, и я пробормотала:

– Да, мне далеко ехать…

– Ничего, у меня шофер. Пойдем…

Мы оказались на заднем сиденье его черного BMW. Я на банкете успела выпить бокал шампанского и опьянеть, а теперь еще и от волнения болтала всякую ерунду, но внутри все сжималось от страха – куда Он меня везет? К себе? Неужели сейчас свершится мое грехопадение – и с кем, с этим прекрасным утонченным принцем, мужчиной мечты с лицом юного эльфа?

Он сидел, отвернувшись к окну. Я видела только накрахмаленный воротник рубашки, бриллиантовую серьгу в ухе, светлые волосы.

– И черная шляпа с вуалью… – начала я.

Он резко обернулся, придвинулся ко мне. Я запрокинула голову и закрыла глаза, ожидая страстного поцелуя, которого, разумеется, не последовало. Выждав несколько мгновений, я выдохнула, едва не плача от разочарования:

– …мне тоже очень понравилась.

А Он посмотрел на меня и рассмеялся. Потом окинул оценивающим взглядом:

– Какая ты тощая, все кости видно. Как уличный мальчишка. А давай тебе волосы коротко острижем, а? Будешь мой мальчик-паж…

Что ж, я была согласна и на это.

Я была сумасшедше счастлива тем холодным летом.

Однажды Он пошутил:

– Ты испортишь мне репутацию. Подумают, что ты мой внебрачный ребенок.

– А ты скажи…

– Что сказать, что ты – мой недавно переболевший тифом племянник?

– Что я твой телохранитель.

А я и была чем-то средним между моделью и телохранителем. Я собирала все выходившие о нем статьи, отсматривала все посвященные ему телепередачи. И не было предела моему восторгу, когда в одном из интервью Он сказал: «Я нашел новую музу. Смотрю на нее, и идеи сами рождаются в голове. Думаю, моя новая коллекция будет посвящена ей». И после этих его слов мои акции резко подскочили, на меня посыпались приглашения по работе, лицо мое, тщательно разукрашенное лучшими визажистами, глядело со страниц журналов, с экранов телевизоров. Что ж, в этом надо отдать ему должное: как бы там ни сложились наши отношения после, стартовый выстрел в начале моего до сих пор продолжающегося забега дал именно Он.

Я очень любила тогда то, что Он собой представлял. Любила до такой степени, что готова была целыми днями возиться с его приемным сыном, вытащенным из затерянного в иркутских лесах Дома малютки, который то и дело принимался мычать, как теленок, потерявший мать-корову. Это было типично детдомовское дитя: увидев бутылку новомодной тогда газировки, выпивал ее залпом, так, на всякий случай, чтобы не чувствовать голода. Тогда я сама была как дитя привязана к матери моего любимого, шлялась с ней по магазинам, неумело помогала по хозяйству, наивная душа.

Мне казалось, что так нужно и так правильно. И что меня за мое исключительное самопожертвование обязательно полюбят. Вернее, во мне самой было столько любви и чистосердечного желания ею поделиться, что я бросалась исполнять любую прихоть, любой каприз, искренне считая, что меня, такую хорошую и преданную, оценят. Я старательно не замечала, как ему удобно пользоваться моими услугами и в то же время при любом удобном случае высмеивать мои благородные порывы.

В оправдание себе могу сказать, что на момент нашей судьбоносной встречи я была совсем Лолита, к тому же влюблена как дикая кошка, которую пригрели добрые люди. До этого я в основном видела тупые обкуренные рожи своих сверстников (тогда как раз начало потихоньку утилизироваться поколение, выросшее под лозунгом «Мир-Дружба-Жвачка») да кучу учебников, с которыми я водила искреннюю дружбу. С родными-то я дружбы не водила сызмальства, а именно, после смерти обожаемого деда.

Как же я могла не полюбить этого веселого и на тот момент крайне талантливого деспота? Конечно, я полюбила его искренне и вместе с ним весь мир, который он мне приоткрыл. И надсадно страдала от недопонятости и невозможности моей к нему любви. От первого в своей жизни одиночества. Тогда мне еще невдомек было, что в любви человек всегда одинок. Что одиночество – это заразная и очень привязчивая болезнь, подцепив которую единожды, ты почти наверняка обречен страдать ею хронически, таскать на себе как отметину, без надежды избавиться. Нет, тогда я этого еще не знала.

Шло время, дни сменяли друг друга, яркие, как цветные стекла в калейдоскопе. Со временем Он начал тоже нуждаться во мне. Иногда все окружающее нас уходило куда-то далеко, и мы оставались вдвоем.

Однажды перед съемкой для какой-то передачи мы почти час провели, выбирая удачный ракурс. Он усаживался то на диван, то на кресло, меня просил встать напротив и оценить, с какой точки он лучше выглядит.

– Ты везде хорошо выглядишь, – убеждала его я.

– Ты мне льстишь. Я же просил серьезно ответить! – Он почти кричал.

– Ну здесь! – Я указала на низкое кресло.

– Действительно, тут свет лучше падает, – задумчиво протянул Он, потом настороженно спросил: – Я тут моложе?

Прошло несколько месяцев. А потом я познакомилась с Виталиком. Он должен был участвовать в предстоящем показе новой коллекции. Необыкновенно красивый, почти Есенин – пшеничного цвета кудри, голубые глаза, тонкая фигура. Юный полубог семнадцати лет.

Он был новенький у нас и ничего не знал обо мне. Поэтому, наверное, однажды после примерки пригласил в кафе. Я согласилась…

Мы пили какао, наблюдали за посетителями, толкали друг друга локтями и безудержно смеялись. Мне было удивительно легко с Виталиком. Я уже и забыла, что так бывает…

В день показа я приехала к Нему рано утром. Нужно было за всем проследить.

Дом на Тверской, высокий, каменный, весь фасад в мемориальных досках, как будто при строительстве материала не хватило. А со двора сразу видно, в каких квартирах еще остались прежние жильцы (облупленные рамы, тусклые занавески, тряпье, развешанное на балконе), а где уже оборудовано элитное жилье (стеклопакеты, кондиционеры и авторский дизайн квартир).

На лифте еще старой конструкции, с открывающейся дверью, но уже отремонтированном по новой моде, украшенном зеркалами и электронным табло, я поднялась к Нему домой. Он вышел из спальни, весь помятый, взлохмаченный, неумытый. Прошлепал босиком в кухню и вернулся, жуя холодную котлету. Спросил, как лучше уложить волосы – как на праздновании дня рождения или как на показе в «Метрополе». Я что-то ответила, не помню.

Телефон разрывался, я отвечала на звонки: что-то не было готово, часть платьев не туда отвезли. И тут из спальни, смущаясь и трогательно кутаясь в Его халат, выплыл Виталик.

И я вдруг закричала, заорала в телефон:

– Что значит «не готово»? Вы в своем уме? Как вы можете!

Я швырнула трубку и услышала, как Он гаркнул из кабинета:

– Эй, накапайте ей валерьянки! Мне только истерики сегодня не хватало!

Мое открытие тогда потрясло меня, перевернуло душу. Я никак не могла поверить, наивная, что мой недоступный неземной принц оказался пошлым любителем смазливых мальчиков-моделей. Моя прекрасная девически-розовая любовь сделалась вдруг грязным фарсом, сальным анекдотом. Я мучилась, наблюдая за Ним исподтишка, все пытаясь найти опровержение. И, конечно, не находила.

Но все имеет свой конец. Наша история закончилась премерзкой осенней ночью. Был очередной показ, потом банкет. Я очень устала за этот день, а может быть, за все эти изматывающие месяцы, и сидела теперь в каком-то оцепенении. Он стоял у окна с высокой девушкой, очевидной анорексичкой (это явление тогда только набирало свои обороты), дочерью известного бизнесмена, заглядывал ей в глаза и убирал с ее лица волосы своей красивой рукой. Я знала, что он специально встал так, чтобы прямой свет не падал на лицо: это позволяло ему выглядеть в глазах собеседницы юным неземным созданием, бестелесным сказочным эльфом с безупречно гладкой кожей. Я знала также, что эта девушка очень нужна ему, а точнее, нужны деньги ее состоятельного отца. В последние месяцы он не раз говорил, что ему все надоело, пора подыскать богатую жену и уйти на покой. Я думала, что он шутит, эпатирует публику. Но вот теперь он стоял рядом с ней, совсем юной, почти моей ровесницей, что-то говорил, не отрывая взгляда от платиновой пантеры на ее цыплячьей шее… О, он наверняка уже представлял себе заголовки газет: «Свадьба месяца», «Самая красивая пара столицы».

«Клоун! – вдруг поняла я. – Стареющий клоун, вылепивший себя из чужих гримас, жестов и фраз. Ненастоящий… почти что неживой…»

Я подошла к нему попрощаться. Мы пожали друг другу руки.

– Ты все еще здесь? Дай я тебя поцелую в щечку. Созвонимся, ладно? – И он отвернулся.

И тогда я поняла – все, продолжения не будет, кончено.

Я бежала по Красной площади, стук каблуков отдавался в висках. Холодные октябрьские звезды подмигивали мне с неба. Медный предрассветный сумрак провожал меня. Город молодости… жестокий город. И вдруг я всей кожей почувствовала, как мгла рассеивается и становится легко, как в детстве. Я ушла.

…Сейчас я уверена, что он все же женился бы на мне, я бы вынудила его это сделать своей непробиваемой безропотностью и обожанием. Впрочем, он и до сих пор один из самых любимых мною литературных уже теперь персонажей, и говорить о нем плохо не хотелось бы.

Другое дело, что я вовсе не желаю встретиться с ним и поинтересоваться: а что ты, собственно, почувствовал, когда я тебя оставила, такого всесильного и блистательного, не дав тебе возможности превратить себя в твою убогую тень? Как ты себя ощущал, о сиятельный Сергей, когда тебя оставила 18-летняя соплячка, в любви и верности которой ты был настолько уверен, что не озаботился даже тем, как она среди бандитской ночи середины 90-х доберется домой, не имея ни рубля на такси? Как ты вообще стал жить без меня, когда я собственными руками изменила проклевывавшуюся и понятную нашу общую судьбу?

Разумеется, все эти слезливые дела забылись. И уже через пару лет я стремглав бежала по верхнему этажу «Атриума», спинным мозгом чувствуя его взгляд и искреннее желание поговорить по душам…

Переболев сумасшедшей юношеской привязанностью, с модельным бизнесом я тогда завязала и, пребывая в раздумьях, куда направить свои стопы, почти случайно выбрала Всероссийский институт кинематографии. Вероятно, это решение пришло потому, что, уже попробовав свои силы на подиуме и перед фотокамерами, я поняла, что бесконечно примерять на себя чужие образы, проживать за день множество других жизней получается у меня лучше всего. К тому же, отравленная атмосферой больших светских тусовок, мельтешением вокруг творческих личностей самых разных мастей и направлений, я подсела на это, как героиновый наркоман, и уже не могла без этого жить.