Читать книгу "Идеальные любовники"

Бродяжья судьба

Движущаяся дорожка в аэропорту Бен-Гуриона. За огромным окном бесконечное небо и древняя как мир земля. Farewell, Israel… goodbye, my shining love. Каждый раз, покидая тебя, я оставляю здесь часть своей души. Будто имею некую тайную привязанность к тебе, будто нашла тебя наконец среди песков обезвоженной пустыни. Искала всю жизнь и снова потеряла…

…О, не верьте тем, кто утверждает, что все возможно пережить, забыть, восстать, как птица Феникс из пепла. Есть кое-что, о чем забыть нельзя, что будет тревожить ночами, приходить размытыми лунными образами и манить за собой в далекое, не подлежащее восстановлению прошлое. И придется следовать за ними, за этими беспокойными видениями, искать какой-то выход, пытаясь избавиться от назойливых воспоминаний, снова и снова возвращаться туда, где давно потерялся след любви. Но как многие тысячелетия назад, по-прежнему блестит на солнце зеркало неподвижного Мертвого моря и на восходе горят оранжевым огнем безжизненные и древние горы Синая.

…Увидев Руслана на проклятом унылом мероприятии, куда меня почти случайно занесло, я как будто снова оказалась там, на древней выжженной земле. Будто перенеслась на много лет назад и ощутила запах моря и пряностей и легкое прикосновение солнечных лучей к сомкнутым векам.

…Все растворилось – ни взгляда, ни шороха, испепеляющий целеустремленный зной. И знаешь, знаешь наверняка, что так будет всегда, и только омут памяти затягивает и не дает покоя… Дождь так и не пошел. Снова выглянуло настырное, безжалостное солнце. Марево рассеялось, обнажив черты далеких оранжевых скал. Я тебя забуду. Я не забуду тебя никогда.

…Нет, простые человеческие радости всегда были мне чужды. Я никогда не желала семьи, надежного мужского плеча, субботних обедов с общими родственниками, раза два в год рейдов в ресторан, обязательно заканчивающихся чьей-то блевотиной в сортире… Никогда не любила и не знала я детей – я им нравилась, они мне нет. Вне зависимости от возраста и социального положения их родителей.

От навязанного псевдопраздничного общения я уставала гораздо больше, чем от своего действительного труда. И всегда, всегда старалась как можно быстрее замести следы любого сходняка, состоявшего более чем из трех человек. Посему я и называю себя патологической лгуньей без всяческих прикрас.

По правде говоря, в какой-то момент строить из себя компанейскую овцу из общего стойла мне резко надоедало, и вот тогда… Тогда и наступал самый запредельный момент, к которому я стремилась изначально, – полный, феерический разрыв без объяснений и взаимных обвинений, а в самых жгучих случаях безобидный иллюзионист уступал коварному и злому Карабасу-Барабасу, который, глумливо ухмыляясь, указывал ничего не подозревающим куклам на их место, а также на невозможность существования без нового, уже идущего будто на смену кукловода.

Затем происходило всегда одно и то же: я опускалась на самое дно депрессии, мучилась, каялась, всегда порывалась позвонить и извиниться, но… Этого почему-то никогда не происходило, по всей видимости, та тонкая нить, которая изначально некрепко, но все же связывала меня с временным спутником жизни, рвалась в тот момент, когда из меня буром пер Карабас-Барабас…

«Ничтожный я человек» – эти золотые слова замечательного классика были навсегда высечены в темном углу пещеры моего подсознания, поэтому я всегда радостно соглашалась с выводами некоторых людей о моей двуличности и прочих нелицеприятных качествах.

И я даже была в некотором роде счастлива, ибо оковы падали, я снова была одинока и свободна, одинока и свободна! А между тем нельзя сказать, что меня не любили в детстве и намеренно воспитывали подобное монструозное создание, особенно дед, до семи лет я проездила у него на закорках, указывая путь тонкой детской ручонкой. И, уже будучи рослой кобылушкой, по-прежнему норовила вскарабкаться на плечи буквально каждому моему спутнику. Мало того, мне это безнаказанно позволялось, что приводило меня в умиление – ну надо же, еще один так и не понял, кого он спрятал за спину!

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в моей жизни совсем уж отсутствовали близкие люди, закадычные друзья и верные подруги. Нет, временами действительно находились родственные души, к которым я по-настоящему привязывалась. Правда, складывалось все, как водится, весьма своеобразно.

Сага о дружбе

Мы отправились с ней, с моей ближайшей подругой, в одну замечательную восточную страну. Страну, славящуюся тем, что до сих пор там можно было встретить женщин, полностью экипированных в черное. Страну, куда так любят ездить наши туристы за всяческим скарбом, а потом тащить его через таможню, краснея от напряжения.

И вот как раз туда-то мы и направились, влекомые предложением одного местного, но с европейскими корнями магната, предвкушая сказочный отдых, который он нам сулил. То есть цель поездки, с одной стороны, была самая деловая: выяснить, серьезны ли его намерения относительно вкладывания денег в наш телевизионный проект, а с другой – романтическая: отдохнуть и наплаваться вдоволь. Наше деловое предложение включало в себя все те же барханы, пальмы, женщин в черном. То есть в сценарии, который мы хотели протолкнуть, все это было. И мы с моей подругой на самом деле вознамерились заделаться продюсерами. Нам надоела наша неспокойная и непрогнозируемая актерская жизнь. Хотелось перебраться на качественно другой уровень, тоже окружить себя земными благами. Надоело трястись в метро. Это ведь только в сказках принцессы ездят на джипах, а на деле тихо и злобно подпрыгивают на ухабах в маршрутках, давятся в час пик в подземке, и мало кто может узнать в хмурых безликих особах тех, кого видели вчера по телевизору. И вот, влекомые интересными перспективами, мы приземлились в отлаченном, сверкающем чистотой и богатством аэропорту.

Я, признаться, всегда верила в дружбу. В то, что людей могут связывать не только меркантильные интересы. Мало того, я верила в возможность женской дружбы, и всю мою жизнь меня окружали близкие и преданные подруги, иногда, правда, исчезавшие в неизвестном направлении. Это происходило одновременно с появлением нового мужчины, свадьбой, рождением ребенка. Иногда новый мужчина был так богат, что не до меня становилось той, которая еще недавно делилась со мной всеми сокровенными тайнами. И она растворялась где-то вдали, сверкнув напоследок босоножкой от Маноло Бланик. Я всегда очень тяжело это переживала. Я не понимала, как это вообще возможно – сегодня ты самый лучший и важный человек, а завтра уже оставлена за ненадобностью. Но я не унывала. В моей жизни появлялись новые дружбы, иногда и с мужчинами, в основном с теми, которые остались в наследство от института. В общем, сложно, наверное, поверить в искренность отношений между актрисами, например, в то, что им нечего делить, в отсутствие борьбы амбиций и так далее. Но именно такие отношения были между нами, между мной и моей подругой, на тот момент, когда мы с Натальей ждали в аэропорту нашего арабского мецената.

Потом мы ехали в его просторном лимузине и наблюдали однообразный пейзаж за окном: верблюды, пустыня, барханы, перемежающиеся острыми шпилями небоскребов.

Восточный меценат почему-то не спешил обговаривать с нами условия контракта. Мы настаивали и наконец получили от него приглашение покататься на его яхте и обсудить там все вопросы, совместив приятное с полезным. Прибыв на яхту, мы спустились в каюту и приготовились излагать суть нашего делового предложения. Тут дверь отворилась, и на пороге появился наш приятель, абсолютно голый. Нагота его выглядела жалко, а заостренные кверху уши торчали в разные стороны. Мы завизжали, повскакивали с диванов и попытались удрать. Однако пылкий соблазнитель теснил нас от дверей, глухо урча что-то вроде:

– Зайчики мои! Черная и белая! Не бойтесь, нам будет так хорошо вместе.

Наташке удалось все-таки ударить его тонким каблуком по лодыжке. Буйноволосатый сатир, охнув, отпрянул, и мы выскочили на залитую солнцем палубу.

– Девочки, зачем вы так? – причитал он, выползая за нами следом. – Не думайте, я ради любви готов на все. Будут вам и контракт, и деньги…

Наталья отвела меня в сторону и прошептала:

– Отойди! Сейчас я устрою ему феерический оргазм.

Откуда было знать нашему маленькому гиганту арабского секса о том, что Наталья была некогда женой каскадера, который был тогда молод и весел и от горячего каскадерского сердца посоветовал влюбленной девушке пройти курс тренировок. Наталья так и не успела продемонстрировать мужу свое мастерство, потому что в первые месяцы они не вылезали из постели, а потом он сорвался на съемках со скалы.

Она застыла у борта и призывно протянула руки к приближавшемуся растлителю самых неприступных на свете актрис. Тот осклабился и попер на нее буром. Наталья ловко подсекла его ногой и с победным криком сопроводила в море.

Подержав нахала в воде некоторое время, мы сдались на мольбы не оставлять его на корм рыбам и помогли взобраться на яхту. Взамен потребовали доставить нас обратно в отель без всяких грязных инсинуаций. Яхтовладелец выполнил обещание, обиженно попрощался с нами на берегу и исчез. Пропал с концами.

Поначалу мы радовались. Однако продолжалось наше счастье недолго, ровно до дня отъезда, того дня, когда сладко улыбающийся портье предъявил нам четырехзначный счет за номера в отеле. Мы начали было протестовать, заявляя, что мы гости важного местного деятеля, что он нас пригласил и оплатил номера заранее. Однако вызванный для переговоров менеджер попытался донести до нас, что названный нами субъект действительно забронировал номера, объяснив, что мы заплатим при выезде. Что он, помимо прочего, арендовал у отеля на сутки суперсовременную яхту, опять-таки попросив включить эту услугу в наш счет. Что, если мы откажемся платить, он вынужден будет вызвать полицию, которая непременно препроводит нас в местную долговую тюрьму, где мы и проведем остаток дней, если только какая-нибудь добрая душа не согласится выкупить нас…

Я совершенно потерялась от всех этих неминуемых кар и готова была уже сдаться полиции, ехать в тюрьму, и будь что будет. Вдобавок именно в этот день на меня напал какой-то неизвестный вирус арабского гриппа. Перед глазами все плыло – и портье за стойкой двоился и даже троился.

Но Наталью ничто не могло сломить. Ведь талантливый человек талантлив во всем! Оценив ситуацию и подхватив меня под руку, она двинулась к выходу. Подметая пол своей белой хламидой, нам наперерез кинулся портье.

– Слушай, дорогой, ду ю спик инглиш, мистер, йес? – начала наступать Наталья. – Мы сейчас гоу то ломбард. Ты понял – ломард, ты, чучело! И вернемся с деньгами, кам бэк с баблом. Понял, йес?

Араб отступил. Наталья умудрилась за считаные часы найти в окрестностях ювелирную лавку, куда мы и отнесли все наши золотые украшения, включая обручальное кольцо, оставшееся мне от моего недолгого замужества с золотопромышленником. Там же, в лавке, остался и подаренный Наталье погибшим мужем золотой кулон с бриллиантами, с которым она не расставалась никогда. Этот кулон и решил нашу судьбу. Конечно, Наталья могла бы этого не делать, и когда-нибудь наши близкие вытащили бы нас из Арабии. Но, приложив ладонь к моему горячему лбу и мгновенно сделав вывод, что вынужденное пребывание здесь обернется для меня самыми неприятными последствиями, Наталья сняла кулон с шеи. Сделать это ей было, наверное, тяжело, память о муже была очень дорога ей…

В общем, кое-как мы наскребли нужную сумму, расплатились с отелем и отправились в аэропорт. Денег на такси у нас, конечно, не осталось, и мы несколько часов тряслись в дребезжащем автобусе под удивленными взглядами случайных попутчиков – женщин в чадрах и темнобородых важных мужчин.

Дорогой Наталья вещала:

– Ну вот все и закончилось. Бабло побеждает зло! Но каков красавец-то оказался, а? В Москве расскажем, засмеют. – И она заливисто хохотала.

Через час мы были в аэропорту, а через пять часов ступили на родную землю.

Самое удивительное, самое странное и немыслимое, а может, напротив, самое естественное и реальное, что всего через пару лет после нашего дружеского альянса мы с Натальей по самому пошлому поводу разругались до мальчиков кровавых в глазах. Хитросплетения женской дружбы, извечная сущность коварного Адамова ребра.

И так всегда, люди мелькают, сменяют друг друга, оставляя за собой лишь обрывочные воспоминания, яркие, блестящие и пустые, словно конфетные фантики. И остается лишь грезить о них наяву, сидя в гримвагене и наблюдая, как за окном мечутся осветители, устанавливающие кинофло.

О снах

Хочу все-таки извиниться. Разумеется, все это я пишу не просто так, графоманского порыва ради, вне всякого сомнения, я имею определенную цель.

Большую роль в моей жизни всегда играли сны. Поразительно воздействие их на мою острую интуицию. Более всего я доверяю им, гораздо больше собственного трезвого ума или расчета. Во сне мне приходят совершенно правильные решения, казалось бы, неразрешимых проблем или даже образы людей, которые попытались или попытаются эти проблемы сотворить.

Однажды во сне пришел ко мне один человек, некогда близкий мой друг, впоследствии зверски убитый. Человека этого я в прямом смысле слова обожала и втайне от себя самой жалела, что мне он не достанется ни в каком виде и никогда. Думаю, именно в ночь его убийства я разом повзрослела и осознала, что с детством покончено раз и навсегда, ведь детство – сказочная страна, где никто не умирает.

И вот он пришел ко мне во сне и уверял, что не умер и что мне надо обязательно его навестить. Навещать его я пошла на Даниловское кладбище, еле отыскав могилу. И там, размазывая хлынувшие потоком по загримированному лицу слезы, поняла одно: он позвал меня не просто так. Он благословил меня на будущее творчество. Ведь он сам был замечательный писатель. Я его услышала. И первая моя книга целиком и полностью посвящена ему.

Он был доктором, пластическим хирургом. Есть в этой профессии что-то дьявольское – корректировщики божьего замысла, творцы идеально прекрасных гомункулов. Я, если говорить пафосно и красиво, взялась за перо и принялась за любимое дело – лгать, мистифицировать, сочинять и додумывать. И впоследствии мне уже трудно было понять, где кончается реальный, ушедший уже человек и начинается выдуманный персонаж – пластический хирург, запутавшийся в жизни, терзаемый кошмарами об атаках сотворенных его рукой клонов, где кончаются монологи моей героини и начинаются мои собственные воспоминания.

О докторе

Я пила отвратительный казенный кофе и понимала – вот и все. Случилось наконец то, чего я так долго боялась и наверняка ждала, как, видимо, приговоренный к высшей мере ждет своего часа, чтобы отмучиться и уснуть на веки вечные. Ибо самая безжалостная, самая растянутая во времени кара – это ожидание.

Но! Именно такое ожидание, когда, друзья мои, о милосердии не идет и речи. Хотелось закрыть глаза и с треском, кружась и переворачиваясь в воздухе, провалиться куда-нибудь, где нет и никогда не было иссушающего одиночества, где ничего не знают о боли потерь. Да и не все ли равно, где это место? Главное – там не страшно, не больно, не одиноко. Просто потому, что там ничего нет. Абсолютная, великая пустота. И покой.

Верите ли вы, что некоторые разлуки разбивают сердце и уже не собрать его по частям? И напрасно, совершенно напрасно, кто-то, засучив рукава и прикусив от усердия язык, примется склеивать, отогревать эти черепки. А может, вы верите в то, что потерянное сегодня, растраченное, раздаренное просто так можно вернуть завтра?

Нет, друзья мои, ничего вернуть никогда нельзя. Нежность сегодняшнего дня уже не подкрадется внезапно завтра, уже не захочется так же счастливо смеяться, любить, держать кого-то за руку. Самый пошлейший самообман – думать, что мы в силах что-либо вернуть.

Я забралась в кровать, пытаясь призвать на помощь сон и таким образом, погрузившись в химические грезы, избавиться от тяги к саморазрушению. Встать в очередь за другой судьбой хотя бы во сне, увидеть какие-нибудь небывалые пейзажи, города и страны, жителей их, вечно счастливых, вечно радостных, как первоклассники, спешащие в школу первого сентября.

Умереть. Уснуть…

Голова обессиленно опустилась на подушку, но сон все не шел, я бредила наяву, однако понимала, что все еще здесь, в своей спальне. Узкая полоска, исходящая от двери, освещала тумбочку со снотворным и изголовье кровати. Вскоре перед глазами поплыли круги: синие, зеленые, оранжевые.

Я оказалась в хорошо знакомом мне помещении и ощутила прохладную поверхность операционного стола. Некто очень близкий, но совершенно недосягаемый дотрагивался до моего лица скальпелем. Он что-то объяснял мне, повелитель залитой белым светом операционной, что-то милое, про детей, а я отвечала ему невпопад: мол, хочу сразу троих. Он смеялся, но все-таки продолжал манипуляции с моим лицом. Я недоумевала: зачем я здесь, как и для чего оказалась в этой пропахшей хлороформом комнате? А человек со скальпелем в руках неожиданно серьезно произнес:

– Ну как же, крошка, ты же хотела стать идеальной? Ты называла это самым главным желанием – ты это помнишь?

И это фамильярное «крошка», и выражение его глаз тревожили меня. Отчего-то стало тоскливо, будто я забыла первую фразу в монологе и вспомнила ее, только удалившись за кулисы. Мне было необходимо сказать нечто важное, и, несмотря на то что весь антураж операционной таил в себе опасность, я не боялась. Мне не было страшно.

И вот свет, предельно точно освещавший все хирургическое действо, погас, и меня собрались увозить на специально заготовленной каталке. Я попробовала протянуть к стремительно покидавшему меня мужчине в маске руки, дотронуться до него. Но свинцовая тяжесть не позволила сделать ни одного движения. Я знала, что обязана что-то сказать ему, что-то объяснить. Стало трудно дышать, некое знание переполняло меня.

Я понимала, что степень моей привязанности к мужчине в маске так велика, что, не поделившись ею с ним немедленно, я могу умереть, самоликвидироваться, перестать существовать как данность. Он же мельком кивнул мне:

– Успокойся. Это наркоз.

И ушел. Я осталась одна. Острая печаль поселилась в сердце. Я балансировала на грани невозможного. Казалось, еще доля секунды – и я вылечу из своего безжизненного тела и понесусь ввысь, и все будет уже неважно, окружающее меня потеряет свои привычные очертания. Неважно.

Вдруг вся операционная, каталка, огромные лампы завертелись, словно адская карусель, и меня мощным потоком вынесло в пустынный бесконечно длинный коридор.

Долгое время я лежала на полу без движения. Страшная, нечеловеческая тоска обожгла, отравила мои вены самым опасным и быстродействующим ядом из всех придуманных. Ядом беспросветной скорби, скорби по прожитой радости. Хотелось одного – застыть здесь навечно. На холодном кафельном полу.

Неимоверным усилием я заставила себя подняться. Сначала на колени, затем, опираясь плечом о стенку, и во весь рост.

Я брела мимо множества запертых дверей. Ни одну из них открывать не хотелось. Меня манил выход, мерцающий в самом конце. Я шла, уговаривая саму себя продолжать движение, и наконец побежала, рассекая руками воздух. Я чувствовала, что бегу неправдоподобно быстро и никакое живое существо, будь то человек или зверь, не в силах догнать меня.

Свет, манящий вдалеке, наступил неожиданно, заполнив собой все пространство, стал плотным и окутал мое тело невидимым покровом. Я парила в воздухе и делалась такой счастливой, как никогда в жизни. В эту яркую, ласкающую пустоту и выкрикнула:

– Прости-и-и!

Так и не поняв, к кому обращаюсь. Все мое существо наполнилось бесконечной, непереносимой любовью, и я еще раз крикнула изо всех сил:

– Люблю!

Крик мой несколько раз на все лады повторило эхо:

– Люблю! Люблю! Люблю!

Я умерла.

Сев на постели, я обнаружила, что по лицу текут слезы. «Неужели это такая любовь?» – с удивлением осознала я.

Ведь он ушел, привидевшийся человек. Оставил после себя больничный запах, еле слышный аромат Eternity. Холодный диск луны за окном. Ни одного слова на прощание, ни одного жеста, ни одного взгляда. Безысходность.

Запомнил ли он меня? Нет, не ту, которую можно увидеть в телевизоре почти каждый вечер, а другую – без грима, с синяками под глазами. Просящую, умоляющую… О чем, о чем? Зовущую куда-то, верящую в чудо, так и не сумевшую справиться со своей привязанностью… Запомнил ли? О не ведающий тоски, ты, навсегда лишивший меня взгляда измученных бессонницей глаз, своих рук, которыми, наверное, так легко и радостно поднимать новорожденное дитя! Неужели, неужели это все со мной? Нет ответа. Тишина. Он ушел.

Нет более пошлого и изъезженного материала, чем отношения между сгорающей от любви пациенткой и ее добрым и всесильным, как господь бог, лечащим врачом. Однако что поделать, мне не удалось избежать сей незавидной участи. Тем более что на момент трагической гибели моего старого друга я повстречала другого доктора, разумеется, пластического хирурга, и эта дуальность, подобное зеркальное переплетение произвело в моей изнывающей от скуки душе мощнейший взрыв и подтолкнуло к письменному столу, заставило научиться пользоваться компьютером и снова вспомнить о профессии, о которой я мечтала с детства.

К слову, мы с моим пластиком совсем недавно встретились. И вот что интересно. Он больше не произвел на меня того впечатления – никаких таких всполохов света, никаких потаенных серебряных нитей. Ничего подобного. Мужик как мужик. Слегка нервозный, по всей видимости, сильно пьющий. Усталый и не слишком-то обходительный. Или это я уже прожила тысячи жизней с той поры, как первый раз окунулась в бездонную голубую лазурь его глаз?

…Что ж, подведем неутешительные итоги моего сегодняшнего глубинного самоанализа. Итак, мне удалось приблизиться к собственному идеалу – путем долгого и кропотливого труда я избавилась от всяческих друзей-подруг, а вместе с тем от невообразимого количества сплетен и интриг, которые, как известно, разъедают душу хлеще раствора соляной кислоты. А уж сколько обиженных, обескураженных мужчин – Обещальцев с большой буквы – было закопано мной на обочине тех дорог, где я бродила, хохочущая, легкая, по виду доступная и всегда и всем что-то сулящая.

Между прочим, меня крайне интересовал этот дурной вопрос, который так часто мне задавали: а любишь ли ты меня? Нет, вот скажи, признайся, еще хуже – поклянись, что любишь… Спрашивается, зачем? Зачем вынуждать лгать, когда ведь и самому или самим должно быть ясно, что невозможно полюбить всех и сразу и что, если молодая дама определенной внешности и устремлений до сих пор не обзавелась прочным и суровым тылом, а также бонусом к нему в виде двух-трех карапузов, значит, она может любить только одного человека! Именно! Себя…

Итак, я приблизилась к идеалу собственной жизни. Я была абсолютно одинока, абсолютно счастлива, я бродила по свету, как известный путешественник Конюхов, бороздила моря и океаны, ни в чем себе не отказывала, моментально забывая лица своих сотрапезников, сопостельников, собутыльников. При этом везде чувствуя себя своей и легко приспосабливаясь к любому новому предложенному жизнью варианту существования. Вот так я и жила, собственными руками вылепив себе идеальный мирок.

Так постепенно, день за днем, утекают годы, заря сменяет зарю, звезда с звездою говорит, мелкие и бессмысленные проблемки поглощают нас с головой, скука, рыночная толкотня, невысказанные претензии, зависть, злоба, обиды, каждодневный, унижающий человеческое достоинство цирк семейных отношений, где все мы выступаем в роли злобных, жалких клоунов попеременно.

А между тем для каждого из нас где-то на лестнице застыл некий светлый (не черный ли?) человек, как памятник самому себе, с телефоном в руке… у каждого из нас есть, образно говоря, гвоздь в голове, который свербит и ноет, напоминая, что в жизни было нечто такое, что ни в какое сравнение не идет с нынешней затянувшейся клоунадой.

И тогда, тогда-то мы и начинаем кидать разгневанные обвинения самому главному кукловоду: за что же ты так со мной, господи, за что?

Что же делать и кто виноват, и самое главное – как все это вытерпеть до конца, как дойти и не исчезнуть как мыслящее существо? Ибо наши стенания на тему: как же так, я бы могла (мог) быть так счастлива и почему же все закончилось (а у кого и не начиналось вовсе), смысла особенного не имеют и определенного ответа не предполагают.

Помолчим лучше. Сами с собой помолчим.

Допустим же продолжение дьявольской арлекинады, откуда выхода не уготовано никому.

* * *

Я давно не люблю того, который с телефоном, и не жалею ни о чем, и не желаю ничего. Возможно, пришло мое время понять, ТАКАЯ любовь случается, когда у исстрадавшейся, иссушенной в начале пути души возникает непреодолимая потребность в любви и в отдаче себя, в истинном самопожертвовании…

И почему-то мне кажется, что, несмотря на 23-летнюю разницу в возрасте между нами, теперь я старше, матерее и обиженнее его. Только раньше хотелось любыми путями избавиться от боли. Любыми. Запить эту печаль, скрыться в гриме, уйти в работу, выйти замуж за его сына. Выискать где-нибудь дубликат, как две капли похожий на него. О, как же несчастна была я до своих 30 лет, как страдала от отсутствия равноправной любви, как хотелось мне отдавать столько же, сколько я могла бы получать взамен. Как неистово мне хотелось стать лучше всех, чтобы он заметил меня наконец и понял… Теперь нет. Все закончилось, слава богу.

Вот так я и живу: с больной, кровоточащей совестью, с кучей ошибок и ненужных дружб, предательств, обид, расставаний, «разбивающих сердца», по сути, совершенно одна. И если и тоскую о чем, то только о погибшей страшной смертью собаке Вильме да о своем бывшем… мм… родственнике, который полностью остался в прошлом, в будущее перенеся только свой литературный образ, образ навсегда возлюбленного главного героя, мужественного, сильного, смелого, великодушного, любимого и любящего. И этой вот незаметной кражи у меня никому не отобрать. Моей любви, тайных желаний, воспоминаний, неожиданных подглядываний, давно ставших литературой, и «Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю…».

Единственное за это, а вовсе не за свою «злобную двуличную» натуру, которую он себе зачем-то выдумал, я бы хотела попросить у него прощения. За кражу его жестов, его великолепного мужественного профиля, его потрясающих рук и торса римского легионера, за то, что мне никогда по-настоящему больше не заглянуть ему в глаза, за то, что он и не догадался – лучше меня вряд ли кто стал бы его понимать и принимать, за то, что мне почти силой удалось заставить себя поцеловать, и за то, что я так и не смогла забыть сладостной горечи этого поцелуя, за то, что любила весь насквозь фальшивый и дешевый, как разъеденная молью декорация к фильму, мир кино, потому что это был его мир.

Прости же меня и знай, что «там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья».

* * *

Засим довольно рефлексий. Пора тебе в строй, рабочая лошадка. Вон уже зовут на площадку. Ты теперь самодостаточна и равнодушна. И никому больше не позволишь смутить слишком дорого стоившее тебе спокойствие. Впрочем, так ведь даже и проще – пребывать в состоянии все повидавшей, все про жизнь знающей и не питающей более иллюзий премудрой черепахи Тортилы. «Я сама была такою триста лет тому назад…» И все ваши страсти, все кипения-горения мне неинтересны, все это столько раз было в моей жизни и ушло навсегда. Конечно, я прикрываю лавочку. Отныне я идеальное андрогинное существо, мисс Совершенство – равнодушная и бесполая. Мой выход, дамы и господа!

* * *

Вот так, наверное, и бывает в нормальной жизни. В среде добрых коллег и однополчан, всегда готовых поделиться ЦУ и добродушно выставить на посмешище при всей съемочной группе. Так бывает, когда все друг с другом в тесной связке и каждый глубоко по отдельности. Каждый друг другу и брат, и сват, и серый волк в овечьей шкуре.

Я училась на курсе, по окончании которого несколько человек разбрелись по сектам, а одна – самая главная героиня – сгинула в далеком монастыре. Так бывает. Все, поголовно все мы были шуты гороховые, скоморохи, ярмарочные балаганщики, и куда нас могла занести нелегкая, одному… впрочем, никому не известно.

Короче говоря, мисс Совершенство давно окончила свой долбаный вуз, видеть и знать не хотела никогда более этих седобородых кретинов, педагогов ее мастерской.

Старых «засраков», умудрявшихся ставить один и тот же спектакль на каждом курсе. Знать также не хотела и мастера, который к концу их четырехлетней канители так и не удосужился выучить имена своих учеников и называл всех по-свойски «масики мои»…

По этой самой причине – стойкой ненависти ко всей системе обучения во Всезоюзном, чтоб его, институте кинематографии – я никогда туда более не наведывалась: ни на юбилеи-торжества, ни познакомиться с режиссером – никогда. От своих пафосных однокурсников старалась держаться подальше, больше занятая собственной личной жизнью. Дух Мэрилин Монро, по всей видимости, бродил все это время где-то рядом, карикатурно наставляя на путь великого, но так и не признанного таланта… Невозможность заснуть без изрядной доли снотворного, невозможность подняться без разнообразных ободряющих средств. Мэрилин всегда была рядом. Так бывает.

Больше того, Артур Миллер тоже околачивался неподалеку, ибо никто и ничто не могло остановить моей дерзкой страсти к препарированию всех вокруг, но и себя в первую очередь. Все становились героями, и вымышленные персонажи в свою очередь наполняли реальную жизнь, сотворяясь из воздуха по образу и подобию. Балаган, чертова карусель вертелась и искрила разноцветными серными искрами.

In nomine Patris et Filii et Spiritus sancti…